Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"
Автор книги: Оксана Кабачек
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 50 страниц)
«К приносимому в жертву человеку относились также, как к животному. При совершение подобных обрядов для участников ритуала были весьма важны помимо крови жертвенное мясо, внутренности, и особенно отдельные внутренние органы – сердце и печень – объекты гадания и почитания <…> Каннибализм на определенной стадии развития многих древних народов являлся необходимым условием обычной социальной жизни» [Винокуров].
Сугубо прагматичный мотив: «Цель жертвоприношения – в установке социальной иерархии между участниками обряда, в том числе богами, через распределение лучших и худших кусков мяса во время совместной трапезы. Так жертвоприношение как бы закрепляет и оправдывает социально-экономическую и политическую реальность. С антропологической точки зрения жертвоприношение является аналогом подарка: люди преподносят сакральный дар богам, рассчитывая на ответные дары. Такие подарки составляют основу взаимоотношений как между людьми, так и с потусторонними силами» [Чепель].
Но был и символизм действа: «Центральное место в акте жертвоприношения занимало окропление жертвенника кровью животного. Кровь – носитель животной души, т. е. самой жизненной силы животного, а принося его в дар Творцу, человек выражал тем самым, что хочет посвятить и свои жизненные силы воле Творца» [Агрес].
Иногда представлялось, что «смерть одного прибавляет жизненных сил другому. Убивая человека из другого племени, они тем самым как бы продлевают свою собственную жизнь. Только тот, кто узнал имя убитого, сможет в полной мере "воспользоваться" результатами охоты. <…> Ванданова расстреляли, а вынутое сердце было поднесено беснующемуся чеджину, который в экстазе его съел. Позднее он говорил, что во время транса действует божество, а не он, оно и съело сердце Ванданова» [Кураев]. Человек же только исполняет волю богов…
Еще одна разновидность сакрального смысл действа: поскольку «ни одно существо не приносит в жертву себе подобных, стало быть, тот, кто это делает, через сие возвышается над своим видом, т. е., например, если человек принесет в жертву человека, то символически он уже не человек» [Намалюш]. А тут уже гордыня!
«Не от жестокости люди приносили столь страшные жертвы – скорее от отчаяния. Слишком далек Бог. Слишком близки боги. И слишком непостоянен у них характер: сегодня помогают – завтра издеваются. И как жест последней надежды люди убивали друг друга перед лицом богов: может, хоть это сделает вас милосерднее..» [Кураев].
В. Буркерт предложил свою версию психологической подоплеки ритуала: «смысл жертвоприношения – в чувстве вины, которое испытываешь после убийства. Ритуал нейтрализует выплеск агрессии, связанный с убийством животного. Впрочем, эту теорию опровергли как противоречащую античным свидетельствам» [Чепель]. Участники кровавых ритуалов были накрепко связаны «магическими узами убийства, чувством вины и покаяния» [Винокуров].
Искупительная жертва: «…В основе человеческих жертвоприношений, культе отрубленной головы, каннибализме в античное и средневековое время находились сходные воззрения на взаимодействия мира существующего и потустороннего.
По представлениям древних, человеческие жертвоприношения в описанных выше ритуалах, различные манипуляции и препарирование тел жертв и умерших, омофагия являлись символами искупления и новой жизни. Жертва выступала как бы видимым медиатором между живущими людьми и божеством, находившимися под землей умершими предками, которые призывались повлиять на урожайность и плодородие земли и на благополучие всего сущего, с ними связанного» [там же]. «…«искупление, возмездие, кара, отмщение, покаяние». Если кто-то думает, что это слишком «по-христиански», и при отсутствии идеи первородного греха язычникам «искупать» нечего, то стоит вспомнить, что одной из основ саморегулирования родового общества было понятие возмещения, виры и гельда как средства восстановления общественного равновесия, мира и согласия. <…> Очевидно, что болезнь, неудача, бедствие воспринимаются как нарушение целостности и согласия человека или социума с миром земным или миром богов и предков, неким следствием отступления от правильного, должного порядка. Задолго до христианства греки и индуисты приносили очистительные жертвы после убийства, нарушения норм ритуальной чистоты или при болезни» [Топчий].
