Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"
Автор книги: Оксана Кабачек
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц)
Приведем характерные примеры конструктов – сначала южан, потом северян:
«На юге лето состоит из цветов, плодов, рыб и звезд. Цветы начинаются в апреле и цветут до сентября всё ярче, всё пышнее. Через клубнику и фиалки дело идет к персикам и левкоям, и всё кончается виноградом и георгинами. Рыбы плывут всё лето вдоль берегов, а звезд так много, что им становится тесно в небе и они падают оттуда дождём. На юге смысл жизни так понятен» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!». Код нарратива, взрослого Я: 12,21). Вот какой «социум», бережно сохраненный памятью, дает человеку вдохновение!
«Монсову голову настояли в спирту, и она в склянке теперь стояла в куншткаморе, для науки.
На кого оставлять ту великую науку, все то устройство, государство и, наконец, немалое искусство художества?
О Катя, Катя, матка! Грубейшая!» (Ю. Тынянов «Восковая персона». Код: 21,24). Умирающий император ждет поддержки от своей малой группы, а получает от нее совсем другое; и нет уже прежних великих сил у него для государственного творчества.
Наиболее частые коды: у одесситов это 20,24 (три раза – «для интроверта, держащегося за свою экзотическую группу, важна проблема служения / прислуживания»); у питерцев – 21,21 (четыре раза – лидер, опередивший типовые коды: скорее, это «вдохновленный выстроил то, что хотел», чем «вдохновленный точно соизмеряет свои мечты с реальностью». Впрочем, одно другого не отменяет?).
Примеры: «От постоянного и длительного общения с космосом наш преподаватель физики, Фома Нарциссович, заимствовал туманность выражений и кругообразные движения звезды. Легкие седые протуберанцы дымились над его лбом. Оптические стекла были спущены на нос, и поверх них отвлеченным и рассеянным взором смотрели глаза» (В. Инбер «Не плачь, Нинель!». Код: 20,24). Референтная группа действительно экзотическая, и проблема служения для преподавателя давно решена: фанатично предан науке, равно как и звездам с туманностями.
Петербургская школа: «Резкие, быстрые – острым топором – хореи. О неслыханном преступлении: о кощунственных стихах, где Благодетель именовался… нет, у меня не поднимается рука повторить» (Е. Замятин «Мы». Код: 21,21). То, о чем он тайно мечтал, оказалось кем-то смелым уже выражено…
«Вот храм Дианы Эфесской и голова Весты, вот несущаяся Сиракузская колесница, а вот монеты варваров, жалкие подражания, на которых мифологические фигуры становятся орнаментами, вот и средневековье, прямолинейное, фанатическое, где вдруг, от какой-нибудь детали, пахнёт, сквозь иную жизнь, солнцем» (К. Вагинов «Козлиная песнь». Код: 21,21). Тут прошлая реальность оказывается непреложным фактом нынешнего сознания – и от этого тепло, это вдохновляет опять и опять…
И, кстати, уже после написания этого параграфа появился пост Дмитрия Быкова, где он назвал предтечу одесской школы – Александра Ивановича Куприна [Быков]. Который любил юг и южан, но долгое время жил в Петербурге. Не он ли (кроме Времени) задал родство и дружбу-соперничество этих литературных школ?
§ 3. Таланты и другие
Великое искусство – это магия (белая или черная). А искусство посредственное, а графомания – что, магия серая? Или не магия вовсе? Как воздействует на личность: вредно оно или так, безвредно-нейтрально? Вопросы, на самом деле, не досужие.
В первой книге, посвященной затексту [Кабачек 2016], разбирая фабульный слой, мы выяснили, что, в отличие от затекста талантливых авторов (который может быть трагическим, страшным, идиллическим и прочим), затекст графоманов (их мы находили в интернете) мутен, «не промыт» и часто отвратителен, а иногда и омерзителен – хотя содержание текста может быть торжественно-благостным, игривым, нежным и пр. Такое чудовищное расхождение заявленного в тексте и реализуемого в затексте у квалифицированного читателя вызывает отторжение.
