Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"

Автор книги: Оксана Кабачек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 50 страниц)

На самом деле, конечно, все сложнее и тоньше – и стихи миллениалов свидетельствуют о (само)иронии или юморе автора, о сложных ассоциациях и перекличках с другими текстами: уроки постмодерна.

У Проппа это функция «пособничество» (Антагонисту, т. е. Вредителю) в похищении «царевны (искомого персонажа).

Он(а) исчезает из своего царства. Тема небытия, исчезновения – то, что объединяет классическую формулу Проппа (кФП) и слипшуюся (сФП)?

* * *

Смотрим сравнение данного кода с выборкой в 1003 отрывка. У новорожденного типа (недавно явившегося из небытия) еще реже встречается открытая агрессия, горечь, пафос, ложь, расширение видения, сдвиг восприятия и экзистенциальный разрыв. Супер-баланса нет вообще. Не так редко, как у остальных типов, у него встречаются неожиданный удар, двойной регистр, абсолютный баланс; еще чаще нейтральный стиль. Нет разницы с остальными в выражении иронии и не так редко отсутствует защитный фильтр.

Здоровый малыш; умеет привлечь к себе внимание неожиданными криками (не агрессивными): точность попадания есть действие абсолютного баланса. Ощущения еще не вполне дифференцированы, смутны; защитный фильтр пока не наработан. Вывод: растет в достаточно благополучной, благожелательной к нему среде.

А как же М. Горький? Так старался показать тусклую, ужасную жизнь рабочих до революции (соц. заказ). И дело не в том, что его 3 депрессивных отрывка против 47 остальных не сделали погоды: что-то в самом его подходе было непривычным?

Ну, конечно же! Его партийный роман «Мать», как и эпическая «Россиада» и много-стилевая «Бахариана» Хераскова, как и «new look» поэтов-миллениалов, и даже необычные стихи Северянина – новация. Проба пера, настраивание инструмента. Опробывание.

И прикидывание, как оно пойдет, как будет принято (и надежда, что хорошо). То есть мысли и чувства «по поводу», а не о самом произведении.

Новое, первое в своем ряду, литературное явление.

Дело тут не в сюжетах, персонажах или концептах – в ощущении автора, входящего, как в прохладную воду, в новый для себя жанр, в новую (а то и вовсе стартовую) литературную ситуацию. Это писатель здесь как новорожденный: таково его глубинное ощущение.

Всё сказанное может относиться к любому творцу: ситуация осознания новаторства и надежда на востребованность обществом (или другим заказчиком) своего необычного дитяти.

2 – 112. Эксперименты с жизнью: умаление-усиление

«Художник, береги и охраняй бойца: / Лес человечества за ним поет, густея, / Само грядущее – дружина мудреца / И слушает его все чаще, все смелее» (О. Мандельштам «Ода»).

О том, когда себя «не берегут»: «Но ведь если я убью себя, например, через два часа, то, что мне девочка и какое мне тогда дело и до стыда, и до всего на свете? Я обращаюсь в нуль, в нуль абсолютный» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

Не берегут потому, что не хотят: «И однако, если б только могло так случиться, чтоб они возвратились в то невинное и счастливое состояние, которое они утратили, и если б кто вдруг им показал его вновь и спросил их хотят ли они возвратиться к нему? – то они наверно бы отказались» (там же). Саморазрушение?

«Пожив такой жизнью лет пятьдесят – человек умирал» (М. Горький «Мать»).

«– Вот так же просто он пойдет на смерть, если будет нужно, и так же, вероятно, немножко заторопится. А когда смерть взглянет в его лицо, он поправит очки, скажет – чудесно! – и умрет.

– Люблю я его! – прошептала мать» (там же).

Что только люди не вытворяют со своей и чужой жизнью! «Нынче Копенкин начал с подхода, что цель коммуны «Дружба бедняка» – усложнение жизни, в целях создания запутанности дел и отпора всею сложностью притаившегося кулака» (А. Платонов «Чевенгур»). «Симон шептал на ходу, что, если бы изувечить Софью Александровну, тогда бы она привлекла к себе его и он мог бы полюбить эту лестницу; каждый день он был бы рад ждать вечера, у него имелось бы место погашения своей опаздывающей жизни, – другой человек сидел бы против него, и Симон от него забывался» (там же).

