Текст книги "Топос и хронос бессознательного: новые открытия"
Автор книги: Оксана Кабачек
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 50 страниц)
«Его уже тянуло в рестораны, клубы, на званые обеды, юбилеи, и уже ему было лестно, что у него бывают известные адвокаты и артисты и что в докторском клубе он играет в карты с профессором».
«В декабре на праздниках он собрался в дорогу и сказал жене, что уезжает в Петербург хлопотать за одного молодого человека, – и уехал в С. Зачем? Он и сам не знал хорошо».
А вот идеальный конструкт 20,27 (два раза): «прозревший о служении (высшему)».
«Сидя рядом с молодой женщиной, которая на рассвете казалась такой красивой, успокоенный и очарованный в виду этой сказочной обстановки – моря, гор, облаков, широкого неба, Гуров думал о том, как, в сущности, если вдуматься, всё прекрасно на этом свете, всё, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве».
«Парадная дверь вдруг отворилась, и из нее вышла какая-то старушка, а за нею бежал знакомый белый шпиц. Гуров хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось сердце, и он от волнения не мог вспомнить, как зовут шпица». Служение возвышающей и пересоздающей человека любви состоялось.
«Петербург» А. Белого – 21,21 (шесть раз): полу-призрачная столица Санкт-Петербург как свершившееся воплощение умозрительной мечты основателя. «И из пыли кровавою тучей, опустив вниз султаны, на седых своих скакунах пронеслись галопом гусары; заалели их ментики, забелели в ветре за ними меховые накидки; загудела земля, и вверх лязгнули сабли: и над гулом, над пылью, потекла вдруг струя яркого серебра». Воображаемое сбылось: искусство парада.
Оттуда же – вариант уже не вдохновленного демиурга, но фанатика: «Тогда кто-то вдруг предложил всех и все уничтожить: это был мистичный анархист». «Египетская марка» О. Мандельштама – 12,27 (два раза) и 20,27 (один раз).
12,27 – прозрение об автобиографической памяти и социуме: «Есть темная, с детства идущая, геральдика нравственных понятий: шварк раздираемого полотна может означать честность, и холод мадаполама – святость». 20,27 – понимание служения: «В это время проходили через площадь глухонемые: они сучили руками быструю пряжу. Они разговаривали. Старший управлял челноком». Служение речи, т. е. Логосу?
Служение высшему – смысл биографии, передаваемый с детства.
* * *
В отличие от № 12, где – толчками, вспышками – нанизывается на нитку сюжета автобиографическая память (субъективнейшая материя), в типовом номере выражен авторский замысел, концепт.
Покажем это на примере романа В. Набокова «Приглашение на казнь» – 20,27 (нет) и 15,27 (четыре раза): прозрение выздоравливающим (от прошлой жизни) соотношения внешнего и внутреннего. (Тот же типовой код, что и в «Герое нашего времени» Лермонтова).
В этих четырех набоковских фразах – вся история героя: ее суть, авторский концепт и пр.: 1) «Я окружен какими-то убогими призраками, а не людьми. Меня они терзают, как могут терзать только бессмысленные видения, дурные сны, отбросы бреда, шваль кошмаров – и все то, что сходит у нас за жизнь. В теории – хотелось бы проснуться. Но проснуться я не могу без посторонней помощи, а этой помощи безумно боюсь, да и душа моя обленилась, привыкла к своим тесным пеленам». 2) «Вот с такого ощущения начинается мой мир: постепенно яснеет дымчатый воздух, – и такая разлита в нем лучащаяся, дрожащая доброта, так расплавляется моя душа в родимой области». 3) «Там – неподражаемой разумностью светится человеческий взгляд; там на воле гуляют умученные тут чудаки; там время складывается по желанию, как узорчатый ковер, складки которого можно так собрать, чтобы соприкоснулись любые два узора на нем, – и вновь раскладывается ковер, и живешь дальше, или будущую картину налагаешь на прошлую, без конца, без конца…». 4) «Все расползалось. Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил пыль, тряпки, крашенные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши; летела сухая мгла; и Цинциннат пошел среди пыли и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему».
Глава 4. Необходимые пары: Герои и Даритель, детское и взрослое Я и пр
§ 1. Коммуникация Героя и Дарителя как проявление феномена двухголосия М.М. Бахтина
Согласно М.М. Бахтину, «событие жизни текста, то есть его подлинная сущность, всегда разыгрывается на рубеже двух сознаний, двух субъектов" [Бахтин Проблема текста 2000; с. 303]. В художественном целом «две власти и два созданных этими властями правопорядка, взаимообуславливающих друг друга; каждый момент определяется в двух ценностных системах, и в каждом моменте обе эти системы находятся в существенном, напряженном ценностном взаимоотношении – это пара сил, создающих ценностный событийный вес каждого момента и всего целого» [Бахтин Проблема автора; с. 217].