Другой слой – анаграмматический у бездарных авторов нередко имеет обсценную лексику, что, опять-таки, противоречит содержанию текста и авторской задаче.
Но, пожалуй, больше всего фактов, свидетельствующих о разнице между настоящим искусством и его имитацией, мы получили при анализе интегрального слоя затекста. (Здесь уже были представлены графоманы социально успешные: с громадными тиражами и/или с восторженными отзывами публики.)
О неумелом использовании структуры Г-Д (обилие пустых гнезд, никак не мотивированное) уже упоминали. Приведем еще статистику (n = 346). В выборку войдут средние, хотя и чрезвычайно модные в свое время, авторы (А. Бестужев-Марлинский, В. Бенедиктов, С. Надсон, И. Северянин, Э. Асадов) и, условно говоря, бездарные авторы (М. Бубеннов, авторы слабых стихов для детей в формате небылиц или ее имитации В. Степанов и пр.). Команду талантов будут представлять классики XIX–XX вв. и наши современники – поэты-миллениалы, а также прозаики В. Сорокин и Н. Назаркин.
Дефекты коммуникации Г-Д у талантливых авторов встречались реже, чем у неталантливых, а, вот, разницы между полной и неполной (нормальной) формой среди них не было. Однако, у средних-бездарных еще реже, чем у талантов, встречалась форма без усиления ключевым словом Героя и еще чаще форма без усиления Дарителя, в то время как у талантливых – наоборот, Даритель чаще был с усилением. Таким образом, средние-слабые делают ставку на Героя, а таланты – на Дарителя (т. е. духовную ипостась Героя)?
Возможный ответ: неталантливые в счастливом неведении, что в затексте существует какой-то там Даритель: не чувствуют они его, не нужен он им. (Как и архетипы, и скрытые символы.) Литературного чутья и вкуса нет; зато часто есть «наивный реализм»: непонимание условности искусства, его «вторично-моделирующей» функции [Лотман 1970], отсутствие установки соотносить «отдельные события, факты, даже отдельные слова и выражения между собой», видеть их «в контексте целостного произведения» [Эйдлин 2014; с. 47]. Вот и идут напролом там, где надо учитывать множество нюансов, органично сочетать разнородные элементы и слои текста – в единую симфонию.
А уж смысл и цель этой симфонии им и подавно неведомы. «Подлинное искусство есть форма «точной» молитвы <…> форма жертвоприношения, в этом его, искусства, смысл. <…> Художник <…> искупает миры. Копает колодец, возможно, в ад, – и выворачивает его наизнанку, чтобы получить колокольню.
Мир должен быть искуплен, а не сотворен и описан» [Иличевский].
Настоящие графоманы (не выработавшие своего индивидуального стиля, поденщики конъюнктуры – политической или коммерческой, не так важно) не собираются ничего «искупать» и обычно не понимают, с какой сложной и с какой метафизической материей имеют дело. С голограммой универсума, где всё взаимооткликаемо.
«Натрудившись с раннего утра, ветер без особого усердия заканчивал свои дневные дела. Деревья в лесу теперь шумели не все сразу, а поочередно: отыграет листвой береза, за ней – по соседству – сухо прошуршит липа, дойдет очередь – и дуб потрясет рыжими космами» (М. Бубеннов «Белая береза»).
Автору понадобился «оживляж»: вспомнил про прием олицетворение, применил, не думая. А последнее в творчестве иногда желательно.
Как обычно изображают ветер в образе человека? Например, Боттичелли в «Рождении Венеры»? Ветер, по Д. Андрееву в «Розе мира», – стихиаль, огромная сила: больше человека [Андреев]. Потому при персонификации изображают его великаном. Который дует – делает ветер.
У Бубеннова ветер слабый, дует порывами, очень локально. Слишком локально и слишком дозированно – строго от дерева к дереву.
Почему так? Потому что персонифицированный ветер там размером с обычного человека. Идет он по лесу, от дерева к дереву и «дует», вернее, воздействует как-то на деревья, чтобы они реагировали – трясли ветками и листьями. Прошел мимо – перестали трястись. (То есть двигаются они не по своей воле – как автоматоны или рабы.)