«В результате «стахановских» дней и декад в жизнь многих предприятий внесен полный хаос» (Л. Троцкий «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?»).

Танатос рулит? Но и любовь: «Господи, я прошу, помоги ему, дай ему, Боже, сил. / Мне же не помогай, а только – ради него – прости» (А. Кудряшева).

«Виолончель задерживает звук, как бы она ни спешила. Спросите у Брамса – он это знает» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

Позитив: «В дантовском понимании учитель моложе ученика, потому что “бегает быстрее”» (там же). «Софья негромко запела песню, бодрую, как утро…» (М. Горький «Мать»). «От ощущения полноты жизни мне захватывало дух, и я молча молился на них» (Ф. Достоевский, «Сон смешного человека»). «После пирамиды хотелось не просто жить, а жить как в первый и последний раз, петь радостный гимн жизни. И в этом было подлинное величие этого удивительного продукта» (В. Сорокин «Метель»).

Подытожим.

Код сФП 112 дает слабому герою более сильного Дарителя (идеи, принципы, покровитель). Согласно со своими идеями, Герой может как совершенствовать свою и чужую жизнь, так и отказаться от позитивного развития.

* * *

В ФП это «путеводительство»: герой, снабженный Дарителем волшебным помощником, перемещается в царство Антагониста. Это и страшно, и открывает новые возможности в случае победы. Острое ощущение «я теперь другой» – то, что подспудно объединяет сФп с ФП?

3 – 113. Заботливый (жаждущий заботы) / орудие Рока (Зла); встреча с Судьбой

Рассмотрим обе ипостаси по нарастающей:

«Заплатив девочке за чай, она дала ей три копейки и очень обрадовала ее этим» (М. Горький «Мать»). «Всю ночь он возился с ней, укладывал ее, обтирал и заснул наконец сам возле нее каким-то радостным и тихим сном» (И. Тургенев «Муму»). «Все люди в доме ее полюбили и тоже кликали Мумуней. Она была чрезвычайно умна, ко всем ласкалась, но любила одного Герасима» (там же).

«Наступила зима и прекратила их свидания, но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты, наконец, героическим постоянством и несчастием любовников и скажут им непременно: “Дети! Придите в наши объятия”» (А. Пушкин «Метель»).

«И наконец, я увидел и узнал людей счастливой земли этой. Они пришли ко мне сами, они окружили меня, целовали меня. Дети солнца, дети своего солнца, – о, как они были прекрасны!» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»). «Но ощущение любви этих невинных и прекрасных людей осталось во мне навеки, и я чувствую, что их любовь изливается на меня и теперь оттуда» (там же). Да, они святые, а не носители стокгольмского синдрома…

А здесь уже не святые, а прямо юроды:

«Блаженно-синее небо, крошечные детские солнца в каждой из блях, не омраченные безумием мыслей лица… Лучи – понимаете: все из какой-то единой, лучистой, улыбающейся материи» (Е. Замятин «Мы»). Ср. с идиомой: «лицо, не изуродованное интеллектом».

«С каждым годом нарастало и укреплялось во мне то же самое сознание о моем смешном виде во всех отношениях. Надо мной смеялись все и всегда» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«– Оченно жалко стало их мне, – вхожу, гляжу, – на столе-стуле стоят, к решетке рученьки-ноженьки тянут, ровно мартышка кволая. А небо-то синехонько, касаточки летают, опять же облачка – благодать, ра-адость!» (В. Набоков «Приглашение на казнь»).

«Дант по природе своей колебатель смысла и нарушитель целостности образа» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»). Тут Дант описан как юрод поэзии, взрывающий мертвый порядок. «Смысловые волны-сигналы исчезают, исполнив свою работу: чем они сильнее, тем уступчивее, тем менее склонны задерживаться. Иначе неизбежен долбеж, вколачиванье готовых гвоздей, именуемых «культурно-поэтическими» образами» (там же).

