Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"

Автор книги: Оксана Кабачек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 50 страниц)

Троцкий – искренне и без лжи (8 %): «Трудность – в общей организации труда. Советский административный персонал отстает, по общему правилу, от новых производственных задач гораздо больше, чем рабочие». Он же прагматично привирает, выгораживая себя прошлого, точно так же ради мертвой доктрины наломавшего дров (4 %): «Свинцовый зад бюрократии перевесил голову революции. Такова разгадка советского Термидора». Остальные его 88 % – вполне корректные воспоминания с критикой «фракции Сталина». Возможно, историки смогут и там найти передергивания; простой читатель следует за автором без заминки: Троцкий – умелый оратор (рассказчик). И, как мы помним, тоже не нуждается в психологическом защитном фильтре: он пламенно верит, что доктрина коммунизма непогрешимо правильна, что лишь бюрократия – волей случая – набросила тень на ее светлый хитон.

Керенский: 68 % отрывков без абсолютного баланса, но и без явной лжи; остальные 32 % с педалированием искренности, однако правдивые: «Керенский, которого вожди ваши ославили «контрреволюционером» и «корниловцем», но которого корниловцы хотели предать в руки дезертира Дыбенки и тех, кто с ним». О себе – от третьего лица: обижен.

Сталин: «Но я должен говорить правду в глаза, если я коммунист. Так учил нас Ленин». Сам верит. Сам верит? «Привет работникам и бойцам ОГПУ, честно и мужественно…», ну, и так далее. (Есть такое поверье у психологов и психолингвистов, что избыточное уверение в своей честности и правде – все эти «честно говоря», «сказать по правде» и пр. – показатель лживости.)

Сталин умел искренне притворяться, что верит в то, что говорит. И в этом его отличие от Ленина.

«Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться». А здесь искренне заблуждается, что сие есть доброе и необходимое дело? Возомнил себя Кутузовым, спасителем Отечества? (12 % таких как бы или действительно искренних высказываний.)

Но обратим внимание на вторую, авторскую, позицию кода 3+4,2+3. Соответствует ли она трагичности момента? В нижнем регистре это «догматическое решение автора», в среднем может быть и его ухмылкой. Но возможно оба варианта сосуществуют?

А есть места, где он действительно искренен и при этом не врет? Конечно – там, где голые факты (4 %): «Оба они высказались за меньшевиков, против большевиков. При этом было брошено обвинение по адресу большевиков в ультра-централизме и бланкистских тенденциях». Всё так.

Но больше всего лжи без игры в искренность: 60 %. Манипуляция чистой воды, передергивание фактов и клевета: «Но история нашей партии не знает ни одной группировки, которая бы ставила своей задачей скрывать свои взгляды и прятать свое политическое лицо, которая бы клялась лицемерно в верности линии партии и вместе с тем подготовляла террористические покушения против представителей партии».

Нет, мы не правы: формально-то он здесь не обманывает: «история нашей партии не знает ни одной группировки, которая бы…». Таких группировок действительно не было! Включая зиновьевцев, о которых идет речь.

Иезуит, однако.

А. Чернов заметил, что вместо семи полагающихся коммунистических клятв И.В. Сталин произнес шесть; отсюда «шестиклятвенный простор» мандельштамовской «Оды». Сталин упустил армию: ей он не клялся, и посему, планомерно уничтожая ее перед большой войной, клятвы не нарушил [Чернов].

Пресловутое апокалиптическое «число зверя» (666) в «Оде» сильно занимает Чернова. Ибо шестерок там спрятано много… В фабульном слое затекста (тот случай большого креста, который мы в I части книги разбирали) шестерки встречаются не раз: шесть звуков дробящих механизмов, двенадцать (2 х 6) – других устройств, включая чаны, где сидят жертвы; шесть возгласов чертей, шесть – людей и восемнадцать (3 х 6) – птичьих. Так само получилось. Будем считать случайностью…

Два раза по восемнадцать и один по двенадцать: 18 звуков неживых механизмов и устройств, 12 – чертей и их жертв, 18 – птиц, которых черти кормят грешниками. В каждом из этих типов звуков Мандельштам отомстил за «шестиклятвенный простор» двукратно или троекратно.

