Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"
Автор книги: Оксана Кабачек
сообщить о нарушении
Текущая страница: 39 (всего у книги 50 страниц)
И, как всегда у Булгакова, это не единственная тема.
Медицинская тематика как-то овеяна домашностью: «жаться, зад, уши, гола, сама, таз, икоту, кака, ушка, ват(а)». Ибо на педиатрию похоже, по лексике.
Задник ада условен, это даже не набросок, а замысел наброска: «места ив, вал, удит». Ведь и ада как места тут нет! Есть разговор о нем, в его отсутствии.
Ликвидация, по сути, ада. Демонтаж.
А почему не помечтать, хотя бы в затексте?
И медицинская тема – это лечение не только жертв (испуганных, зажатых детей), но и всех, кто присутствует в этой коммуникации. Перечислим же их: сам автор, команда Воланда, жертвы ада и читатели. И ад. Его можно и нужно, по правилам милосердия, не демонтировать, а высветлить, вылечить.
Стать ему заботливым воспитателем, родителем – «папой ада».
…Вылез Бегемот из-под дивана, и роман поскакал, вместе с найденным конем, дальше.
Конь, конёк… Конечно, прощать, воспитывать и лечить – это конёк Рая.
Роман-утопия, в затексте?
* * *
Проверим нашу версию писательской судьбы М.А. Булгакова.
«В дневниках Фаины Раневской есть поразительная мемуарная запись, в истинности которой невозможно усомниться. «Елену Сергеевну я хорошо знала, – писала Раневская. – Она сделала все, чтобы современники поняли и оценили этого гениального писателя. Она мне однажды рассказывала, что Булгаков ночью плакал, говоря ей: „Почему меня не печатают, ведь я талантливый, Леночка“».
Это «почему не печатают?» можно заменить, а точнее, к нему добавить «почему не ставят?», но главное, что в обиженном детском всхлипе – весь Булгаков последних лет своей жизни. Что ему было до того, что Гомера не печатали? Что не печатали (или мало печатали) Мандельштама, Ахматову, Клюева, Платонова, Клычкова? Он по-детски сосредоточенно, эгоистично думал лишь о себе, о своем таланте и своей загубленной судьбе, не желая с ней примириться до последних если не дней, то месяцев. Он искал малейших намеков на то, что удастся что-то изменить, и, может быть, поэтому так болезненно и непоследовательно повел себя…» [там же].
Разберем эту судьбоносную фразу.
Взрослое Я: ИСС, СМ, АУМ 1,2 Нарративный код. – 3,3. Детское Я: ОСС, СМ. АУМ 1,2. Нарративный код 2,3.
Итак, АУМ: 1,2–1,2, наративный код: 3,3–2,3. Субъектность – 5,38 (ведомый).
АУМ: интересуется заботой, погружен в рефлексию. Нарратив: № 2 – «Эксперименты с жизнью: умаление-усиление», № 3 – «Заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой». Субличность Тень.
И не «последние годы жизни» в этом вопросе, а вся его жизнь!
С кем Булгаков играл: со Сталиным или с Судьбой? (Ощущение Рока). Но его ошибка как человека и писателя (не закончившего главный труд жизни из-за смерти, наступившей от сильного потрясения из-за отказа Сталина в постановке пьесы «Батум») – отождествление Сталина с Судьбой.
Булгаков выбрал правителя на роль Судьбы – и получил трудную жизнь, писательские и человеческие обиды и беды.
Жажда заботы – первая фаза Тени (обиженный ребенок). Вторая фаза Тени: злой рок диктовал поведение (пользуясь его человеческими слабостями)? Да. Но не в творчестве! Тут уже третья фаза: избывание Рока, претворение воды и вино = искупление через творчество.
Каким бы он хотел, чтобы его помнили – его Душу: «4. III. 1940 г. Утро. Проснулся и долго не понимал, где он и что с ним. Потом заговорил: „…Я хотел служить народу… Я хотел жить в своем углу… <Сереже>. Ты знаешь, что такое рубище?.. Ты слышал про Диогена? Я хотел жить и служить в своем углу… Я никому не делал зла…“» [74; 118–119].
Коррекция характера, уничтожение болезненного искривления. аддикции – выпрямление судьбы?
Писательская интуиция его редко подводила: в идеале, теоретически, в отрыве от реальных обстоятельств, замысел именно «Батума» – не ошибка. Просто это половина пьесы (героический подпольщик, чистая душа – «пылкий юноша-семинарист, революционно настроенный», по словам самого Булгакова [Варламов 2008]).