Вспомним поговорку: «Как на лес взглянет, так лес и вянет». Колдун?
Конечно, не хотел автор такой ассоциации: для него Ветер – работящий паренёк, ранее, в другой главе, заигрывавший с белой березой.
Но идет колдун по мертвому лесу, своему царству, и оживляет своих рабов на секунды. Проверяет свою власть? Урфин Джюс и его деревянные солдаты.
А всё потому, что автор – не поэт: не чувствует образа ветра, его души. Не дружит со стихиалями, с Природой, как великие. Не имеет миссии творчества как искупления.
* * *
Броский, эффектный прием – вот чем они, успешные графоманы, владеют. (Да и то, не все ж.) Чем круче, тем лучше; много пышных, преувеличенных определений – страстей, страстей побольше и «красивостей»: публика любит.
Вот, уже теплее! И на классический образец, строгий и прозрачный, щедро наверчиваются модные пышные, вычурные одежды – или живописные лохмотья. «Громоздкая метафора производит сентиментальность» [Буряк].
Сделайте мне красиво! (с) – сделали.
«И жаркую слезу в неё сронил». «Полились слезы, восторга слезы… / Минуты счастья! Я вижу вас ли?». «Чувства можно звездно окрылить, / Если их хранить, а не тиранить». «Но Вы с душой нечистою своей», «Снедаема изменой беспощадно»…
Итог: «Скоро труп мой зароют могильной землею, / Скоро высохнет мозг мой и сердце замрет».
Бурные аплодисменты, крики и обмороки поклонниц.
Полюбопытствуем, какие номера нарратива (в 1-ой позиции) у этих цитат (перечислим их в том же порядке, указав авторов): «Вдохновленный / Фанатик» (Бенедиктов), «Страсти» (Северянин), «Сбившийся с пути» и «Неблагополучие» (Асадов), «Вдохновленный / Фанатик» (Бенедиктов), «Ад и Рай социума» (Надсон).
* * *
Но почему же одни авторы чувствуют слово, а другие нет? Почему одни идут на поводу у невзыскательной публики, а другие ориентируются на узкий круг подлинных знатоков?
Фабульный слой затекста убеждал нас, что первопричина графомании – в неумении посмотреть на себя со стороны, глазами Другого, т. е. эгоцентрическая позиция. Нарциссизм своего рода (в текстах «мело-декламаций» И. Северянина он заметен и не психотерапевту). Кумир 1960-70-х Э. Асадов невозможно эгоистичен: нередко жгучая обида ведет его к письменному столу – к отмщению.
У средне-слабых писателей не так редко, как у талантливых, встречался «малый крест» (поле 1–4) и разрыв, и у них еще реже, чем у даровитых собратьев, был АК (ареальный крест) и тау без дополнительного разрыва.
А теперь уберем из выборки средних по силе авторов, и сравним полученные результаты с предыдущими.
Те же зависимости у слабых авторов: не так редки дефекты коммуникации Г-Д, примат Героя над Дарителем и разрыв; ареальный крест уже не встречается вовсе, а, вот, частота встречаемости «малого креста» (1–4 поле) и простых, неотягощенных разрывами и ритуально-энергетическими приемами, отрывков такая же, как у талантливых коллег.
Добавим еще данные сравнения наших успешных «бездарей» со всей художественной литературой (выборка в 2513 отрывков). У них еще реже встречается расширение, сдвиг, абсолютный баланс всех видов; не так редки удар, экзистенциальный разрыв и двойной регистр. И, что самое любопытное, по разрыву средние опережают слабых.
Проинтерпретируем эти корреляции. Для этого обратимся к мемам – царству «черной педагогики». Ибо нарциссические, эгоцентрические установки – из детства.
Мемы славятся частыми ударами и разрывами. Неожиданный удар – психологическая манипуляция, а разрыв… Мы там сравнивали его с ударом «пыльным мешком по голове». Но это впечатление жертвы, а что движет нападающим?