Иногда человеческая забота трагически опаздывает: «Но, когда я дополз до тебя, ты был уже мертв. Лицо у тебя было очень спокойное. Я впервые увидел, какой ты большой, – недаром нас так часто путали. Слезы хлынули у меня из глаз» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

Теперь о состоянии еще живых героев, их острой потребности в заботе… судьбы.

Беспокойство в парадоксальной фазе – как одеревенение души, падение энергии, которой хватает только на механические, рефлекторные, реактивные действия: «Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Всё сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться» (А. Пушкин «Метель»). «Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им» (там же). Код АУМ здесь не паника 1–4,2, а 1,2 – беспомощность.

Подобный пример, оттуда же: «Она вскрикнула: «Ай, не он! Не он!» – и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза». Код АУМ: 1,2 – свидетели тоже ждут помощи: срочных объяснений.

Про орудие рока: «Теперь уж поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду…» (там же).

«– Этот Германн, – продолжал Томский, – лицо истинно романтическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства. Как вы побледнели!..» (А. Пушкин «Пиковая дама»).

«– Я пришла к тебе против своей воли, – сказала она твёрдым голосом, – но мне велено исполнить твою просьбу. Тройка, семёрка и туз выиграют тебе сряду, – но с тем, чтобы ты в сутки более одной карты не ставил и чтоб во всю жизнь уже после не играл» (там же).

«С улицы в окно бездушными глазами смотрела светлая, лунная ночь. Кто-то медленно ходил за окном, скрипел снег» (М. Горький «Мать»). Бездушноглазая ночь и скрип от шагов сливаются в общий образ неизвестной, но вряд ли приветливой Судьбы.

Человек остается с Судьбой один на один – и не выдерживает: «Можно сказать даже так, что мир теперь как бы для меня одного и сделан: застрелюсь я, и мира не будет, по крайней мере, для меня» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«Как во сне видел Ваня все это, чувствуя, что уходит в какую-то пропасть и все застилается туманом» (М. Кузьмин «Крылья»). «Подымется тяжелый песок, спиралью вьется к невыносимому небу, окаменевает в колонны, песчаные волны возносятся и застывают в стены, приподнимется столбик пыли, взмахнет ветер верхушкой – и человек готов, соединятся песчинки, и вырастут в деревья, и чудные плоды мерцают» (К. Вагинов «Козлиная песнь»). Морок и смерть человека как трансформа. Сильный Даритель завуалирован – ведь это смерть.

«– Я очень боюсь мучений, – чистосердечно призналась Тоня Иванихина со своими детскими крупными чертами лица и длинными ногами» (А. Фадеев «Молодая гвардия»).

Смирение перед Судьбой (и его ужас): «Мать знала, что ее ребенок перечувствовал смерть, и это его чувство смерти было мучительней ее горя и разлуки, – однако мальчик никому не жаловался и лежал один, терпеливый и смирный, готовый стынуть в могиле долгие зимы» (А. Платонов «Чевенгур»).

«Он вошел в палаты, и захотелось бежать – так все пусто было без нее, а по палатам бродила медведица. На цепи, чернявая волосом и большие лапы, тихий зверь. И зверь был к нему ласков. А Катерина уехала и сказалась неизвестной» (Ю. Тынянов «Восковая персона»). Пустота в душе съела тревогу. «А теперь за ними двумя ходил живой урод сверху и привык к ним. Но посетителям до времени их не показывали. Потому что, хотя были ясны все жилки в головах, но это было домашнее дело, нельзя было каждому – и даже большим персонам – выказывать свою домашность.

А в малой комнате были еще птицы – белые, красные, голубые и желтые.

Сама голубая, хвост черный, клюв белый. Кто ее такую поймал?» (там же).

Безнадежность в конце жизни вместо тревоги.

«Затем ее ввели под Колокол. У нее стало очень белое лицо, а так как глаза у нее темные и большие – то это было очень красиво. Когда из-под Колокола стали выкачивать воздух – она откинула голову, полузакрыла глаза, губы стиснуты – это напомнило мне что-то» (Е. Замятин «Мы»). Смерть опять дана завуалировано: психологическая защита.