И более детальное объяснение причин переживания вины и способа ее устранения через кровавый ритуал: «…связь в человеческой психике переживания священного, идеи смерти и возрождения с насилием, агрессией, страданием и сексуальностью воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Некоторые авторы видят истоки жертвенного акта в феномене охоты: аффективные состояния, вызванные видом и запахом крови при убийстве зверя, связанные с этим событием переживания опасности и блага создают напряжение (В. Вундт). Затем определенные действия, красный цвет, шумы становятся стимулами для повторного возникновения соответствующих состояний. Их ритмичность и повторяемость, преувеличенность чувств оформляют действия в ритуал. Восторг при убийстве хищника, когда человек из объекта охоты превращается в охотника, обнаружение анатомического сходства, сопровождающееся чувством вины, совместное убийство как доказательство преданности коллективу – таковы исходные данные для возникновения жертвоприношения и сопутствующей религиозной веры <…>
Самое раннее значение, по всей вероятности, не слишком удалено от инстинктивных оснований и связано с пищевыми запросами древнего охотника. Функциональное ядро практической пользы обрастает комплексом идей, среди которых центральной является отождествление, обретение единства со съеденным персонажем. Принимая в себя, поглощая мясо убитой жертвы, превращая ее тело в собственную плоть, участники ритуальной трапезы приобщаются к священной природе животного, обретают его качества.
Далее появляются новые идеи: в охотничьих культурах жертвоприношение тотема-предка толкуется как отправление души зверя к небесному владыке, чтобы передать мольбы и прошения людей. Убитое животное должно вернуться на следующий год и привести с собой множество сородичей, обеспечив охотникам удачный промысел. Необходимо обратить внимание на двойственность смысла обряда. С одной стороны, зверя почитают как кровного отца, с другой, его убивают, чтобы обеспечить племя пищей. Уже сама эта ситуация порождает страх и чувство вины. Вообще и этнографический, и исторический материал подтверждает, что существенный момент обряда жертвоприношения связан со снятием вины. Так, во время греческих Буффоний (ритуальное заклание быка) палач перекладывал вину на топорик, которым осуществил умерщвление. Наказанию подлежало орудие заклания, топорик следовало казнить.
Важный аспект обрядов жертвоприношения заключается в том, чтобы найти объект, на который можно взвалить вину всего сообщества. Поскольку в обрядах заклания участвует все племя, значит, виноваты все, но никто отдельно. Вина распределена между всеми членами сообщества, тем самым она уменьшается. Но желательно, чтобы ее можно было устранить вовсе. Обряд жертвоприношения имеет множество вариаций, но его смысл всегда один и тот же – снять с себя грехи и избавиться от чувства вины. В африканских обществах в праздник жертвоприношения правителю следовало совершать различные прегрешения. Затем символически вину передавали животному, которое предназначалось для заклания. Так, вместе с убитым зверем исчезают грехи всего племени, взятые на себя лидером сообщества. Он – жертва, и он должен своей смертью очистить общество от грязи, нечисти, греха. Жертвователь передает свои дурные качества жертве.
Механизм замещения действует и в случаях кровавых жертвоприношений человека. <…> Коллективный обряд убийства превращает людей в соучастников преступления, но они убеждены, что наказывают виновного, принявшего всю ответственность за грехи общины на себя. Помимо того, что в обряде жертвоприношения устраняется чувство вины, происходит разрядка, погашение агрессии, свойственной человеку» [Обряды жертвоприношения].
«Истолкование жертвоприношения как заместительного насилия появляется в недавних рассуждениях, связанных с полевыми наблюдениями. Годфри Линхардт в «Божестве и опыте» и Виктор Тернер во многих своих работах (в частности, в «Барабанах беды») признают в жертвоприношении <…> настоящий коллективный перенос, действующий за счет жертвы и вызванный внутренними напряжениями, обидами, соперничеством, всеми очагами взаимной агрессии в недрах коллектива.
Тут у жертвоприношения есть реальная функция, а проблема замещения ставится на уровне всего коллектива. Жертва не замещает того или иного находящегося под особой угрозой индивида, не приносится тому или иному особо кровожадному индивиду – она одновременно и замещает сразу всех членов сообщества, и сразу им всем приносится. Жертвоприношение защищает сразу весь коллектив от его собственного насилия, оно обращает весь коллектив против жертв, ему самому посторонних. Жертвоприношение фокусирует на жертве повсеместные начатки раздора и распыляет их, предлагая им частичное удовлетворение» [Жирар].