В целом же – восьмикратно!

* * *

По той же таблице с малой выборкой и 8 обогащениями кода АУМ: у «победителей» чаще бывает три и более обогащений, у «побежденных», напротив, чаще усилений кода мало. Внутри же пары побежденных пламенный революционер-большевик Троцкий еще чаще, чем демократ и либерал Керенский имел мало или средне отягощений (0–3 против 4–8).

У побежденных, в отличие от победителей, не встретилось (в малой выборке из 42 отрывков) дефекта коммуникации пропповских Героя и Дарителя, тогда как по структуре полноценная коммуникация у них не отличалась. (О том, что это за коммуникация, подробно будем говорить позже.) А персональные различия имелись: например, у Сталина в отличие от остальных коллег-политиков не так редко встречался только Герой, а не полноценная структура из Героя и Дарителя; у Керенского (уже по выборке из 100 отрывков) не встречались экзистенциальные разрывы.

Вообще, по частоте разрывов победители опережали побежденных (плата за власть?), зато по частоте встречаемости центрального поля 1–4 (паника в нижнем регистре) они были благополучней.

Дефект (уникальный, единственный такого рода в выборке из 410 отрывков художественных и документальных текстов) был у товарища Ленина: в высказывании и Герой, и Даритель имелись, а, вот, слово, долженствующее, как во всех остальных примерах, «опредмечивать» их связь, относилось не к ним, а к тому, что было раньше. И, похоже, Владимир Ильич такой легкой подтасовки, странного оптического эффекта и не заметил: «Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берет власть в свои руки» («Рабочим, солдатам и крестьянам!»). Съезд – Герой, власть – Даритель (а можно и наоборот, ничего ж не изменится), а связывающее их слово «победоносное» относится не к ним, но к восстанию. Не будем критикански ковыряться в вопросе, а народное ли то было восстание или верхушечный переворот; только зафиксируем пока некую странность – «прыжок в сторону».

Ленин и по другому критерию выпадает из четверки политиков: остальные трое попали в группу очень редко использующих двойной регистр. (Там еще и современные политические обозреватели всех направлений и всех же спектров политические новости, равно как и талантливые исполнители социального заказа Фадеев с Горьким и графоманы-классики. Из этой компании на первый взгляд, выпадает Л. Толстой с ранней трилогией. Но если вспомнить, что Фадеев – его подражатель, то картина не столь противоречива.)

Почему же Ильич не попал в секту «Однозначный взгляд», где дружно оказались все, имеющие отношение к политике?

У него нередки как бы люфты вверх-вниз: от эйфории верхнего регистра, до депрессии нижнего. Особенности личности? Проявление диагноза, судя по изысканиям, наследственного [Данилкин], [Шувалов]? «Современники описывают Ленина как эмоционально неустойчивого человека, настроение которого колебалось (возможно, в рамках циклотимии) <…> Циклотимическая личность Ленина с последующим быстро нарастающим налетом органического (сосудистого) поражения головного мозга превратила его из азартного спорщика в жестокого и эмоционально холодного тирана» [Шувалов].

Суженое сознание и эмоциональные «качели»…

И у товарища Сталина был, согласно В.М. Бехтереву и прочим, диагноз… Сумма диагнозов: отмечают «такие черты как: нарциссизм, порождённый комплексом неполноценности, тщеславие, социопатию, садистские наклонности, бред преследования и параноидность» [Психическое здоровье Сталина]. (На последний синдром ссылок к работам исследователей больше всего.)