Измененное состояние сознания: умирание.

Подытожим.

Тревога, как и в предыдущих двух «астенизированных» кодах, здесь подавлена, загнана вовнутрь, но от этого – под маской апатии – еще более разрушительна: ведь Я слабо, не готово к действиям, максимум, что уповает на судьбу, сильного Дарителя / Судию.

Это статус святого, самоотверженного и смиренного спасателя, ведомого высокой идеей? Это смертник, безропотно принимающий свою долю? Это и ужасающийся неизбежному слабый «маленький человек»?

Сильный экзистенциальный код, распространенный в русской классике. Именно он и подсказал нам «субъектный» подход к анализу трехзвенной формулы. Поэтому мы более подробно расскажем ниже и о корреляциях.

Но сначала слово В.Я. Проппу.

* * *

Рассмотрение функции: «наказание (Ложного героя)» сразу освещает сквозной смысл и фигуру, стоящую за «депрессивным бедолагой». Это же Палач!

Заботливый искренне (как Герасим в «Муму») или притворно (как тюремщик месье Пьер в «Приглашении на казнь»); чаще суровый и безжалостный.

А Ложный герой, которого наказывают, еще необычней: Муму «неправильная» собака только в глазах барыни; убитый на войне товарищ виноват только тем, что был одного роста с рассказчиком, отчего их и путали; персоны, слишком близкие к императору, убиты по его приказу и превращены в чучела из-за «домашнего дела» (измены жены)…

Так безжалостно вывернута формула народной волшебной сказки: она намекает на прошлые и будущие события – казнь. (Хотя в русских народных волшебных сказках иногда Ложного героя, пристыдив, просто отпускают на все четыре стороны.)

* * *

Что говорит об этом типе № 3 статистика?

Что непростой он, «юрод» – или, все-таки, тот, кто выше него, слабой жертвы – безжалостный, злой. Авторский стиль, не так редко, по сравнению со всеми остальными типами, ироничен, открыто-агрессивен, и еще реже пафосен и еще реже пропитан горечью. В преобладании же нейтрального стиля отличий с остальными отрывками нет.

Он «индивидуалист», а не «коллективист»; и не так редко, как в сумме все остальные типы сФП, использует удар, двойственный регистр, экзистенциальный разрыв, а также сильное и сильнейшее бессознательное ощущение абсурда; равен с остальными в применении расширения и еще реже прочих демонстрирует ложь, все виды баланса и эмоциональный дискомфорт. При этом документальные тексты характерны для него еще реже, чем у остальных типов в сумме, равно как и… «токсичные».

Итак, с помощью авторских средств конструируется объемная лишь и на первый взгляд противоречивая картина (на самом деле реальность не «токсична», не взрывоопасна, а обыденна, не пафосна и по-своему гармонична): правдивый и открытый агрессор, готовый ударить, быть одновременно хорошим и плохим, не испытывая особых угрызений совести, душевного дискомфорта и горечи – похоже, обычно он живет в своем ощущении абсурда мира, как рыба в воде (т. е. циничен), хотя временами и у него почва уходит из-под ног (вспомним, что «разрыв картины мира» для него более характерен, чем для остальных, не палачей).

Вредная работа, однако. И, главное, неблагодарная.

В дальнейшем, при изучении театра субличностей, откроется, что это одна из важнейших – Тень.

4 – 211: Скрытый паникер / растерянный

«Этого не могут отрицать даже прямые враги большевизма. Это аксиома. А вы тянете нас назад, пытаясь превратить аксиому в проблему, подлежащую “дальнейшей разработке”. Почему? На каком основании? Может быть по незнакомству с историей большевизма?» (И. Сталин «О некоторых вопросах истории большевизма»).

Сильнее тревога, чем Я и Даритель. Теоретические споры в начале существования РКПб были как раз нормой! Автор в действительности боится сильных и независимых теоретиков, а не отступления от ленинских партийных норм. Код АУМ: 1+4,2 нижнего регистра – выбраковка (так называемый, «Великий инквизитор»).

«Мошеннические маневры нужно заклеймить, а не превращать в предмет дискуссии» (там же.) «Вы видите, что редакция совершила ошибку, допустив дискуссию с фальсификатором истории нашей партии.