Вспомним, что экзистенциальный разрыв – это ощущение угрозы, исходящей от «чужого». Он может вовсе и не думать нападать на вас и вообще как-то вредить, но, возможно, он невольно угрожает вашему спокойствию. И этим неприятен, чужд (он же «неправильный»); от него хочется избавиться или, хотя бы показать ему, что он для вас чужой.
Называется эта тактика «игнорирование»: родитель или педагог в «воспитательных целях» может делать вид, что не замечает «неудобного» ребенка.
И это гораздо страшней и тяжелей, чем обычное наказание, агрессия: «В игнорировании скрыто послание «Меня нет для тебя, а тебя нет для меня! Я тебя не знаю! Кто ты такой вообще?». В случае игнорирования ребенок сталкивается с леденящей пустотой Ничто.
Игнорируется, не принимается, как правило, все спонтанное, непосредственное, живое – неудобное для родителей. Поддерживается же все удобное – предсказуемое, социально приличное. Так постепенно «стирается» подлинное, живое Я, замещаясь фальшивым, чуждым для Я» [Малейчук].
У ребенка формируется ложное Я: нарциссическая позиция. «Человек с ложным Я оказывается неспособным опираться на себя, становится болезненно зависимым от Другого, пытаясь получить любые незначительные подтверждения своего существования, цепляясь за Другого, жадно всматриваясь в его глаза.
Он оказывается зависимым от навязываемых общественных ценностей – модное, престижное, крутое.
Подлинное Я – фундамент индивидуальности. Опираться можно только на подлинное» [там же].
Итак, в мемах разрыв может быть триггером игнорирования, вербальным сигналом «воспитуемому», что он неправильный, и потому с ним нельзя иметь дело.
Графоманы – и в еще большей степени «средненькие» писатели, которые одно время были кумирами, жаждали и получали признание публики, – продукты такого воспитания игнорированием? И транслируют они, статистически, те же удар (манипуляция), разрыв (игнорирование всего, что не Ты сам, нарцисс) и ощущение паники (1–4 поле в нижнем регистре).
«Подойду я к обрыву крутому / Падать буду – Поймать успеешь?» (Э. Асадов). Хороший был бы эпиграф в учебнике по психотерапии, к главе «Истерия».
И самые ярые поклонники их, фанаты, возможно, тоже чего-то недополучили в детстве…
Самые же бездарные авторы страдают не только от нарциссизма, но и – в не меньшей степени? – от своего невежества, низкого уровня культуры, неразвитости вкуса. Более частый двойной регистр – это следствие размытости их ценностных установок? Оставим эти вопросы для будущих исследований.
Попробуем осмыслить парадокс графоманов: критичность к своему творчеству снижена, со стороны себя не видят, токуя, как глухари, но при этом идут на поводу у публики.
Вопрос: какой именно публики? «Ты ответь мне, презренья ко мне не тая: / Для кого эти стоны страданий, / Эта скорбная песня моя?» (С. Надсон).
Сейчас ответим. Публики специфической, «зеркальной» – альтер-эго пиита: с теми же психологическими и культурно-образовательными проблемами и пробелами. (Проявление феномена Геннекена-Рубакина.) Слушатели-читатели получают привычную им дозу ударов и разрывов (манипуляций и игнорирования), но и сами, идентифицируясь, сливаясь с кумиром-автором, транслируют в мир эти приемы «черной педагогики» – безопасно, безадресно отыгрывая, возвращая негатив.
Автор же купается в восхищении, убеждая свое ложное Я, что он, наконец, успешен и любим. «То блаженство опьяняет нас, / То сердца мы беспощадно гложем, / Осыпая ревностями фраз» (Э. Асадов).
И продолжает дарить публике-наркоманке стразы: они ярче и крупнее бриллиантов. И в них нет ничего лишнего – только приемчики садо-мазо, только блески модных стилей, эфемериды. Только выверенная доза галлюциногена. «Фантомная глубина» [Метамодерн – новый способ смотреть на мир].
* * *
Сравним группу стихотворцев графоманов-классиков со всей художественной литературой (выборка в 673 отрывка) по номерам 1-ой позиции.