Троцкий же отличается от остальных трех властителей не только тем, что он не был первым лицом в государстве, как Ленин, Сталин и Керенский, но и характером графика обогащений: хотя у него тоже два «горба», а не один (как у политиков против всех остальных), но пики-горбы приходятся на одно и три обогащения кода, а не два и четыре. Слишком прост в речах был, вот и не получил «шапку Мономаха»? (Несмотря даже на то, что он самый в четверке «ударный», любящий неожиданный выпад-удар.)

«Ода» Мандельштама на графике тоже отличается от всех прочих: там острый горб на 3-х отягощениях (у других же писателей – горб на 1 или 2). «Мститель суровый» не пожалел красок (точнее, приемов), нагрузил скрытой болью ладью-оду по самые борта.

Глава 2. Траектория в хронотопе

Что же означает пропповский мифологический нарратив (еще и умноженный на топос – АУМ)?

Как известно, «человек на основе складывающейся картины мира строит пространственно-временной образ действительности, сообразный нашим текущим доминантам. С точки зрения хронотопа, существуют уже не отвлеченные точки, но живые, неизгладимые события» [Соколова, Цурикова].

Так, может быть, элементы ФП и есть эти «события», общие для человечества, т. е. архетипические ситуации и способы поведения в них? Которые важно знать, чтобы ориентироваться в смысле быстротекущей жизни?

«И всякий сплошной поток событий, или траектория в хронотопе, – писал А. Ухтомский, – есть мировая линия. Траектория электрона, и траектория Земли в отношении созвездия Геркулеса, и траектория человека через события его жизни – все это мировые линии, которые предстоит детерминировать науке… А научно детерминировать – значит уметь предсказать, т. е. найти связь между составляющими величинами, выразить ее в уравнении и по уравнению знать ход дальнейших точек – событий» [там же].

Благодаря морфологии волшебной сказки, по Проппу, известно, что будет дальше!

Не стоят ли эпизоды-события (та самая 31 функция) этой замечательной архетипической «формулы» за литературными отрывками, не дают ли им какое-то необходимое, сущностное, смысловое измерение?

Можно составить трехзвенный код из элементов, выстраивавших ранее поля АУМ (например, двух важных носителей А-звуков и одного Р-звуков) и указать уже по-новому три степени их выраженности: согласно принципу переразвития, «перегрузки» сильно выраженного качества [Александров 2010; с. 35]. Ведь персонажи Проппа, активно участвуя в событиях сказки, тратят силы на подвиги (или подлости) и нуждаются в восстановлении потраченной энергии – иными словами, имеют энергетическую динамику, которую можно и нужно учитывать.

Ибо явилось четвертое измерение – время.

Если раньше, при анализе элементов в топосе, степени выраженности качеств выглядели следующим образом: «1 – отсутствующее или слабое, 2 – среднее, 3 и 4 – сильное и очень сильное», то теперь это окончательно трансформировалось: «1 – слабое или отсутствующее, 2 – выраженное, сильное (бывшее ранее «средним»), 3 – израсходованное, угасающее (бывшее ранее «сильным и очень сильным»). Сверхразвитое, переливающееся через край и/или уже перерасходованное, израсходованное обращается в свою противоположность – слабость.

Три параметра, образованных определенными элементами А и Р групп звуков, степенью их выраженности (частоты): 1) состояние (тревога, связанная с наступлением «беды» вследствие действий Антагониста), 2) Герой (Я), 3) Даритель. Их слабость – сила – ослабленность.

И появились номера сФП – 111, 112, 113, 211, 212… 333, всего 27 штук.

Первый вопрос, который возник при рассмотрении получившихся новых номеров нарративов: не даны ли во всех триадах три стадии развития «состояние – действие – экзистенция»? Позже стало ясно, что первое относится к Антагонисту (состояние – тревога, возникшая после похищения Антагонистом человека: обычно, царской дочери); второе – действия не кого-нибудь, но Героя; третье – связано с Дарителем (как носителем или судьей принципов и ценностей).