Нет ли в произведениях и их отрывках-микротекстах какой-то еще не изученной, но необходимой связи для художественной перцепции между пропповскими персонажами – Героем и Дарителем?
Носителем связи могло быть ключевое слово, вычисленное по формуле золотого сечения: такое слово в тексте наиболее сильно воздействует на бессознательное читателя-слушателя [Золотое сечение: как это работает]. Структуру предложения автор выстраивает осознанно; а Герой и Даритель – одновременно и осознанны (как члены предложения), и бессознательны (как персонажи пропповской схемы сказки).
Мы посмотрели выборку из 410 отрывков (базы 2018 года), где немалую часть составляли нагруженные разрывами и ритуально-энергетическими «отягощениями» (т. е. большими крестами, малыми крестами – центральным полем 1–4, ареальной сферой и тау-квадратом). Они были специально отобраны из 808 отрывков нужным нам групп авторов и жанров.
Тексты рассматривались с позиции «читателя», а не «филолога-аналитика» двумя способами: 1) когда не было затруднений в выявлении искомой связи, то обычным образом (макро-анализ укрупненных и свернутых [Гальперин 2002] единиц восприятия); 2) если возникали затруднения при выявлении Героя (Г) и Дарителя (Д) и/или связи между ними, то производился более дробный, поэлементный микро-анализ, т. е. развертывание крупных единиц восприятия (своего рода декаляж – спуск на давно пройденные этапы развития навыка, «нижележащие» этажи сознания).
Были, конечно, жанры пост-фольклора, например, двустишия, в которых (из-за незначительного объема) макро-анализ фактически совпадал с микро-анализом. А в конце исследования, оценив возможности микро-анализа в раскрытии внутренней структуры микро-текста, мы уже специально посмотрели художественные тексты 1920-30 гг., много и успешно экспериментировавшие с формой (условно говоря, «одесскую» и «петербургскую» школы) таким трудоемким способом.
Гипотеза наша о роли ключевого слова, «опредмечивающего» и делающего для исследователя видимой связь между Г и Д подтвердилась. Параллельно выяснилась и роль ритуально-энергетических отягощений и разрыва в функционировании этой связи.
«Тот вздрогнул, взглянул на меня, и в его остром блеснувшем взгляде я так ясно почувствовал штык, как будто он находился уже в груди моей» (Л. Андреев «Красный смех»). Связующее Г и Д слово – «взгляд». И поскольку тут еще ареальный крест, связь эта энергетическая.
Ключевое слово гениальные писатели бессознательно тонко чувствуют, иногда даже его удваивают, как бы подчеркивая: «Видит ли он это, или не видит? Наяву ли это, или снится? Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью…» (Н. Гоголь «Вий»).
Полная структура связи Г и Д, когда оба «персонажа» были объединены общим словом, встречалась реже, чем неполная, где ключевое слово относилось лишь к одному из них. Например, в настроях Сытина, равно, как в заговорах староверов, общих связующих слов лишь по 4 %; но в настроях чаще встречался усиленный ключевым словом Д, а в заговорах, напротив, чаще был усилен Г (нередко это было имя клиента).
В случае заговоров это оправдано: зачем усиливать богов-дарителей, если они и так могущественны, а клиенту-пациенту сила не помешает. При этом ареальный крест одинаково часто в заговорах осенял как уже усиленного ключевым словом Г, так и уже усиленного Д. (Последнее не удивляет, ибо на микро-уровне нередко в текстах многих жанров и авторов Г и Д свободно меняются местами.)
Простой случай такой смены позиций (что для диалогических отношений является нормой) можно увидеть в примере из В. Сорокина: «Снеговик посмотрел на Гарина. Волосы зашевелились на голове у доктора. Ужас охватил его. Он вскрикнул и кинулся прочь» («Метель»). Сначала снеговик Г, а доктор – Д, потом наоборот.
У гениальных писателей взаимообратимость Г и Д оправдана сюжетно: «Вы слышали о графе Сен-Жермене, о котором рассказывают так много чудесного. Вы знаете, что он выдавал себя за Вечного Жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня, и прочая» (Пушкин «Пиковая дама»). Ключевое объединяющее Г и Д слово «за» (Вечного Жида). Герой выдает себя за Дарителя.