Чего избегают, что вытесняют на периферию сознания наши успешные нарциссы? Мысли о чем для них особенно неприятны? Это нарративы: «служение», «орудие рока; судьба», «я и другие; истинные и ложные ценности», «внутреннее / внешнее» и… «Вдохновленный деятель; рвущийся в полет / фанатик» (современник и соперник Пушкина Бенедиктов, однажды выбравший последний код, оказался не таким уж нарциссом; он, скорее, восторженный).
А что им особенно по сердцу? «Страсти», «аффектированный», «неблагополучие: точка зрения наблюдателя или героя».
Пишут с неврозами, увы, пишут…
Варятся в своем котле искусственно раздутых страстей, аффектов и обид, культивируют их и выплескивают в толпу фанатов, глухих к зову Судьбы.
§ 4. Топос плюс хронос: новая классификация литературных и пост-фольклорных произведений
В таблице с пятью обогащениями кода АУМ (выборки 2018 года) встретилась интересная группа текстов. От прочих групп в выборке она отличалась по формальному критерию: в ней сумма отрывков без обогащений или с единственным могла всего на один балл быть больше остальных отрывков, где обогащений было много. Такой «сдвиг в перенасыщенность затекста».
В эту немногочисленную группу вошли такие произведения и жанры: «Пиковая дама» А. Пушкина, «Страшное гадание» А. Бестужева-Марлинского, «Красный смех» Л. Андреева, «Чевенгур» А. Платонова, «Ода» О. Мандельштама, настрои Г. Сытина, садистские стишки, двустишия и нескладушки («частушки-нескладухи»).
Что между ними общего, кроме формального критерия? Для чего им нужна перенасыщенность?
Для поддержания двойственности: либо двойной реальности, описанной автором как единое целое, либо не совпадения способа описания реальности с общепринятым. У Бестужева-Марлинского, Пушкина и Андреева описаны то ли сон (бред), то ли явь. «Зараза растет. Газеты что-то замалчивают, но, кажется, и у нас в городе не совсем хорошо» (Андреев «Красный смех»). Правда ли это – или болезненная фантазия? Не определить.
На протяжении всего произведения «Явь» может оказаться «Навью» (страшным сном/бредом) и наоборот: это художественный прием автора. «Вся эта повесть колеблется в каждой своей точке как в точке выбора, как будто автор мечет перед нами свой банк – карту направо, карту налево, и так, и так», – пишет С. Волков о «Пиковой даме» [Волков].
У Платонова, в настроях Сытина, садистских стишках, нескладухах и двустишиях о страшном (необычном) пишется спокойно (смешно, пафосно и пр.). Опять в «Явь» вторгается «Навь» и наоборот; опять они не просто сосуществуют, но перетекают друг в друга. Несовпадение содержания («материала», по Л.С. Выготскому) и формы, стиля повествования дает особый художественный эффект (в случае настроев этот эффект, конечно, не был предусмотрен автором: ну, так, автор и не художник).
Вот это высказывание Л.С. Выготского о вечном противоречии между «материалом» (житейским содержанием) и художественной «формой»: «И чем непреодолимее, упорнее и враждебнее самый материал, тем как будто оказывается он для автора более пригодным» [Выготский].
Пространство произведения вместо понятного континуума миров, плавного спуска или подъема путешественника по 3D «выкидывает коленца», путает все карты, организует немыслимые, совмещенные, точки и зоны, «маргинальные гетеротопии». Магические перевертыши? Те самые молчаливые и загадочные «мочливые трясины», которые описаны в «Чевенгуре»?
Какая-то антитеза жанру пословиц и поговорок: те старались избегать сложной, ценностно многозначной, вероятностной реальности, эти – спутывают в один клубок то, что раньше было несовместимо, – разные участки мирового древа Иггдрасиль.
Дефектные формы коммуникации Г-Д, по сравнению с остальной литературой (выборка в 410 отрывков) там не так редки (но это исключительно за счет настроев Сытина: если же брать только художественную литературу, то там все наоборот: «двойственная» литература реже бывает с дефектной коммуникацией Г-Д и, к тому же, не так редко имеет полную форму коммуникации).