Но и «состояние» и «действие» просвечивали в литературных отрывках. (Пример взаимодействия элементов сФП № 2, относящемся к триадам «действия»: «При виде пистолета графиня во второй раз оказала сильное чувство. Она закивала головою и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима» (А. Пушкин «Пиковая дама»). Умирающая героиня усилием воли (чрезмерная, не по силам, активность Я) на мгновение пытается противостоять опасности. Тревога вся перешла в действие, умерла в нем.)

Сначала были проанализированы некоторые крупные блоки – и они подходили по смыслу номерам нарративов. Пример № 2 (112) – эксперименты с жизнью: умаление-усиление. У В.Я. Проппа это спаренный эпизод «Преследование – спасение» (Пр – Сп), когда змеихи преследуют Героя, увозящего царевну, а он (чаще сама царевна) их магическими способами задерживает и благополучно спасается бегством. Или Ложные Герои (старшие братья Ивана), убив его, завладевают спасенной царевной («И» у Проппа) и уезжают с ней на родину, бросив тело брата в чистом поле. Но Волшебные помощники, разумеется, Иванушку воскресают с помощью живой и мертвой воды. …Итак, сначала умаление, потом усиление полноты жизни. И задержка (которая тоже есть в примерах № 2).

Так мы начинали, еще наощупь. Потом алгоритм анализа поменялся: стали находиться соответствия по каждой из 31 пропповской функции с номером сФП (см. табл. № 10а). Иногда одна и та же пропповская функция попадала в разные номера сФП (последних же, в конце концов, было меньше, чем 31).

Расставить новые номера нарративов по траектории ФП, т. е. структуры народной волшебной сказки, оказалось несложно; для этого нужно было задавать вопросы: «Кто участвует в событии и насколько он силен (слаб, ослаблен недавно совершенной деятельностью)? Что он чувствует, каково его эмоциональное состояние?».

После расстановки выявилась удивительная вещь: деление пропповского универсума-нарратива, на три части – начальную (экспозиционную), срединную и финальную, образованную вторым кругом, заходом сказки, определяется вовсе не Героем, как можно было бы предположить, но Дарителем (см. триады в таблице № 10а).

Даритель как бы тайный (в отличие от Антагониста) движитель сюжета? И работает он через Героя (потому и не был замечен в этом ранее): за исключением фольклористов, филологи не обращали на него внимания (что уж говорить об эстетиках или психологах). «Они становятся закулисными активностями на том основании, что параметры их отличия все время изменяются» [Буряк]. В этом и назначение нарративных номеров.

Итак, в первой части Герой «неофит», во второй он «деятель», в третьей – уже «умудренный».

Несмотря на солидную выборку обрывков (n = 1003), их оказалось недостаточно для заполнения всех 27 номеров (два вначале остались пустыми и позже пришлось их реконструировать иным способом). Однако и в пилотажном виде оно обнаруживает некоторые любопытные соответствия «формулы Проппа» и нарративных номеров: либо соответствие прямое, либо инвертированное, как бы вывернутое и переосмысленное – причем и в ту, и в другую стороны (то Герой ведет себя как Ложный герой – но на то и «критический реализм», то, наоборот, Ложные герои оказываются не так-то плохи); либо пропповские функции в данном эпизоде-ситуации оригинальным образом развиваются, обнаруживая скрытый ранее потенциал – и, в свою очередь, помогают по-новому понять смысл номера сФП.

Взаимоотражение структуры народной волшебной сказки и великой литературы.

* * *

На какой вы точке маршрута Судьбы: «нарушение запрета», «начинающееся противодействие», «решение трудной задачи», «обличение Ложного героя»? 31 функция, варианты остановки в пути – немало для осмысления тупиков, болот и горок на своем жизненном пути, для самопознания.