В сцене расстрела демонстрации рабочих, Булгаков показал своего вечного антагониста Сталина как типичного истерика: «Здесь в момент кульминации событий Булгаков выделяет и фигуру Сталина, показывая смелость и решительность его действий. Он наделяет его свойствами молодого революционера, горячего, готового к бою.
"Сталин. Так?.. Так?.. (Разрывает на себе ворот, делает несколько шагов вперед.) Собаки!.. Негодяи!.. (Наклоняется, поднимает камень, хочет швырнуть его…) <…> Реальное окутывается легендарным флером, обретает внутреннее дыхание» [Новиков].
А вот документы, М.А. Булгакову, разумеется, неизвестные: «В полицейском донесении сообщалось: «Во главе Батумской организации находится Джугашвили… Деспотизм Джугашвили многих возмутил, и в организации произошел раскол» [Радзинский. Сталин. Жизнь и смерть].
Драматург «стремился нарисовать образ реального героя, действующего в реальных обстоятельствах. Он не избежал романтических сгущенных форм обобщения. Но и здесь Булгаков как художник не допускал произвола, а следовал законам жанра, который он избрал, – жанра исторической хроники» [там же].
Романтическо-героические сцены в тюрьме: «Сталин смело отвечает: "Стреляй!"» и т. д. и т. п.
«Его успехи в тюрьме были другие, – пишет биограф Кобы-Сталина Эдвард Радзинский. – Всякий, кто не признал его власти, становился жертвой жестоких побоев. Расправу чинили его новые друзья-уголовники. <…> У него была странная улыбка, от которой иногда мороз пробегал по коже» [там же]. Если бы Михаил Афанасьевич знал о сотрудничестве в юности будущего генсекра с царской охранкой (сотрудничестве по наущению В.И. Ленина [там же]), он бы дописал продолжение без всякого «флера» и «сгущенных форм изображения», просто вставил факты – и стало б фантасмагорично; возможно, гениально.
Дополнило б его бунтарскую линию пародирования Сталина.
* * *
Итак, анализ затекста показал, что роман «Мастер и Маргарита» изнутри светел; ведь он «явился не отражением жизни, не воплощением ее, но продолжением, утешением, противоядием от отравы, выходом, которого в жизни не было, форточкой в глухой стене. <…> Тут важен вектор. От тьмы к свету, а не наоборот» [Варламов. Михаил Булгаков].
Невозможно поэтому принять точку зрения этого же биографа, его сугубо конфессиональный, а не литературоведческий взгляд на роман: «И все же в случае с Булгаковым все было, как нам представляется, не по-пушкински, а по-достоевски. <…> …Едва ли есть в русской литературе более трагическое и безысходное произведение. В этом не было вины Булгакова, в этом была его личная жизненная и конфессиональная трагедия. Измученный собственными обстоятельствами, он изверился не только в себе и своей судьбе, он изверился в мироздании и миропорядке, придя к выводу об исчерпанности христианства в родной стране, и об этой опустошенности написал роман» [там же].
Но идёт, идёт Иешуа по голубоватой небесной дороге, обсуждая с Понтием Пилатом какие-то важные и интересные вопросы. И какая же тут опустошённость? Дух дышит, где хочет (с).
Часть V. Историческая и политическая психология сквозь призму затекста
Глава 1. Анти-Пропп, или Архаическое сознание
Историю движут антропологические изменения
Г. Павловский
§ 1. «Архаик», который хочет гулять сам по себе
Если посмотреть варианты взаимодействий двух Я в нарративах как частей некоего архаичного мета-нарратива (неизбывно похожего на пропповский), то среди доминирующих типов, неоднократно упоминавшихся в этой книге («инфантил», «истерик», «аутист» и «шизоид») встретится тип с более-менее равномерным распределением этих четырех качеств (885 отрывков, т. е. 12,4 % от общего числа). Он и наивный-открытый, непосредственный и цельный как «инфантил», и бросает невольно вызов, требуя к себе внимания, как «истерик», и выглядит каким-то странным, иным, подобно «аутисту», и скрывает свой необычный мир, как «шизоид».
Получился еще один вариант нарратива как выражения мифологического сознания?