«Ложное чувство вины лишает нас возможности покаяния и тем самым становится тормозом на пути нашей духовной жизни. Стремление человека избежать ответственности за свои грехи посредством чувства вины основано на себялюбии, которое сопровождается гордыней. Чувство вины – это препятствие к истинному раскаянию. Снять чувство вины – это значит принять Любовь и Милосердие Божие. Чувство вины опасно, потому что оно разрушает веру» [Освобождение от вины и страха]. (Но нет ли здесь искушения подмены вины перед людьми и животными виной перед Богом? На ожидания обиженного согрешивший радостно сообщает: «А меня Бог простил!». Неужели Бог – единственный субъект, а все остальные – марионетки?)
А вот еще один мотив: «Убийством он очистит душу грешника, приняв его грехи на себя» [Юзефович 1993; с. 153]. Дважды благое дело: очищение другого от его грехов и не каким-то внешним образом, а самоотверженным взятием их на себя – в надежде, что это поможет снять свои прежние накопившиеся грехи, вкупе с чувством вины за них, страхом и отчаянием?
А не оттуда ли, из замшелой архаики, у товарища Сталина садо-мазо комплекс и тяга к убийствам?
Прямо Божественная гармония: «В природе царит невероятный баланс между поедаемыми и поедающими, и все они вместе свидетельствуют о единой причине своего происхождения. Эта цепочка не только связывает все создания друг с другом, но и позволяет более простым (неорганическим и т. д.) возвыситься до уровня более высоких, будучи усвоенными их организмом. А в акте жертвоприношения все эти компоненты удостаиваются наивысшего возвышения, приобщаясь к своему духовному корню, что ведет к особому благословению каждого из используемых видов» [Агрес].
По Батайю, «чтобы ярче ощутить, что значит быть живым, племена и народы прибегали к жертвоприношениям – и человеческие в данном случае были намного эффективнее. <…> Убийство людей, конечно, не было единственным способом общения с богами – человеческое жертвоприношение находилось наверху иерархии, перед убийством животных, подношением растительных даров или обманок (подмена обещанного Юпитеру скота таким же количеством головок чеснока в Древнем Риме или китайская практика поднесения животных, вырезанных из бумаги). Со временем во многих культурах в ритуалах с людьми снижался уровень жестокости. <…> Дж. Фрейзер объяснял упрощение жертвоприношений тем, что из всесильного средства поддержания жизни они постепенно превращались в заурядную практику.
Исчезают духовное упование, вера, энергия благоговения, сакральность, которые вкладывались в ритуал, оставалась лишь материальная форма как последовательность действий. И тогда духовный акт жертвоприношения превращался в слепую традицию» [Единство перед лицом смерти].
Да, «зрячая благоговейная» тоже, знаете ли, была не айс…
«Стоит ли считать ритуал жертвоприношения лишь церемониальным пережитком, символической декларацией о намерениях, способом подтвердить делом готовность к потерям во имя чего-то высшего, или всё-таки способом предложить Силам общение в проверенной временем системе «дара и ответа» – выбирать каждому. Тем более, что в реальной жизни вполне может присутствовать одновременно и более одного мотива» [Топчий].
Хм… проверенная система… Выбирать, говорите, можно?
Условия ритуала жертвоприношения:
1) Всеобщность: а) единство экономических и социальных ролей в племенной жизни требует, чтобы убийство было сакральным, необходимо, чтобы его увидело всё племя [Smith; p. 284]; б) продуманность информирования о ритуале: «О разных типах, способах и процедурах жертвоприношения мы знаем из специальных ритуальных текстов, которые имели статус законов и высекались в камне для всеобщего обозрения» [Чепель]; в) наличие домашнего аналога развернутого действа жрецов, своего рода мини-ритуал: «Часто устраивались камерные домашние жертвоприношения в кругу семьи» [там же]. Обычно это было животное небольшого размера.