Что могло толкнуть редакцию на этот неправильный путь?

Я думаю, что на этот путь толкнул её гнилой либерализм, имеющий теперь среди одной части большевиков некоторое распространение» (там же).

Автор боится свободного мышления: умных мыслителей убрал, некому его теперь защищать от оппонентов; сам же в теории несилен. («…Не владел ни одним европейским языком, был плохим оратором, и его считали, в лучшем случае, весьма посредственным теоретиком» [Психическое здоровье Сталина].) Да и сам он, по мнению ряда исследователей, «был о себе низкого мнения» [там же].

И в идеи коммунизма, судя по элементам ФП, уже не особо верил.

…А тут тревога с философским подтекстом и замахом: «А как я могу думать, что только наша кучка спасется, а весь мир во грехе лежит?» (М. Кузьмин «Крылья»).

«Он пьет свой кофе – лучший, чем тогда, / и ест рогалик, примостившись в кресле, / столь вкусный, что и мертвые "о да!" / воскликнули бы, если бы воскресли» (И. Бродский «Одному тирану»).

Не хотел бы он, чтобы его жертвы воскресли…

«Теперь сентябрь. Передо мною – сад. / Далекий гром закладывает уши. / В густой листве налившиеся груши / как мужеские признаки висят» (И. Бродский «Почти элегия»).

Фрейдистский мотив слабости?

Подытожим.

Парадоксальный, на первый взгляд, код с философическим окрасом: тревога (как и в предыдущем коде) часто скрыта, сублимирована, хотя в сФП она сильнее слабых Я и Дарителя. Однако ж как ей, тревоге, проявляться, выплескиваться в действии, если Я слабо и, к тому же, не может рассчитывать на помощь Дарителя? Остается бессильно философствовать…

* * *

В ФП это целых четыре печальные функции: «отлучка» и «запрет», а также «вредительство» и сообщение о нем герою, «посредничество».

5 – 212. Страсти: за и против

«Не дивитесь чудесам таким, / Существует в мире волшебство / Чернокнижное, зловредное, / Смертных роду чуть не общее, / Превращающее в скот людей, / То есть, воля буйная страстей; / Или наше самолюбие» (М. Херасков «Бахариана»).

Страсти, самолюбие ослабляют Я.

«Умел он сладость здешней жизни / С рассудком здравым соглашать, / Утехой быть своей отчизны, / Людей любить и угощать» (там же). Вспоминается некрасовское: «Не будет гражданин достойный / к Отчизне холоден душой». Я героя слабое: автор заранее намекает, что сей персонаж не идеален? Для современного уха, заметна проговорка про «утеху» (вместо «опоры»); хотя раньше слово было более многозначным. Потому и слабое Я – он «винтик» государства? (Есть опасность, однако, осовременивания автора.)

«Злополучие только усмиряет имеющих дурные качества людей, когда они с высокие низвержены бывают степени, но при первом удобном случае паки смелы и злоумышлены они становятся; а паче когда счастие к ним возвращается, то вдвое вреднее для ближних они становятся» (М. Херасков «Золотой прут»).

Пока непонятно: инвектива супротив дурных страстей?

Перенесемся в более близкую нам эпоху. Большой спектр эмоций, настроений, страстей (выделили их курсивом):

«Сквозь сонный, безветренный дождь что-то глухо и грустно запело – так далеко, что там, где пело, наверно, не было дождя и был день» (А. Платонов «Чевенгур»).

«– Папа, меня прогнали побираться, я теперь скоро умру к тебе – тебе там ведь скучно одному, и мне скучно.

Мальчик положил свой посошок на могилу и заложил его листьями, чтобы он хранился и ждал его» (там же).

«Я у него учусь, не для себя учась. / Я у него учусь – к себе не знать пощады, / Несчастья скроют ли большого плана часть, / Я разыщу его в случайностях их чада…» (О. Мандельштам, «Ода»).

Беспощадная борьба с собой, своими страстями?