Но эта литература (что с Сытиным, что без Сытина) больше любит удар, чем остальная, обычная. Для чего он ей нужен? За дополнительной информацией отправимся в таблицу с восемью параметрами.
В «Оде», «Пиковой даме» и «Чевенгуре» (только они попали в эту малую выборку) нет открытой агрессии, значительного скрытого эмоционального дискомфорта, а также сильного ощущения абсурда, морока. Парадокс?
Может быть, именно нырок в другую реальность от всего этого спасает? Содержание не пугает, т. к. автор и читатель могут оказаться не в обморочной «Нави», а в благопристойной «Яви» и оттуда, в безопасности, рассматривать странное или страшное содержание? Для этого и нужны дополнительные приемы усиления энергетики – множественные обогащения затекста.
В этой триаде не так редко, как в остальных произведениях малой выборки (n = 1003) встречается вторая фаза – «деятельный Герой» (а, значит, и Даритель сильный, реальный) по сравнению с другими фазами, и еще реже Герой «мудрый» (третья фаза ФП).
Двойная реальность удерживается, если на поле два реальных игрока? Впечатление, что Герой вступает в поединок (вот откуда удары!) не столько с Антагонистом, сколько со своим Дарителем – постоянно полемизирует с ним, находится в мысленном и реальном диалоге. Т. е. это «идеологические», по сути, произведения? В «Чевенгуре» Даритель – официальная коммунистическая доктрина, в «Оде» – тиран Сталин, в «Пиковой даме» – идея выигрышных трех карт.
Все это постоянно довлеет над Героями (чевенгурцами, Мандельштамом и условным Художником, к которому он обращается, равно как и игроком Германном): манит и, одновременно, требует глубокого проникновения, понимания и освоения (правильного применения на деле).
Но последнее не получается: чевенурцы, после замысловатых, рискованных и даже убийственных экспериментов с доктриной терпят поражение; лирический герой Мандельштама вдруг на минуту обретает свой собственный, не «сталинский» голос; Германн в решающий момент просто путает карты.
Напомним, что там, где чевенгурцы «чудят» (сатирические эпизоды в романе), автор их не укорачивает, а, напротив, подчеркивает, усиливает их безумства активирующей сферой (в отличие от эпизодов лирико-трагических и нейтральных, где задействована ценностно-регулирующая сфера).
В «Оде» же статистически различаются два потока: строфы, посвященные современникам и своему лирическому Я, – и строфы, где упоминается, помимо автора, Великий вождь (в сущности его оппонент-Даритель). В последнем случае Я героя чаще сильно, чем слабо, а не наоборот.
И чье же это Я: Сталина или автора? В двойственном тексте, тексте-перевертыше, вопрос бессмысленный.
* * *
Сравним «двойственый» жанр сытинских настроев с похожим, но прозрачным жанром заговоров староверов.
Рейтинги 1-ой позиции нарративного кода: у Сытина это № 21 (восемь раз) – № 12 (семь раз) – № 11 (четыре раза); в заговорах это № 11 (шесть раз) – № 10 (пять раз) – № 2 (четыре раза).
Рейтинги 2-ой позиции кода: у Сытина № 21 (семнадцать раз) – № 24 (четыре раза) – № 27 (три раза) – эта триада в совокупности составляет 96 %, кроме этих номеров есть лишь один пример другого кода – № 9; в заговорах №№ 21 (девять раз) – № 19 (три раза) – № 27 (два раза).
Из 423 отрывков 17 групп (13, рассмотренные в главе 3 части II, а также тексты одесситов и питерцев вместе с заговорами и настроями) наименьшее разнообразие номеров 2-ой позиции было, не считая настроев Г.Н. Сытина, у Салтыкова-Щедрина и представителей одесской школы (по пять), а наибольшее – у хайдзинов (девятнадцать), миллениалов (четырнадцать), в «Демоне» Лермонтова и в заговорах (по двенадцать). Таким образом, Сытин – чемпион по однотипности номеров в этой позиции.
Типовой код – идеальный конструкт (носитель концепта): у Сытина – это код 21,21 (шесть раз); в заговорах – код 11,21 (пять раз).