2) Символизм: это ритуал, «в котором каждый элемент должен строго соответствовать правилам. Не забавы ради, а в силу символизма…» [Единство перед лицом смерти]: а) часто был символизм цвета, числа и вида жертв [Верещагин], [Винокуров], [Чепель]; б) попытка умилостивить разгневанных богов через жертвоприношение младенцев. И «как боги «терзали» бедствиями окружающее людей жизненное пространство, так и терзались-расчленялись младенцы. Подобное изгоняли подобным. Так проявлялся закон симпатической магии» [Винокуров]; в) «сожжение в древних магических и погребальных ритуалах разделяло кремированные живые существа на элементы, составлявшие их светлую и темную духовные субстанции, способствовало транспортировке умерших в иные миры» [там же]; г) детали процедуры сожжения имели решающее значение: «Важно, чтобы дым шел в небо, к богам <…> Правильное толкование позволит понять, понравилась ли богам церемония. Хорошие знаки, когда хвост в огне закручивается, а печень здоровая, с равными долями. Если обряд совершается перед битвой, о победе говорит сильный огонь, уничтожающий всю жертву целиком» [Чепель]; д) «собирание костей, водружение черепов и натягивание шкур воспринималось в качестве реальной попытки реституции – восстановления и возрождения лишенных жизни существ, наглядной демонстрацией превращения неживого в живое, и наоборот» [Винокуров]; е) «изделия из костей жертв (ножи, дудочки, украшения), чаши и светильники из черепов, зубы и скальпы в качестве украшений, оберегов и знаков доблести, шкуры, натянутые на ритуальные барабаны и бубны и пр., были действенными инструментами для общения посвященных, жрецов и шаманов с потусторонними силами, прежде всего из мира мертвых» [там же]; ж) жрецы и участники мистерий «вкушали жертвенные части живых существ, приобщаясь к общению с божеством и отчасти отождествляясь с ним и с его жертвами» [там же]; з) существенный момент в погребении: череп жертвы «был обращен лицевой частью на восток – на восход солнца, в сторону грядущего возрождения <…> неестественное положение ног, в котором следует видеть мотив «переворачивания» или «оборачивания», характерный для погребальных верований многих народов <…>. Таким способом символизировалось прекращение нормальной, земной жизни индивида, переход его в иное пространственное измерение. Умерший с намеренно поврежденными конечностями, необычно расположенными, уже не мог вернуться из подземного мира и повредить живым» [там же];
3) Сакральность, торжественность: а) наличие определенной дистанции: «обычным верующим запрещено проникать в святилище, доступ в которое разрешен только служителям культа», поэтому место для собрания мирян должно быть «приближено к святилищу, но в то же время отдалено от него» [Единство перед лицом смерти]; хорошо видеть происходящее зритель имел право (был должен), поскольку считалось, что жертвоприношение «во благо как для зрителей так и для убиенных» [Человеческие жертвоприношения у народов мира]. «Жертвоприношение совершали не внутри храма, а рядом с ним, у алтаря на открытом воздухе» [Чепель]; б) Четкая организация, отсутствие импровизации ритуального шествия: «правильно организовать процессию и распределить роли: кто за кем идет, у кого что в руках и кто что делает» [там же]; в) участники должны быть чистыми (пройти заранее омовение) и нарядными (в том числе жертва; так, рога овец, коз и коров могли позолотить) [там же].
4) Дробность, поэтапность ритуала: он часто был разбит на несколько частей – разные жертвоприношения производились в ходе его в разное время, разными участниками и в разных местах [Единство перед лицом смерти], [Верещагин].
5) Дополнительная активация участников (и богов): а) «Каждый этап ритуала должен сопровождаться музыкой. Хорошее исполнение радует богов и располагает их к обряду. Специальные обрядовые гимны называются просодии и пеаны. Первые следует петь, пока животное ведут к алтарю (музыка задает ритм процессии), вторые – уже у самого алтаря. Пение происходит под аккомпанемент дудки – авла. Пока играет авлет, процессия ждет благоприятных знамений, чтобы начать церемонию. Логика богов, впрочем, не всегда понятна»; б) исполнения ритуального женского крика ololygmos во время заклания жертвы. До конца неясно, зачем нужен был крик – то ли чтобы заглушить рев животного, то ли чтобы отметить важность происходящего» [Чепель]. Важны и крики зрителей (наблюдение нашего современника): «Присутствующие, закатив вверх глаза, как в трансе хором издают какие-то зловещие звуки, напоминающие улюлюканье, от которых в моих жилах стынет кровь» [Химушин]; а древние участники жертвоприношений «имели обыкновение впадать в транс, скакать вокруг жертвенников, призывая громкими криками Баала, и достигая исступления, искалывали себя ножами и копьями так, что кровь лилась по их телам. Пролитие крови позволяло испрашивать милости ужасного божества» [Винокуров].