Но вот и защита страстей и чувств: «Что бы ни делал, кого дух любви коснется, все простится ему, потому что не свой уж он, в духе, восторге…» (Кузьмин «Крылья»). «Но столько чистых, прозрачных дней стояло за их нежной, святой девичьей дружбой, что горе разлуки раздирало их сердца» (А. Фадеев «Молодая гвардия»). «То, что для нас безукоризненный капюшон и так называемый орлиный профиль, то изнутри было мучительно преодолеваемой неловкостью, чисто пушкинской камер-юнкерской борьбой за социальное достоинство и общественное положение поэта» (О. Мандельштам «Разговор о Данте»).

«Художник, помоги тому, кто весь с тобой, / Кто мыслит, чувствует и строит. / Не я и не другой – ему народ родной – / Народ-Гомер хвалу утроит» (О. Мандельштам «Ода»). Выведена формула гармонии, идеала человека: «мыслит, чувствует и строит». (Тот же автор, что и в предыдущем высказывании, а словно два разных человека: вольный и подневольный; открытый и утаенный, исследователь-поэт и маг, почти чернокнижник.)

Подытожим.

Это, по нашей классификации, код из триады действий, но Я героя здесь слабо, поэтому вместо активных, ответственных, спланированных деяний – эмоции, чувства, страсти: светлые и не очень. Они выплескиваются, подталкиваемые, с одной стороны, сильной тревогой (коренящейся в бессознательном, в той самой амигдалой-миндалиной), с другой – сильным Дарителем (т. е. принципами, ценностями – или старшим помощником/начальником).

* * *

А теперь откроем пропповскую карту. «Трудная задача» у героя. Вот почему столько чувств, страстей, переживаний!

Задача отыскать свой спрятанный среди листьев посошок (и/или отцовскую удочку?) была выросшим Александром выполнена; после этого можно и умереть.

Очень драматический код в русской литературе: нашептывающий, что задача-то неразрешима почти, а если и решишь вдруг ее, то ничего хорошего с тобой не будет.

6 – 213. Хрупкость / удаленность родного

«Когда не тронешься любовию моей, / Ужель не умягчит тебя младенец сей? / У ног твоих лежит он с матерью несчастной / Уже лишенной чувств, уже теперь безгласной» (М. Херасков «Россиада»). «Обвитый в черную одежду общий страх, / Казанцам видится на стогнах и стенах; / Кровавый меч в руке он зрится им носящим, / Луну дрожащу ссечь с их капищей хотящим» (там же). «Владимир познает, и сам увидел жрец, / Трепещущ видит он, что он ему отец!» (М. Херасков «Владимир»).

«И если это там земля, то неужели она такая же земля, как и наша… совершенно такая же, несчастная, бедная, но дорогая и вечно любимая и такую же мучительную любовь рождающая к себе в самых неблагодарных даже детях своих, как и наша?..» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

«И все судьи смотрели на ее сына так, что казалось – их глаза прилипают к его лицу, присасываются к телу, жаждут его крови, чтобы оживить ею свои изношенные тела» (М. Горький «Мать»).

«– Я хочу, чтоб он еще пожил одну минуту, – сказала мать.

Копенкин наклонился и пощупал мальчика – он любил мертвых, потому что и Роза Люксембург была среди них» (А. Платонов «Чевенгур»).

«И еще я бы написал о постоянном трепете… и о том, что всегда часть моих мыслей теснится около невидимой пуповины, соединяющей мир с чем-то, – с чем, я еще не скажу…» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). «Подумать можно было, что они соприкасались еще с умершими своими даже и после их смерти и что земное единение между ними не прерывалось смертию» (Ф. Достоевский «Сон смешного человека»).

Что там, в ином мире? Сверх-сильный (и уставший?) Даритель, согласно данному коду:

«Превыше сих, где звук небесных слышен лир, / Неосязаемый, но чувственный есть мир; / Сей мир блистательный, приятный и нетленной; / Есть въ Духе Божием чертеж всея вселенной; / Там солнца нет во дни, и нет луны в ночи, / Но вечно там горят Всевышнего лучи» (М. Херасков «Россиада»).