Поначалу кажется, что это идеализированный (литературный) образ естественного, природного, докультурного, неискушенного и неизвращенного человека. Который попал в иную культурную среду (в эпоху, условно говоря, modernity).
Что-то среднее между мудрым и простодушным вольтеровским Кандидом и бесстрашным индейцем Фенимора Купера (с добавлением, разумеется, мечтаний Ж.-Ж. Руссо и его последователей).
Сравнивается он не с нормой, а со всеми остальными, «частичными», неполными типами большой выборки. Результаты выделены полужирным шрифтом.
Сквозь диалог культур (архаической и современной) чем дальше, тем больше проступают черты очень-очень древнего антропологического типа – с племенным сознанием и даже с первобытным мышлением? И всё больше Кандида теснит Пятница, и литературная шелуха слетает с исконного типа (хотя одновременно все больше это становится похоже на модель сознания члена закрытого, тоталитарного общества – каковым первобытное племя отчасти и было, пребывая в своем «первобытном коммунизме»).
Но ближе к концу «расследования» открывается картина во всей ее непростой полноте: этот тип живет в современном обществе, но некоторыми своими особенностями действительно напоминает человека архаичной культуры; и, что важно, он постепенно, пошагово начинает внутренне, психологически эмансипироваться от своего социума, воспринимая его как слишком тоталитарное и «отсталое» для себя. (При том, что остальные типы – его «фон» – уже живут в другой, не первобытно-общинной, парадигме!)
Что мы имеем:
1) исходные качества «природного существа»:
1а) положительные:
* реже, а не чаще, чем у остальных, нейтральный (сухой, отстраненный) стиль,
* еще реже страх,
* еще реже открытая агрессия,
* не так редки оригинальность фантазии и мышления;
* еще реже бредовое (реальное / пародийное) сползание по «цепочке»;
* еще реже симптомы РАС;
* не так редко философствование (о категории времени);
* еще чаще отсутствует или слабо ощущение абсурда мира;
* не так редко у взрослого Я отсутствует или слабая скрытая агрессия / витальность (а у детского Я она, наоборот, еще реже отсутствует);
* еще чаще у взрослого Я отсутствует или редок эмоциональный дискомфорт (зато у более чувствительного детского Я он отсутствует не так часто);
* не так часто отсутствует или слабо направленное воздействие на эмоции других – и у взрослого, и у детского Я;
* не так редки и интерес, и погружение в природные и/или жестко-социальные явления у детского и у взрослого Я;
* не так редок интерес к выбору (отбору) у взрослого Я и еще реже он у детского Я; но при этом погружение не так редко у обоих Я (детское Я отбирает бессознательно, спонтанно?);
* еще реже интерес к «нечеловеческому» (духам, животным) у взрослого Я, но он не так редок у детского Я; зато оба Я не так редко погружены в эту сферу – перевоплощаются в них, думают от их имени и пр.?
* не так редок слабый герой-неофит у взрослого Я, и по мнению других, и по самоощущению; у детского Я он встречается еще чаще, по мнению других, и не так редок, по самоощущению;
1б) условно положительные (в тех условиях, в которых он психологически пребывает):
* не так редко бывают открытое хвастовство, уничижающая и садистическая агрессия и смакование омерзительного (дразнение или заклятие врагов?);
* не так редко бывает скабрезность («у детей природы» другие вкусы?);
* не так редко бывает ИСС – и у взрослого, и у детского Я;
* еще реже интерес к конструктивным решениям практической задачи у детского и у взрослого Я (потому, что в архаическом обществе больше поощрялось следование привычным, традиционным технологиям, а не новаторство?); но при этом погружение в эту деятельность не так редко у обоих Я (оно пока неосознаваемо, спонтанно, но неостановимо – а иначе как бы развивалось человечество?);
* еще реже и у взрослого, и у детского Я проявлен интерес к экстремальным состояниям: панике / блаженству, равно, как и к поиску, рефлексии (всему этому учили будущих жрецов и вождей, а не рядовых членов племени?); зато погружение в экстремальные состояния (ужас, паника, экстаз и пр.) не так редко у обоих Я (они же, по традиции, постоянно участвуют в коллективных и индивидуальных ритуалах, церемониях), в то время, как погружение в поиск, рефлексию происходит у них обоих еще реже (но это лишь у рядовых членов племени?);
* еще реже интерес к заботе / опеке (возможно, это было прерогативой женского пола и старых людей); и, однако, погружение в эту деятельность у обоих Я не так редко;