«Система кроветворения усилилась в десять раз. Пищеварительная система работает энергично и полностью удовлетворяет кроветворение полноценным питанием. Желудок принимает активное участие в кроветворении, желудок с молодецкой удалью выполняет все свои многочисленные функции, желудок активно способствует усилению кроветворения, желудок активно способствует быстрому увеличению в крови количества гемоглобина» (Г. Сытин). Код 21,21 – вдохновленно-фанатично работают; внешнее (социальное) и внутреннее (психологическое) совпадают как у автоматов. Ибо они и есть…
«Странник Лег, / Светлый мой Хранитель, / данный мне Родом-Покровителем / в охранение, / прошу, тя усердно: / Ты меня днесь просвети / и от всякого зла сохрани, / ко благому деянию настави / и на путь праведный направи, / да будут все деяния мои / да во Славу Сварога и Рода Небеснаго. / Ныне и присно и от круга до круга! / Тако бысть, тако еси, тако буди!» (заговор староверов). Код 11,21 – вдохновленный думает об истинных и ложных ценностях, полагают окружающие.
Симптоматично, что согласно нашей статистике, № 11 (Моралист: я и другие; ложные и истинные ценности) в первой позиции не так редко встречается в заговорах при обращении к большим богам, всё понимающим о жизни, чем к мелким сущностям. В то время как, например, с серьезными богами знахари никогда не общаются с позиции боевика-контразведчика, прикидывающегося простачком (№ 19 во второй позиции): прессинг, хитрости и всякая стрельба по-македонски приемлемы только относительно «боли-хворобы». От бога-Сварога ж такое в ответ прилетит…
Наиболее частые коды (кроме конструкта): у Сытина 12,21 (четыре раза), в заговорах – 20,21 (два раза).
«Каждую секунду Господь Бог вливает в мою голову сто новых гигантских зарядов жизненной силы. Я стараюсь это как можно глубже осмыслить. Плотным постоянным-вечным потоком в меня вливается гигантская жизненная сила» (Г. Сытин). Код 12,21. Вдохновленный фанатик пытается осмыслить… кто же является его «социумом»: заряды нечеловеческой силы или Господь Бог?
А нам в голову пришла крамольная мысль: может, сии тексты и составляют-то гаджеты (по простейшей программе)? С молодецкой удалью арифмометра.
Потому, что нет в сытинских настроях, в отличие от настоящих заговоров, в первой позиции нарративного кода (у взрослого Я), таких биологических, природных характеристик, как «ослабление» (№ 1), «умаление-усиление жизни» (№ 2), нет и следа этико-психологических проблем: «страстей» (№ 5), разговоров об «абсурде гордыни / Страшном суде» (№ 23), о «сбившихся с пути» (№ 10), о «чужих пороках» (№ 19)… Чудо-арифмометрам хватает информации о «вдохновленных деятелях» (запущенной компьютерной программе), «памяти» (важной составляющей любого устройства) и «ложных / истинных ценностях» (т. е. ошибках, вирусах и антивирусах в программе).
А со второй позицией (внутренний мир субъекта) дело обстоит еще хуже. К отсутствующим в сытинских настроях, но имеющимся в заговорах, №№ 1 и 19 добавляются многочисленные новые: № 6 («ощущающий хрупкость / удаленность родного»), № 12 («носитель автобиографической памяти как психологической защиты»), № 15 («осознающий диалектику внутреннего и внешнего»), № 18 («автор поступка, пожинающий его последствия»), № 20 («выбравший служение / прислуживание»), № 22 («творящий (де)конструкцию»), № 25 («охранитель, консервирующий информацию ради снятия страха»).
У знахарей это было и есть, у киборгов не скоро еще появится?
В знаменитую триаду «активированный функционер» (№ 21), «обитающий в маломощном сервере» (№ 4) и «починенный после серьезной поломки» (№ 27) один раз, правда, прорвался чужак – «аффектированный» (№ 9): «Великая Божественная Любовь и чистые помыслы создают непробиваемую защиту Души и тела от всех вредных влияний людей, погоды и климата. Моё великолепное самочувствие и весёлое настроение несокрушимо стойкие». Вирусов наглотался, глючит, не иначе?