Любой текст (как сгусток общечеловеческого опыта, как суждение о мире и субъекте) может быть так рассмотрен и понят, пережит – и затем принят или отвергнут. «Тепло ли тебе, девица?».

Судьба стучится в дверь (с).

Что есть судьба?^[24] Всего лишь точка на бесконечной ленте Мёбиуса – траектории человеческого духа, диаграмма взлетов и падений?

Но точка всеохватна, голографична: вбирает в себя, отражает как в капле воды весь универсум. Весь нарратив. Там всё взаимосвязано.

Точка – фрагмент судьбы, а судьба как фрагмент мира. Образ мира в этой малой капле переливается, подсвеченный авторскими волшебными приемами. Автор предупреждает – спасает от тупиковых вариантов судьбы?

Слышит ли, чувствует ли, знает ли это читатель?

«…Произведения ставят нас на границу, за которой вся земля – наша» [Буряк]. Раз за разом проходится маршрут – то Чичиковым, то князем Болконским, то Неточкой Незвановой… Цель единственная, сформулированная пол века назад в названии детской книжки: «Баранкин, будь человеком!».

Магическим кристаллом является любой текст. Любой законченный фрагмент текста.

И как точка на маршруте судьбы он может быть увиден и показан автором (а, показанный, увиден и прочувствован читателем) еще и как определенный тип личности, характер со своим собственным способом реагирования на сложившиеся обстоятельства. Ибо безграничны возможности голограммы.

Первична в поэзии интонация – она задает ритм, открыл А. Белый [Белый 1929]. Кажется, это верно не только для поэзии – для любого текста.

Интонация как представитель и выразитель подспудных чувств автора, оттенков его самочувствия в данной точке судьбы – своей ли, чужой, или мира, или того и другого вместе? – опредмечивается в голограмме текста. В айсберге текста / затекста: магическом кристалле.

Там, в затексте, – колыбель первичной эмоции-интонации.

Лимбическая система, двусторонние микро-устройства амигдалы – справа и слева: стереоэффект. Прислушивается к миру к себе: всё ли ладно? Тепло ли тебе, девица?

Наушники Бога в глубине человечьих висков – в глубину мироздания: ловить ноосферу. Распечатывать запечатанный – запечатленный Провидением – универсум.^[25]

Неандертальцы много потеряли.

Глава 3. Хрональный код

§ 1. Шесть шагов за горизонт

Для лучшего понимания порядка нижеследующих описаний номеров сФП, необходимо учесть этапы нашей деятельности (иными словами, вместе с нами пройти этот путь). Сначала, для первого издания книги, были проанализированы все отрывки, попавшие в данный номер нарратива, и описана предварительная гипотеза о том, что их может связывать. И так было сделано для всех 27 номеров с текстами. Первый уровень осмысления.

Вторым шагом было составление краткого резюме, исходя их характера самой триады номера сФП: и тоже последовательно по всем номерам.

И лишь на третьем шаге, для «чистоты эксперимента», происходило обращение к соответствующему эпизоду-функции ФП, т. е. народной волшебной сказке.

В некоторых случаях дополнительно осуществлялся и четвертый, самый для нас интересный, шаг: моделирование характера обобщенного героя данного нарративного номера, его отношений с миром, той ситуации, в которую он попал (с опорой на корреляции номера нарратива с описанными ранее авторскими усилениями кода АУМ: расширением, ударом, двойным регистром, etc). Такое обращение к статистике осуществлялось уже в произвольном порядке, в 40 % случаев. Возможно, оно имеет некоторый психодиагностический смысл.

А далее, на пятом шаге, случилась счастливая ошибка: бессознательное забежало вперед, сознание не сразу разобралось в том, что произошло (а разобралось, когда полезло считать дополнительные группы текстов – для уточнения незаполненных номеров 16 и 25). Вместо принятого обсчета номера, примененного ранее в малой выборке, был использован другой способ (опирающийся на тождество элемента «Я героя» в сФП и одного из элементов АУМ, его «прототипа»), который и был распространен на всю триаду: тревога – Я героя – Даритель. Номера оказались сдвинуты к концу маршрута сказочного героя.