* еще реже интерес к игре (шуткам, лжи), равно, как и к медитациям, мечтам – у детского и у взрослого Я (сюжетно-ролевая игра исторически появилась довольно поздно, а ложь для людей архаического общества вообще была нонсенсом?); но при этом оба Я не так редко погружены именно в игру (шутки, иллюзии, ложь) и медитации. Вероятно, этот интерес индивидом не осознается, ибо эти деятельности («активности») коллективны и бессубъектны, инициируются и регулируются традициями, законами, правилами племени и/или властями;
* и по самоощущению, и по мнению других, еще реже проявляется тип Эскапист (а куда и, главное, зачем бежать первобытному человеку из племени, своего сообщества: он же с ним сращен психологически, да и живет архаический человек как малый ребенок, в основном, «здесь и теперь»);
* тип Тень как запасной регулирующий центр актуализируется не так редко у обоих Я, по мнению этих субличностей (в отношении взрослого Я наблюдатели согласны, а про детское Я думают, что это не отличается от нормы). Возможно, так компенсируется некоторая слабость сознания, сравнительно редкое обращение к рефлексии, поиску;
2. Начало эмансипации внутреннего мира субличностей от обще-племенной психики:
* принятые, а не просто декларируемые, идеалы и ценности у обоих Я бывают еще реже, по мнению наблюдателей, и не так часто, по мнению детского и взрослого Я (возможно, эти ценности декларируются субъектом социуму слишком формально, как привычный и недоевший ритуал?);
* еще реже у детского Я возникает чувство удаленности / хрупкости родного, и по самоощущению, и по мнению других; но у взрослого Я это уже проявляется не так редко, хотя наблюдатели по-прежнему считают, что еще реже. У взрослого Я уже возникает психологическая эмансипация, закрытая от других внутренняя личная жизнь (не все свои ценности и чувства надо показывать);
* по той же причине еще реже, по мнению других, но не так редко по самоощущению, у обоих Я актуализируется тип Охранитель как защита от перегруза противоречивой информацией;
* тип Лицемер (несовпадение внутреннего и внешнего) у обоих субличностей встречается еще реже, по мнению наблюдателей, но взрослое Я с ними уже не согласно – в отличии от детского Я;
* по мнению других, у обоих субличностей нет типа Завершитель (жизнь в потоке – это норма в племени?), но сами субличности уже считают, что этот тип (как психологический регулятор, структуризатор жизнедеятельности, у них появляется, хотя, конечно, еще реже, чем в норме);
* непонятные и темные чувства, по мнению других, встречаются у детского Я еще реже, чем в норме, а у взрослого Я их нет вообще, но по самоощущению, у взрослого Я они появляются (хотя и еще реже, чем в норме), а у детского Я они бывают не так редко (опять сдвиг на один шаг у субличностей по сравнению с мнением других в сторону приобретения и усиления качества);
* Тип окрыленный Фанатик также сдвинут на один шаг: наблюдателями считается еще более редким у взрослого Я, при самоощущении нормы, и нормой у детского Я при самоощущении не такой редкости;
* еще реже бывают типы «истерик» и «шизоид» и не так редко актуализируются типы «инфантил» (живет в племени как его неотъемлемая и послушная часть) и «аутист» (закрывается от других, эмансипируясь);
* по мнению других, тип Психотерапевт (автобиографическая память как производное психологической защиты / ад и рай социума) у взрослого и у детского Я бывает еще реже, а по самоощущению, наоборот, не так редко;
* Абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд, по мнению наблюдателей, грозит этому типу, в обеих ипостасях, еще реже, но по самоощущению, наоборот, не так редко (он знает за собой то, что скрыто от других – эмансипация, мысленное отстранение от сообщества);
* не так редка ирония,
* еще реже, чем у остальных типов, наблюдаются нарушения мышления.
Обшее:
1) не так редко по сравнению с «частичными», специализированными (современными) типами, «Архаик» делает что-либо, не обсуждая, не описывая, не рефлексируя;
2) постепенно у него происходит сдвиг на один шаг (у субличностей по сравнению с мнением других – точнее, его представлениями о мнении других) в сторону приобретения и усиления качеств, характеризующих развитое индивидуальное, а не коллективное, сознание;
3) и всё это есть самоощущения личности внутри нынешнего (для них психологически тоталитарного) социума – по модели эмансипации первобытного человека от соплеменников.