Прекрасный и родной мир далек, почти неуловим. «Как мне страшно. Как мне тошно. Но меня у меня не отнимет никто» (В. Набоков «Приглашение на казнь»). И старик-классик с ним, набоковским героем, согласен: «Что же надлежит до Стихотворцев, то ежели они прямую искру пиитического огня имеют, тогда, конечно, не бывают способны к подлому раболепству, к игоношению презрительных и низких должностей, к льстивым похвалам людей безграмотных и непросвещенных, поелику чувствующая душа ни презрения, ни низости не терпит» (М. Херасков «Золотой прут»).

А если родное перестало быть таковым? «Они шли, топча созревающие и уже созревшие хлеба, и никому уже не было жаль этого хлеба – ни тем, кто топтал, ни тем, кто сеял, – они стали ничьими, эти хлеба: они оставались немцам» (А. Фадеев «Молодая гвардия», 1 вариант).

«Ликвидируется пространство живой неопределенности – где ты и с теми, и с этими, и с нашими, и с ненашими» (Г. Павловский «Государственный идиотизм»). Ответ XXI века: родные-то все. Впрочем, Уолт Уитмен знал это в XIX веке.

«Ее настоящее опасней любого будущего» (Г. Павловский «Перечитывая заново: недооцененные мысли Леонида Кучмы»). Посмотрим Википедию: где родился политолог Глеб Павловский – не в Украине ли, о которой речь? Она, Одесса-мама.

Подытожим.

Я героев по-прежнему слабо, тревога по-прежнему сильна. Но она уже не за себя: за то, что дорого, что воспринимается родным. Это осуществившееся, наконец, воздействие сверхсильного Дарителя: идеалов, ценностей, высшего Я? Код в триаде, напомним, экзистенциальный.

В предыдущей триаде такой же сверхсильный Даритель не мог опираться на апатию, т. е. тревогу в парадоксальной, «убитой», фазе. (Говоря языком нейрофизиологов, тогда (в коде № 3) истощенная амигдала не посылала сигналы лобным доля коры головного мозга. И имелась, соответственно, либо жертва, либо святой, почти юрод.)

А здесь амигдала отлично работает, связывается с «главным командным пунктом», компенсируя слабость Я.

* * *

У Проппа это «неузнанное прибытие» героя в родные места. Он там, но он скрыт за личиной, т. е. далек. И нет верного пса Аргуса, который узнал бы Одиссея…

Тема родного звучит в обоих вариантах ФП.

7 – 311. Беда

«Как два источника, с вершины гор текущи, / И камни тяжкие и с корнем лес влекущи, / Гремящею волной разят далече слух; / Полстада потеряв, на холм бежит пастух, / Трепещущ и уныл, на пажити взирает» (М. Херасков «Россиада»).

«Они утверждают, что атаку осуществили войска Башара Асада».

Нет, не на стада херасковского пастуха – это из современной новостной ленты.

«Мы пришли и хотели как лучше, / чтобы все как в лучшие времена, / чтоб на суше на суше на суше / всех отпустила вина» (А. Логвинова).

Подытожим.

Тревога зашкаливает, остальное все слабое. Нехорошая ситуация.

Примеров 2018 года в базе нет. Но в новой базе, 2020–2021 гг., примеров достаточно.

«Говорящий ворон на окошко сел / И моё жилище с грустью оглядел… / Он ещё немного молча посидел… / Не сказал ни слова – дальше полетел…» (О. Григорьев «Говорящий ворон»). Код нарративов: взрослое Я – 7,27, а детское – 7,7. Если для первого беда во-многом внешняя, а внутри есть смирение (№ 27 – в сущности, это завершение очередного отрезка жизни), то для «внутреннего ребенка» – это беда-беда, однозначно и бесповоротно.

А тут обратная ситуация: код взрослого Я – 7,7 (беда-беда), а детского – 7,27 (это другие думают, что беда, но я-то знаю, что и это пройдет). Вот сама ситуация: «Курьер Никита долгое время лежал животом поперёк перил, свесившись в пролёт лестницы, и прислушивался.