§ 3. Система ценностей «Архаика»
Психологические особенности «Архаика», которые условно можно отнести к проживанию феноменов ритуала жертвоприношения у первобытных людей (в том числе у антропофагов). Таблицы не приводим в виду их громоздкости:
1а) главная изначальная причина вовлеченности в ритуал – вытесняемый страх (и перед смертью, и перед жизнью). Он:
* не направлен на других в детском и взрослом Я, и он забивает все состояния (погружение, захваченность), кроме рефлексии (идет отстранение, наблюдение, фиксация) – такое подавление эмоций есть и при смаковании омерзительного и при РАС;
* в детском Я при страхе бывают только ИСС и средне-сильное ощущение абсурда мира и всегда отсутствуют скрытая агрессия (витальность), эмоциональный дискомфорт и направленное воздействие на других (это отсутствие есть и у взрослого Я, а присутствие ИСС там как у всех, а средне-сильного абсурда не так редко);
* при страхе интерес взрослого Я не так редко проявлен только к заботе и конструктивным решениям (желание спастись от страха);
* по мнению других, у взрослого Я есть только Психотерапевт, а по самоощущению – только Лицемер и Фанатик (самомнение и алогизм? Попытка игнорировать страх, загонять его вовнутрь, а не прорабатывать его?); сравним этот результат со всеми (n = 6751) – там, по мнению других, у взрослого Я не так редко действует целое созвездие субличностей: Моралист, Психотерапевт, Лицемер, Эскапист, но нет Разведчика и Завершителя; а по самоощущению, чаще, а не реже есть как раз Завершитель (который умеет представить травмирующую ситуацию так, что она уже достаточно пережита, завершена, т. е. снимает страх, а не загоняет его внутрь, отмахиваясь от факта страха); еще реже бывает Лицемер, нет совсем Моралиста, Психотерапевта и Разведчика, и как у всех остальных состояний – окрыленный Фанатик и Охранитель. Таким образом, борьба со страхом отдана в надежные руки;
* у детского Я, по мнению других, вообще из этих субличностей никого нет, а по самоощущению, не так редко бывают окрыленный Фанатик и Завершитель (желая поскорее вырваться из лап страха, себе как раз это и внушает, как уже сбывшееся – и тем окрылен?); в основном же массиве, по мнению других, не так редки Моралист и Психотерапевт, нет совсем Охранителя и Завершителя и еще реже появляются Лицемер, Разведчик, Фанатик и Эскапист – все-таки команда из шести субличностей данного списка; а по самоощущению, не так редки Лицемер, Эскапист и Завершитель (каждый тянет в свою сторону как тряпичную игрушку Страх, теребит и встряхивает его), изредка мелькают «кураторы» Психотерапевт, Разведчик и Охранитель, как у всех на месте окрыленный Фанатик, а Моралиста тут нет. Какое внимание детскому Я! И хотя считается, «у семи нянек дитя без глазу», но тут роли четко и разумно распределены и хаоса нет?
А мы помним, кто распределяет эту важную деятельность, – субличность Тень! Посмотрим же, что происходит с ней как аварийным центром управления психологической травмой (в том числе, и даже в первую очередь, в ситуации страха) в общей базе и в базе «Архаика».
Поначалу данные кажутся в пользу последнего: страха там всего 0,5 % против 1,6 % в общей базе; соотношение Тени к другим экзистенциально-психологическим состояниям от 1:1 до 1:3 у «Архаика» вместо от 1:12,1 до 1:34 в общей базе.