И масштаб там был укрупнен: ведь для самого героя то, что происходит с ним, крайне важно (и он в центре событий); для наблюдателей – это лишь один их многих элементов общей картины мира. Пришла другая информация: не его объективное, реальное место на маршруте ФП и поведение (реакции), видимые наблюдателям, но внутренний мир героя – то, что он воображает и думает: планы, мечты, опасения. Нередко он ощущает себя много пережившим, умудренным, сам за себя решающим (с опорой на виртуального Дарителя).

И получился – опять – код с двумя позициями. Анализировать отрывки стало гораздо интереснее.

«Стереоэффект» амигдалы – не просто метафора? А не из-за двойственности ли кода нарратива он (левая доля работает с объективным, видимым всеми местом героя на маршруте и его реакциями, а правая доля – с воображаемым им, нелогичным)?

В предыдущей книге о затексте такого двойного кода еще не было; не хватало и примеров некоторых номеров нарративов. В исследовании 2020–2021 гг. это было с избытком восполнено: появился не просто двойной код, но и – шестой шаг – две равноправные и очень важные субличности (так мы из царства В.Я. Проппа вступили на территорию К.-Г. Юнга). И затекст обрел не только динамику и стереофонический эффект, но и два выразительных лица, то взаимодействующих друг с другом, то игнорирующих «соперника». А иногда и сливающихся в экстазе (чему будет посвящена отдельная глава).

Большая статистика последнего этапа исследования подтвердила, что в бессознательном имеются эти взаимодополняющие инстанции, своего рода функциональные органы – детское Я и взрослое Я. Это не юнговские архетипы и не субличности Р. Ассаджиоли, но основания для некоторых из них: «внутренний ребенок» и, аналогично, «внутренний взрослый». По Э. Берну, это Взрослый и Дитя, по З. Фрейду, – Ид и Эго, точнее, их речевые эквиваленты.

Первый основан на фонетике устного высказывания, второй есть смешанный вариант устной и письменной речи, который образуется в сознании и бессознательном в ходе освоения человеком грамоты (в тех языках, где есть расхождение между слышимым и прочитываемым) в результате наложения, интерференции двух видов фонетик.

В таблице № 11 приведены и сопоставлены особенности детского и взрослого Я и способности видения ситуации и себя в ней как следствие сочетаний позиций кодов АУМ и нарративного. С этими субличностями можно будет познакомиться в описании тех номеров нарративов, где первоначально не хватало примеров (начиная с № 7). Краткие названия были даны еще в первом издании книги (таблица № 10а), когда номера нарративов были не вполне изучены, более точные и полные названия можно посмотреть в таблице № 10б.

§ 1. Примеры и анализ номеров хронального кода

Чем больше мы их изучали, тем яснее становилось, что номера хронального кода (нарративы), связанные с «формулой» Проппа, имеют экзистенциально-психологический статус, т. е. показывают бытие-в-мире субъекта (личности, индивидуума).

Это алфавит для описания жизненного пути и судьбы, инструмент «анализа и синтеза», как выразился бы классик. И постепенно этот инструмент стал удобным и любимым.

1 – 111. Физически / психически ослабленный до исчезновения; ослабляющий

Начнем с классика М.М. Хераскова: «Согбенный древностью, благочестив и сед, / Явился будто бы святой анахорет» («Владимир»). «Там видится закон, попранный, униженный, / Лиющий токи слез и мраком окруженный» («Россиада»).

«Но когда печаль во мне / Душу мучит, сердце гложет, / Как спасти веселость может, / Мною зримая извне? / Ни житейские прохлады, / Ни веселые места, / Ни уборов красота / Не приносят мне отрады, / Все вокруг лишь дух тревожит, / Давит сердце – скуку множит» («Бахариана»).