Наиболее частый код 20,21 в заговорах: «Буй-Тур Арий, / Думаю я о харе, / Сетую о харе. / Дуну на тот путь жим Жинева» («вдохновленный занят служением / прислуживанием»). Слова непонятны, но служение и вдохновение, вроде бы, в наличии?
Думай, думай, сетуй, человек…
* * *
Теперь вернемся к остальным «двойственным» произведениям и жанрам.
Что и кто там довлеет над Героями, заставляет вступать в иногда мучительный и нескончаемый диалог? Сначала посмотрим, какие номера сФП (в 1-ой позиции) избегают «двойственные» жанры и произведения, а к каким, наоборот, тяготеют. Наша рабочая гипотеза: привлекать их будет сильный и интересный Даритель и мир, готовый к трансформе; избегать же будут противоположного: там, где Даритель отсутствует, слаб или неинтересен, а мир застывший, косный.
Группируются, накапливаются «двойственные» жанры в № 9 (по Проппу, это функция «спасение»), № 14 («борьба героя с Антагонистом»), № 17 («победа Героя»), № 18 («решение Героем трудной задачи»). Тут Герой или силен, как и Даритель (№№ 14 и 17), или слаб при ослабленном Дарителе (№ 9), или слаб при сильном Дарителе (№ 18). В любом случае Даритель для него авторитет, а ситуация для Героя позитивная, хотя и сложная.
Избегают же «двойственные» произведения и жанры № 2 сФП («пособничество Антагонисту», по Проппу), № 21 («обличение Ложного героя») и № 23 («преследование Героя»). Тут герой везде либо слаб, либо ослаблен, Даритель же может быть в любой позиции. Но… «не в коня корм»! Несколько ошиблись: не Даритель неинтересен, а Герой не способен к нему прислушаться – настолько он слаб и находится, к тому же, в нехорошей ситуации (ведь, мы помним, что в русской классике, в отличие от народных волшебных сказок, Герой нередко оказывается Ложным героем – и это его в № 21 обличают).
Ну, а мир как таковой для него не значим: значима конкретная ситуация – может ли Герой с ней справиться, хватит ли ему сил. И не мешает ли трагическая ситуация диалогу с Дарителем. Ибо сей диалог – нерв «двойственной» литературы и пост-фольклора.
У А. Бестужева-Марлинского Даритель (идея-фикс, сверх-ценность, «влеченье, род недуга» и пр.) – это тайна «страшного гадания»; у Л. Андреева – это «безумие войны»; у Г. Сытина – идея «несокрушимого абсолютного здоровья».
А в коротких жанрах современного городского пост-фольклора, литературе нонсенса? Скоморошьих забавах или, точнее, посланиях граду и миру?
Кажется, что садистские стишки постоянно показывают мир вывернутых ценностей, но нам почему-то смешно. Анонимные авторы некогда, в 1970-е гг., популярного жанра в постоянном диалоге с «коллективным бессознательным», точнее, с пороками микро– и макро-социума (человеческой глупостью, авторитаризмом родителей, ригидностью и лицемерием казенного патриотизма и пр.). Пороки доведены до абсурда и сверх-жестоко наказываются – а мы смотрим на этот извращенный мир, коллективный фантазм в «маргинальных гетеротопиях» [Петренко 2014] с безопасной дистанции и смеемся.
«Звездочка к звездочке, косточки в ряд: / трамвай переехал отряд октябрят…». Мир катастрофичен, но при этом поразительно строго и правильно упорядочен – всё уже неким мировым разумом (или игвами из «Розы мира» Даниила Андреева [Андреев]) классифицировано и лежит на своем месте. Этот мир более упорядочен, т. е., в некотором смысле, более идеален, чем обычный.
Не еще ль одна разгадка садистских стишков: перевернут не столько наш мир, сколько, подобно практике скоморохов, мир идеала [Лихачев; с. 17] – он отныне совмещает в себе идеальность рая и ужас ада? Симметричен, закончен, стало быть, красив узор (пол-Пети и пол-Пети)?