Но последнее-то, на самом деле, настораживает: выходит, в ситуации страха Тень руководит или очень малым коллективом субличностей, или вообще вынуждена из-за малочисленности команды впрягаться рядовым (тогда как в общем массиве на одну Тень может приходиться от 12 до 34 подчиненных). Но самое грустное, что на самом ответственном, главном участке (которым является самоощущение взрослого Я) у «Архаика» главнокомандующий Тень просто-напросто отсутствует: не может или не хочет организовывать борьбу со страхом, т. е. выполнять свое предназначения дополнительного регулятора обезвреживания, рассасывания травмы (тогда как каждая Тень общей базы распоряжается именно там максимально возможным числом сотрудников – 34, а конкретней, три тени имеют в подчинении 102 тренированных – из-за более частых случаев страха – субличности разной специализации);
* однозначное минорное настроение, только низкий уровень субъектности и отсутствие разрыва обыденной картины мира (нет контакта с иномирным, а он как раз мог бы помочь – молитва или представление себя мощным существом, как капитан Тушин на батарее Раевского в романе «Война и мир» Л. Толстого);
* по мнению других (т. е., по представлению субличностей Я, их «соплеменников»), типа Охранитель (специализирующийся на стабилизации имеющейся картины мира и снятии страха при поступлении новой информации) у детского и у взрослого Я есть лишь в нейтральной по стилю речи (что, возможно, подтверждает новизну этого типа, ведь в структуре народной волшебной сказки, опирающейся на архаичный миф, этой функции, согласно В.Я. Проппу, не было); но по самоощущению, Охранитель есть и в состоянии горя (горечи), и при обычном, нейтральном стиле (интонации) речи, а еще – но только у детского я – при философствовании). А вместо этого новообразования, по мнению окружающих («соплеменников»), в ситуации горя у взрослого Я не так редки типы Психотерапевт и Эскапист, а у детского Я к ним добавляются Фанатик и Лицемер; при философствовании же у детского Я – Моралист и Психотерапевт. Возможно, Охранитель мог бы помочь совладать со страхом, стабилизируя не стрессовую, а привычную, безопасную картину мира – но тут он не работает!
1б) дополнительная изначальная причина аддикции – чувство коллективной и индивидуальной вины, смешанной со страхом. Оно может выражаться разными способами (как ощущение горечи – см. об этом подробней ниже, в п. 10; как искажение мыслительного процесса; как выплески открытой агрессии; как различные негативные переживания и образы – см. о них подробнее в пп. 10–11 и т. д.):
* ощущение «абсурда гордыни; непоправимого / Страшного суда» бывает у обоих Я, и по мнению наблюдателей, и по самоощущению, не так редко в обычной коммуникации, обычной жизни (вне кровавого ритуала);
* открытая агрессия, характерная для «Архаика», является и причиной его чувства вины и ее парадоксальным, инверсивным, выражением:
* по мнению наблюдателей, странные «эксперименты с жизнью: умаление-усиление» у взрослого Я не так редко связаны с открытой вербальной агрессией, хотя по самоощущению, никакой открытой агрессии в это момент нет (неужели так увлекается процессом, что не полностью осознает свои выкрики?); детское же Я, субъективно и «объективно» спокойнее;
* по мнению наблюдателей, открытая вербальная агрессия у взрослого Я связана с потерей перспективы и связи с Богом (богами), а у детского Я – со скрытой паникой и растерянностью; но по самоощущению взрослого Я, причина его агрессии совпадает с чужим мнением лишь отчасти – это «абсурд гордыни; непоправимое / Страшный суд», а детское Я согласно с наблюдателями и добавляет еще в качестве причины вербальной агрессии обуревающие его «непонятные и / или темные чувства»;
2) абсурд слаб / отсутствует не так редко при открытой и уничижительной агрессии, смакования омерзительного, нарушениях мышления, оригинальности фантазии и мышления (ритуал жертвоприношения и его вербальные дериваты как традиция, т. е. норма социальной жизни); оригинальность фантазии и мышления не так редко направлена на других (либо рассказчик, либо активный, изобретательный участник ритуала);
3) у взрослого Я интерес (рассказы) о заботе при пребывании в состояниях иронии, страха, смакования омерзительного, открытого хвастовства и открытой и уничижающей агрессий, морализаторства, философствования идут не так редко, а РАС – все случаи (собственная забота о себе: приобретение нужных свойств жертвы, предвкушение вкусного ужина (в случае антропофаги) и пр. социальные стереотипы мотивации данного ритуала);