Из каких групп этот тип состоит: 8,6 % явная патология (3 группы), 58,8 % пограничная патология (18 групп) и 32,6 % норма (10 групп). (В целом же (в выборке в 200 групп): норма – 89 групп (44,5 %), явная патология – 25 групп (12,5 %), пограничная патология – 86 (43 %).) Но интереснее не количественные, а качественные характеристики.
§ 2. Страх, вина и жертва: экскурс в историю жертвоприношений
Всякое жертвоприношение осуществляется в определённых
обстоятельствах и с расчетом на достижение конкретных целей.
М. Моос «Очерк о природе и функции жертвоприношения»
Почему «Архаик» демонстрирует неприятные, инверсивные формы коммуникации (уничижительная и садистическая вербальная агрессия, смакование омерзительного, открытое хвастовство и пр.)? Хочет доставить удовольствие слушателям-«соплеменникам», якобы привычным к такому, или дразнит-позорит-унижает их как своих тайных врагов? А, может, одновременно и то, и другое?
Обычно современные люди проходят стадию дразнилок и обсуждения скатологической темы в младшем школьном и/или младшем подростковом возрасте, избывая эту потребность – а этот тип почему-то там навеки застрял? Но при этом тайно горд собой и считает себя выше окружения, некоей элитой?
И у него есть козыри: на фоне остальных, «частичных», типов, архаический («полный») тип демонстрирует бОльшую оригинальность фантазии и мышления и не так часто низкий уровень субъектности и более редко – нарушения мышления.
Таким образом, мир без него будет неполон?
Но является ли он действительно той элитой, которая жизненно необходима развитому и гуманному обществу?
Он кажется эгоистичным, внутренне холодным и нерефлексивным (точнее, менее рефлексивным), не так редко погруженным в полубессознательное функционирование.
Посмотрим, как связаны его ценности со всеми другими качествами / состояниями. Для этого была сделана особая выборка (где был только этот «Архаик») и просчитаны новые корреляции.
* * *
Прежде чем рассматривать психологические особенности данного типа (общее и отличное от обще-психической, моральной и социальной нормы современного человека европейской культуры), совершим этнографо-культурологический экскурс в историю человеческих жертвоприношений.
Экскурс-цитатник, не более, ибо «гладко», правдоподобно описать это многоплановое, разнонаправленное, внутренне противоречивое и полимотивированное явление, где причудливо переплелись прагматика с символикой, довольно затруднительно (много не стыкующихся между собой и фактами теорий).
«Один взмах меча – и голова отлетает в сторону, падая на пол буквально в нескольких сантиметрах от меня. Еще живые глаза, в которых застыл ужас, смотрят по сторонам. Голова сама по себе кричит и блеет, тело же, из которого фонтаном бьет кровь, уже отброшено в сторону. Затем ритуал повторяется снова и снова… За процессом наблюдает большое количество людей, основная масса которых – женщины и дети» [Химушин].
Вступление от современного зрителя архаического ритуала есть.
«В прошлом жизнь человека намного больше зависела от того сообщества (будь то племя или город), внутри которого он обитает, – в первую очередь в связи с желанием «не умереть от голода» или «спастись от врагов». Соответственно, нужны были действующие механизмы, прочно объединяющие группы людей. Одним из них Батай называет жертвоприношения. <…> Страх перед конечностью жизни – важнейший экзистенциальный вопрос, и чем яснее он поставлен, тем более радикальные методы нужны, чтобы дать на него ответ и преодолеть страх. По Мирче Элиаде, люди архаических обществ стремились превратить смерть как окончательный итог в обряд перехода в новую жизнь» [Единство перед лицом смерти]. Кроме того, в ходе жертвоприношения «человек, занимая срединное место между нижнем миром, царством хтонических божеств и верхним миром – обиталищем богов-небожителей, поддерживал связь между ними <…>. Чем больше жертв, тем большую близость к божеству ощущали древние. <…> В основе кровавых жертвоприношений находилось одно из наивно-реалистических первобытных представлений о том, что жизнь есть кровь. Сообразно с этим божеству приносится в жертву кровь. <…> Смертельный удар жертвенного меча или топора – кульминация убиения жертвы, потоки крови – самой уходящей жизни жертвы, последующие акты драмы, связанные с расчленением (или разрыванием), сжиганием и поеданием жертвы, – вот те основы переживания «священного», а не только благочестивая жизнь, молитвы, песнопения и танцы» [Винокуров].