Более сложные примеры из Хераскова: «Князь Курбский с воинством кидается в пролом, / Огонь через огни, чрез громы вносит гром» («Россиада»). Автор не уверен в победе героя, его силе и удачливости, переживает за него?

«<…> Высок немножко голос мой; / Пониже опускаю стру́ну, <…>» («Бахариана»). Опуская струну, автор как бы ослабляет свой стиль?

«В глухой степи ревел, в лесу дремучем выл, / Крутился между гор, он рвал, шумел, валил, / И, волжские струи на тучны двигнув бреги, / Подул из хладных уст морозы, вихрь и снеги» («Россиада»). Герой сам силен, но наносит вред, ослабляет окружающее. Пережито автором как бы с точки зрения пострадавших?

А здесь уже добавлено описание воздействия не только физического, но и психологического: «Камни бьются, лес валится, / Пыль столбом в лесу крутится; / Треск разит, как громы, слух, / Буря занимает дух» («Бахариана»).

Ниже, возможно, сам герой не боится, но автор за него переживает. Конечно, для того (как и в предыдущих примерах), чтобы переживал читатель:

«Наш герой бесстрашно встретил / Тучу стрел и блеск мечей; / Но среди полков приметил / Наглых двух богатырей: / Блещут их стальные латы, / Блещут в прахе, как огни, / Дивны кони их: они / Были, как орлы, крылаты» (там же).

Один из героев считает, что любовь-страсть ослабляет человека, лишая разума: «<…> Не запрещается любить, / Любить, но не терять рассудка! <…>» (там же).

Астенично-унылое, обессиленное (как слой Скривнус в «Розе мира» Даниила Андреева: «картина обезбоженного мира и обезбоженного общества без всяких прикрас» [Андреев 1991]) начало романа М. Горького «Мать»: «Каждый день над рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе, дрожал и ревел фабричный гудок, и, послушные зову, из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди, не успевшие освежить сном свои мускулы». «Когда гроб зарыли, – люди ушли, а собака осталась и, сидя на свежей земле, долго молча нюхала могилу. Через несколько дней кто-то убил ее…». «– О господи! Сколько людей на свете, и всяк по-своему стонет. А где же те, которым радостно? <…>».

«Лунные тени – тени печали – / Бродят бесшумной стопой. / В черном как горе земли покрывале / Призрачной робкой тропой. / Многих любовно и нежно качали, / Чутко давали отсвет… / Лунные тени, тени печали, / Мой повторят силуэт!» (И. Северянин «Лунные тени – тени печали»).

Тени бесплотны, т. е. ослаблены по сравнению с физическим телом.

«В продолжение рассказа Остап несколько раз вскакивал и, обращаясь к железной печке, восторженно вскрикивал:

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Лед – тронулся!» (Ильф и Петров). Иными словами, лед стал таять, исчезать – ослабел.

Похожий пример:

«– Случай! – сказал один из гостей.

– Сказка! – заметил Германн.

– Может статься, порошковые карты? – подхватил третий.

– Не думаю, – отвечал важно Томский» (Пушкин «Пиковая дама»).

Порошковые карты – ложные, слабые, стирающиеся!

Оттуда же пример: «Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место. Тройка, семёрка, туз – скоро заслонили в воображении Германна образ мёртвой старухи». Измененное, суженное, т. е. ослабленное, состояние сознания героя: идея-фикс? Или тут важнее ограничение = ослабление свойств физических тел?

И еще сложно-сочиненный пример: «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает» (Мандельштам «Разговор о Данте»). Существо настолько бесплотное, легкое (слабое), что способно цепляться за воздух.

«<…> И полное отсутствие вразумительного ответа на него со стороны руководства США» (политическая аналитика). Герой, руководство США, – ментально (психически) слаб: не может ответить.