4) сомнения «Архаика» в искренности его ритуального поведения в глазах других – при убеждении в своем лицемерии только вне ритуала – тип Лицемер (несовпадение внутреннего и внешнего) актуализируется не так редко:
1) по мнению других, у взрослого Я при смаковании омерзительного, патологии мышления, уничижительной и садистической агрессии. философствовании, скабрезности (т. е. как раз при начальных фазах и кульминации-завершении ритуала); а по самоощущению при страхе, скрытом самолюбовании, открытой агрессии, философствовании и обычной, нейтральной речи (т. е. и в обычных ситуациях, и в ситуации ритуала и после него);
2) по мнению других, у детского Я – при состоянии горечи, уничижительной и садистической агрессии, морализаторстве и скабрезности (набор при ритуале жертвоприношения), хотя горечь тут выпадает: относится к другим ритуалам, например, похоронному, который в древности включал элементы жертвоприношения); а по самоощущению детского Я тип Лицемер характерен при открытых детских хвастовстве и агрессии, при морализаторстве и при обычной, нейтральной речи (т. е. возможен, скорее, вне архаичного ритуала жертвоприношения или ситуации дразнения поверженного врага-иноплеменника);
* в каком-то смысле, Лицемер выполняет альтернативную психотерапевтическую роль для «Архаика», по его самоощущению: подобно типам Охранитель и Разведчик (т. е. отстраненный наблюдатель за чужими пороками) у взрослого Я он не так редко пользуется нейтральной, обычной речью; а детское Я добавляет к списку альтернативных психотерапевтов с нейтральным, отстраненно-взвешенным стилем речи Моралиста;
* по мнению же других, нейтральной, взвешенной речи ни у взрослого, ни у детского Я не бывает вне актуализации типа Охранитель (который бережет психику «Архаика», снимая страх в обыденной коммуникативной ситуации, т. е. вне ритуала и его последействия);
5) первая (в вербальном изводе) фаза ритуала – смакования омерзительного (она дальше всех отстоит от достижения искомого результата после финала ритуала), и пока «Архаик» внутреннее отстраняется от этого действа, ибо на этой фазе:
* всегда у взрослого Я и не так редко у детского Я при погружении только авторская позиция наблюдателя, летописца, отстраненного;
* по мнению других, взрослое Я не так редко актуализирует Моралиста, Психотерапевта и Лицемера, а по его самоощущению, еще реже бывает Фанатик и, как у всех других состояний, актуализируется Эскапист; чаще, а не реже Завершитель, а других субличностей нет (иными словами, ему омерзительное смакование само по себе, вне финального результата – достижения состояния гратуала, т. е. виртуального экстаза, не нравится, но он делает это (представляя, что все уже закончилось) – в угоду наступления будущего кайфа, ибо он аддикт, виртуалист (а это уже выбивается из социальной нормы, вызывая недоверие и отторжение у других как отклонение);
* у детского и взрослого Я тут еще нет ИСС (т. е. гратуала), у детского Я – только средне-сильная скрытая агрессия, нет эмоционального дискомфорта и направленного воздействия на других (иными словами, это самоподзавод, а не истинная коммуникация с жертвой или другими участниками-соплеменниками);
* по мнению других, при смаковании омерзительного у детского Я еще реже актуализируется Моралист, также, как при всех других состояниях, актуализируется Психотерапевт и не так редко Разведчик (т. е. наблюдатель чужих пороков); а по самоощущению, как при всех остальных состояниях, никак не чаще, вылезают Разведчик и Эскапист, еще реже прочих состояний бывает окрыленный Фанатик и не так редко Завершитель (таким образом, и детскому Я эта фаза ритуала не сильно нравится);
* не так часто отсутствует однозначность настроения и разрыв обыденной картины мира, реже, а не чаще низкий уровень субъектности (т. е. он тут не объект, а субъект среднего уровня развития – наблюдатель и экспериментатор), но нет совсем высокого уровня субъектности;
* по мнению других, у взрослого Я в этой фазе не так редко бывает, из-за гордыни, чувство непоправимого / Страшного суда, а у детского Я не так редки и Внутренний эмигрант, и непонятные, темные чувства, и эксперименты с жизнью: умаление-усиление; но оба Я все это им приписываемое полностью отрицают (они захвачены началом ритуала и им не до самокопания; в этой фазе они совсем ничего из списка психологических проблем (нарративы №№ 2, 4, 8, 10, 17, 23) не чувствуют). Таким образом, даже если мотивация участия в кровавом ритуале и была связана с накопившимся чувством коллективной и индивидуальной вины, то дальше, в ходе самого ритуала, это чувство исчезает. «Уколов совести» здесь нет ни в выборке «Архаика», но в общей, большой выборке, но эти сигналы совести появятся в следующей фазе;