Редкий народ не прибегал «к жертвенным убийствам во время войн и при исполнении ритуалов погребения» [Человеческие жертвоприношения у народов мира]; люди убивали животных или членов семьи для усиления ритуалов; чаще всего потенциальные жертвы «обладали ярко выраженными положительными качествами, ассоциировавшимися у людей с реализацией определенной цели. Если участники ритуала просили природную систему поднять урожайность, то могли принести в жертву цветущую девушку. Если управляющий желал снискать себе удачу в войне, то жертвой мог стать один из лучших воинов его войска <…> Система укрепляла в людях рефлекс, согласно которому самопожертвование ведет к достижению желаемого. <…> Существуя в социальных условиях, человек вынужден подчиняться навязанным тенденциям, в том числе и поддаваться программе жертвенности, укрепившейся не только в сознании, но и передающейся генетически» [Жертвоприношение].
«Даже типы и формы жертвоприношений у различных племен и народов имеют много общего. Это не только говорит о психологическом сходстве, но и свидетельствует о параллелях эволюционного развития не связанных друг с другом древних культур. <…> По мнению философа Мирчи Элиаде, жертвоприношение играло роль священного ритуала овладения пространством, временем, природой, которые первоначально не воспринимались как свои и которые надо было освятить, чтобы создать «свой Мир».
Это было возможно через общение с иным миром, который ассоциировался со смертью. <…> Поскольку иной мир мыслился как противоположность нашего, то и боги были бессмертны, так как существовали вне времени. Древние народы выбирали именно коммуникацию через смерть, поскольку она была их главным страхом» [Единство перед лицом смерти].
Значит, для бессмертных богов в ином мире смерть не ужасна и страшна, а желанна? «У некоторых народов Западной Африки люди, принесенные в жертву на поминках, считались дипкурьерами в царство мертвых, которые должны доложить умершему вождю, что в его земном царстве дела идут нормально» [Человеческие жертвоприношения у народов мира]. Как бы то ни было, первобытные люди верили, что вся их жизнь происходит от жертвоприношения богов, а свои поступки – как продолжение этого жертвоприношения. Вера человека в свою функцию в жертвоприношении лежит в основе первобытных представлений о справедливости и возмездии [Бохан].
«Хотя в некоторых античных культах (например, ликейского Зевса) принесение человеческих жертв было основано на убеждении в том, что божество находит наслаждение в употреблении человеческого мяса, большей частью жертва приносилась из "идеологических" соображений – дабы выказать богу покорность и отвратить его гнев от всего народа» [Человеческие жертвоприношения у народов мира]. По Э. Тейлору, жертвоприношение «берёт начало в той же анимистической системе, что и молитва. Подобно тому, как молитва есть такое обращение к божеству, как будто оно – человек, так и жертвоприношение есть приношение даров божеству как человеку.
Однако жертвоприношение, в древности столь же понятное, сколь понятна молитва, впоследствии изменялось – как по своей обрядовой стороне, так и по отношению к лежащим в его основе мотивам» [там же].
«Для того, чтобы умилостивить силы природы и способствовать хорошему урожаю, люди сжигали зерно и хлеб, то есть те самые дары, которые желали получить от поддерживавших их духов. При этом люди ублажали не самих энергетических сущностей, способных им помочь, а программу жертвенности. Впитывая подсознательное сожаление человека, вызванное расставанием со значимой для него ценностью, программа становилась сильнее, и в качестве платы за эту поддержку обеспечивала реализацию желаемого. <…> Предавая огню материальную ценность, человек подсознательно стремится очистить ее от информационных ограничений, закрепостивших ее внешний облик. Люди чувствуют противоречие между физическими признаками каждого объекта и его глубинным наполнением, а огонь символизирует желанную трансформацию, которую могло бы претерпеть существо, олицетворяющее эту материю. Точно такую же роль играет физическая смерть, позволяющая живому созданию начать новое воплощение, а значит трансформировать свой внешний облик. <…> Люди искали возможность снова прикоснуться к трансформирующей силе, которой они обладали ранее. Это чувство пробуждается в человеке при воспоминании о собственной смерти, поэтому наблюдение скоротечности жизни способно активировать врожденный энергетический потенциал. <…> Ритуалы жертвоприношения, дошедшие до наших дней, использовались древними людьми для восстановления собственных возможностей, направленных на трансформацию окружающей действительности. Разрушение или убийство являлось вынужденной мерой, шокировавшей наблюдателя и обеспечивавшей сдвиг в его сознании. Благодаря этому программы, навязанные человеку системой и блокировавшие его восприятие, временно выходили из строя, что позволяло ему запустить эмоциональный резонанс.