– Ушли, – прошептал он наконец покорно, – ушли, так и есть» (В. Катаев «Растратчики»). Он, конечно, последует за ними, чуя возможность легкой наживы. И вести Никиту будет его непосредственное, неопытное, но одаренное интуицией детское Я?

Пошли удары судьбы: «Всё проиграть и нищим стать, как прежде, / И никогда не пожалеть о том» (М. Лозинский. Перевод «Если» Р. Киплинга). Код и взрослого, и детского Я – 1,7. Переживание беды, при том, что в глазах всех других они уж и не поднимутся (№ 1 – «физически / психически ослабленный до исчезновения»).

«Скажу тебе лишь, что счёт идёт не на годы. И даже не на месяцы. Прими эту информацию спокойно, без соплей, как то и подобает истинному христианину» (Е. Водолазкин «Лавр»). Любимый дед сообщает внуку о своей близкой смерти. Код 4,7 и 1,9. Взрослое Я полагает, что все его воспринимают, как запаниковавшего от страшного известия (№ 4 – «скрытый паникер / растерянный»), но сам он избывает беду (№ 7), тогда как его детское Я, тоже чувствующее, что оно почти похороненное окружающими (№ 1), пребывает в аффекте (№ 9).

А здесь умер отец. Но мысленное общение с ним героини продолжается: «И вдруг я поняла, что он мне хотел, заглянув туда, сказать. Он хотел мне сказать, что там, действительно, живут нетленные люди и немые цикады» (М. Шишкин. «Письмовник»).

Последняя фраза романа. Читатель плачет.

Но это катарсис!

Код похож: 1,7 и 1,9. Про взрослое Я написано выше, при разборе перевода М. Лозинского, детское же аналогично «Лавру» Водолазкина. И вместе они составляют формулу: «Нас похоронили, а мы бессмертны: сквозь беду, сквозь аффект стремимся к своим, за грань». К нетленным.

А тут код не просто похож, но идентичен (1,7–1,9). Но результат другой: «В стогу сошлись бобёр с енотом,/А два енота и бобёр / В засаде были на енота, / А на бобра – бобёр и ёж» (группа текстов пациентов психиатрической клиники «шизофреники-фантазеры»). Беда, и аффект, и призрак ослабления вплоть до ухода из мира сего, конечно, присутствуют, но какого-то особого послания читателю здесь не просматривается. Довольно случайная (для непосвященных) конструкция ума, облекшая темные импульсы и намеки бессознательного?

Дадим слово и их коллегам «резонерам»: «Куда вы удалились и ушли? / А, может быть, вы вовсе не ушли? / Идёте, так идите, / А нет, так уходите. / Вернувшиеся уходят, / А, может быть, иногда» (группа «шизофреники-резонеры»). Код 1,7 и во взрослом, и в детском Я: ощущение Беды и знание, что другие воспринимают тебя как лишающегося сил и даже исчезающего. Исчезает личность? Нет, держится. Но тотально в беде.

И налицо нарушения мышления.

У Всеволода Некрасова есть только внешне похожие стихи: «Это что? это что? / Это всё? это всё? / Всё и больше ничего? / Всё и больше ничего. / И всё очень хорошо, / И всё очень хорошо. / Всё» («Стихи про всё»). Код: 14,27 – 4,7.

Да это ж мантра! Хотя детское Я ощущает беду, взрослое знает, что просто закончился некий трудный период, прошел как болезнь (№ 27), а потом все опять пойдет в рост: вечное умирание и вечное воскрешение. И всё очень хорошо (с).

«И опять / Тут как тут. / Видишь – / Собрались / Тучи-то; / Кучи туч / Серых и сырых. / Сколько ж их тут штук, / Душ, / Что ж тут они ждут – / Нет – / Чего-то они ждут, / Глядя на ночь» (В. Некрасов «Стихи про сон и солнце»). Код: 4,7–1,7. Тут беду чуют оба Я и уверены, что другие люди по этому поводу приписывают им панику (№ 4), либо умаление сил (№ 1). Но чуять беду и паниковать (вариант: слабеть) – не одно и тоже! Беду чуют вестники, пророки и поэты, а также тревожные люди. Задача первых – сообщить информацию остальным, задача вторых – успокоиться.