Поэты-миллениалы, дружно обжившие этот номер нарратива (названия их творений даем не всегда, ради подчеркивая их поразительно «роевой» природы: осколки стихотворений настолько совместимы, родственны друг другу, что разлучать их названиями кажется преступным):

«Да, повсюду тьма / где, каждый может быть наказанным без вины / может просто пропасть» (Ф. Сваровский). Код АУМ: 4,3+4 – сам автор находится во не вполне человеческом мире. А код нарратива делает «пропадание» физическим процессом: тела как бы растворяются во тьме.

«Распались цепи, разрядились яды, / умолкли страхи, выветрились клятвы» (Н. Байтов) – опять «исчезающее» состояние мира: физическое и психологическое.

«Дичь лица / прости, я не знал, что это перо – ты» (Н. Скандиака). Физическая трансформа типа распада, исхудания, упрощения = ослабления: вместо лица – дичь, перо.

А дальше – уже совсем нет сил существовать: «Они не помнят причин, / Не оставляют следов. / Ничто не держит их здесь: / Ни долг, ни доблесть, ни честь. / Для них пусты города, / Обращены к небесам. / Для их полуночных крыл / Объятья воздух отдал. / У них, вообще, нету сил, / Никакой такой правоты, / Ничего, кроме воды, / Что унесет их черты» (Е. Файналова). «Ниоткуда / не возьмётся / с любовью / конфетами и чемоданом / не ночевал на вокзале / не спрашивал / не переспрашивал / бегала по улицам / искала / ангельский такой голосок / радио подсказывает / в москве полночь / в петропавловске / вообще никакой погоды» (Е. Кирсанов).

Нет. Не существуют. Нигде. Испарились.

«Вот этот лес, этот яр, этот лог, / здесь под сосной похоронен мой Бог, / вот эта улица, вот этот дом, / где он меня зарубил топором, / здесь паутина, и сырость, и тьма, / здесь я лежу убиенной сама» (А. Горбунова).

Зарыли-похоронили тела, а душа бестелесная (слабая) говорит.

«Стрекозы поют, и на шторе цветок / От ветра дрожит, ветер смотрит с балкона / На нас, чтоб узнать по спинному наклону / Где север, где запад, где юг, где восток» (А. Логвинова).

Физическая дрожь и психическая дезориентация.

«На ночь останется ватное / несовершенное / хочется лечь вытянуться / ничего не слышать / младая жизнь протянет тебе кузнечик / мячик серебряный бубенец / первые слоги…» (Е. Кирсанов).

«Младая жизнь» еще слаба, а не младая за день устала, значит, тоже ослабела.

«Пришлют мне в контакт иль на почту / стишок неизвестный какой / а я прозревая сей почерк / утрачиваю покой / вот был б я профессор тименчик / учел бы всех сразу и за / а так я простой неврастеник / и слезы залили глаза» (Д. Давыдов). Психическая слабость.

«Это не точка совести, как часто случается. / Это такой внутренний глаз зверя» (Петр Разумов). Код АУМ: 4,1. Автор нуждается в заботе (при этом абсолютный баланс – то есть для автора это высказывание важно). Речь же идет о Я: это зверь или совестливый человек, праведник? (На нуле тут и тревога, и Я: всё с чистого листа.)

Подытожим.

Стартовый тип, в сущности, еще эмбрион. Три единицы (111), означают слабое развитие всех трех элементов ФП: тревоги (вместо нее астения или апатия), Я (оно слабо, иногда до несуществования) и Дарителя (идеи, высшие принципы, цели, а также покровитель-благодетель и/или судия).

Почему в текстах внешне часто превалирует физическая или энергетическая составляющая? Возможно потому, что Я (личность героя) еще слабо, его принципы и идеалы тоже еще не оформились, покровитель также отсутствует, вот и остается, в лучшем случае, на сцене некий «овощ», т. е. тело. Новорожденный.