Подобный положительный эффект достигался при сложении множества факторов, обеспечивавших чистоту ритуала жертвоприношения. Для этого существо, приносившееся в жертву, должно было полностью разделять намерения других участников процесса и не считать свою роль вынужденной. <…> Шаманы, осуществлявшие ритуал, могли годами готовить будущих жертв, рассказывая им о процессах, протекающих после физической смерти. Тем самым они освобождали физическое существо от страха, а вместе с ним уходила и физическая боль, главным источником которой является боязнь смерти <…> Поддержка шамана часто приводила к раскрытию сверх-возможностей такого существа, поэтому его сожжение становилось не смертью, а началом физической трансформации <…> Духи природы участвуя в обряде, поддерживали умирающего в том состоянии, которое позволяло ему направить высвободившуюся жизненную энергию на долгожданную трансформацию. <…> Свидетели такой трансформации испытывали когнитивный диссонанс, что также позволяло им в значительной степени ослабить собственный страх смерти, и тем самым подготовиться к роли основного участника подобного обряда. Успех ритуала во многом зависел от коллективного состояния, и вера наблюдателей в возможность собственного освобождения от ограничивающих программ, многократно укрепляла состояние существа, использовавшего свое тело в качестве подношения» [Жертвопринощение].
(Это цитаты из конспирологической энергетической теории, заключающейся в том, что некие галактические силы навязали жителям Земли жесткую программу («систему»), заставляющую их бессознательно отдавать свою энергию этой галактике. Но когда сия галактика отойдет от Земли, восстановится прежняя программа добровольного и радостного резонанса и «энергетического подношения» между всеми земными существами: «Существование каждого землянина в те времена, заключалось в открытом дарении себя окружающим, и такое бытие являлось полноценным предшественником современной жертвенности. <…> Материальное вещество использовалось для взаимодействия, однако оно являлось не транспортером, а усилителем частот, которыми одно существо желало поделиться с другими. <…> Единственная общая черта, которая объединяет чувственный резонанс и феномен жертвоприношения, заключается в силе переживаний. <…> Внешняя форма ритуалов имеет непосредственную связь с их первоосновой, но, получив иное наполнение, они играют скорее отрицательную роль, так как дополнительно фиксируют в сознании людей программу, склоняющую к агрессии и жестокости» [там же].)
«Особое место в истории жертвоприношений занимают ритуальные убийства, связанные с войной <…> Если битва завершалась победой, боги жаждали крови побеждённых. Захваченные враги подвергались ритуальным пыткам, которые оканчивались смертью. <…> Жертвоприношения военнопленных (составлявшие значительную часть все жертвоприношений) часто носили не религиозный, а, скорее, политический характер. Нужно же было как-то избавляться от представителей нобилитета враждебных царств, тем более, что есть такая великолепная отговорка, как боги, требующие жертв. <…> Поскольку для постоянного принесения жертв нужны были люди, государства-соседи нередко заключали между собой соглашение о… периодическом возобновлении войны с единственной целью – для захвата пленных. Ацтеки многих из пленников предварительно откармливали, а затем уже использовали "по назначению". <…> Подобным обрядам здесь зачастую сопутствовал каннибализм, но трудно сказать, что было первопричиной обряда – вера или голод, скорее всего, они поддерживали друг друга, особенно в трудные для земледелия и рыболовства годы. Ну и, с другой стороны, оказывалась природная наивность туземного мышления, не испорченного цивилизацией: если убили врага, чего же пропадать телу!». <…> Могли покупать рабов вместо пленных. Эта жертва считалась хуже. <…> Преступников, по Гаспару Антонио Чи, тоже приносили в жертву. По Ланде, селение имело право приносить в жертву кого укажет жрец. Так что, о добровольности речь идет только в исключительных случаях. <…> Ритуальные убийства являются отголосками более архаических времен, когда жертвоприношения были действительно распространенным явлением. Через это прошли практически все народы, которые в дальнейшем станут высокоразвитыми культурами» [Человеческие жертвоприношения у народов мира].