В случае же настроев Сытина, полноценная коммуникативная структура, где присутствовали бы оба члена – Г и Д, встречалась в полтора раза реже дефектной, где именно Д. отсутствовал, что кажется нонсенсом: то Д нет вообще, а Г самодостаточен (в большинстве случаев микро-анализа), то Д есть, и его еще и усиливают ключевым словом.
Впечатление, что сама энерго-информационная структура настроев не устоялась за десятилетия работы школы Г.Н. Сытина (в вековых же народных заговорах дефектной структуры – выпадения одного из субъектов коммуникации – нам не встретилось). Попытка в случае отсутствия Д бесконечным присоединением прилагательного «Божественный» к характеристикам Г ситуация не спасают: ибо не указано, действительно ли Бог как Даритель «снабдил», по В.Я. Проппу, этим качеством Героя или же сам Герой так себя изначально аттестует… Тавтологична и самозамкнута «моя Божественная любовь»; нескромно заявление «я = Божественная любовь». То он Бог, то спинной мозг…
«Господь Бог Всемогущий, горячо любимый, информирует меня о том, что моя Душа бессмертная, вечно юная, добрая, ангельская, весёлая, игривая, шутливая, абсолютно беззаботная, вечно Божественно здоровая». Значит, Бог его «информирует», рассказывает ему про душу, а сам-то он где при этом – отдельно от «игривой» души? Он, что, правда, спинной мозг? Не хотелось бы так думать.
Похоже, у Сытина размыта сама пропповская ситуация ДГZ (суть которой – этический выбор Героя при испытании его Дарителем).
Бывали случаи (например, у Ленина в обращении к массам), когда формально на макро-уровне как бы полноценная структура Г-Д, но микро-анализ выявляет недостаточную легитимность Г (он в пассивном залоге, страдательная фигура, а не герой-деятель); при этом настоящие герои-деятели скрыты, за кадром. Зато они открыто появляются в служебной записке по тому же поводу. Насколько осознана автором эта подмена исторического субъекта?
Интересные аберрации микро-структуры есть и у Троцкого: первая часть высказывания пустая, с выпавшим Д, зато во второй – Д целых два!
Знаменитые сталинские навязчивые повторы слов – ораторский прием (вероятно, пошедший еще от средневековых схоластиков) для упрочения связи между Г и Д – усиление структуры высказывания.
Если у графоманов множество пустых ячеек (выпадение Д) и в микро, и даже макро-анализе норма, которая никак художественно не оправдана, то у талантливых писателей это редкий (в макро-анализе) и оправданный специальный прием, характеризующий героя: «Он шел быстро и ровно, однообразно махал руками, бормотал что-то; на лице его, казалось, не было никакого выражения, – как у заведенной куклы, было оно неподвижно, – и только какой-то жадный огонь мертво мерцал в глазах» (Ф. Сологуб «Мелкий бес»). Механизм, автоматон, а не живой человек (как в настроях Сытина, где тот же дефект коммуникативной структуры Г-Д).
А вот, раз о Передонове зашла речь, имитация передоновщины в поэме Блока «Возмездие»: «И встретившись лицом с прохожим, / Ему бы в рожу наплевал, /Когда б желания того же / В его глазах не прочитал…». Г и Д (прохожий) нравственно идентичны, зеркальны, имеют общее нехорошее желание (и связующее слово именно на это указывает: «желания»).
Иногда появление на макро-уровне пустой ячейки (как бы «съеденного» Дарителя) означает наступление некоего бедствия или, напротив, его внезапное окончание. Иными словами, это способ переключения читателя на описание автором какого-то нового этапа или новой возможности.
Первая, негативная, ситуация: начало выхода на сцену мстительной стихи Воды, ее первое усиление за счет других стихий («красное облако» в романе «Петербург» А. Белого) или начало уже необратимой потери разума, победу галлюцинаций у второго рассказчика в романе «Красный смех» Л. Андреева. (Даритель съеден порчей?)
Вторая, позитивная, ситуация – неожиданное освобождение лирического героя «Оды» Мандельштама от ига Сталина-Дарителя. (Тут сам Даритель был порченый, но время его власти над душой вышло.)
Главное, что это не дефект структуры Г-Д от банального неумения писать, но, напротив, тонко ощущаемая талантливым литератором возможность воздействовать на читательскую неосознаваемую ориентировку в тексте/затексте.
При микро-анализе же видно, что пустые гнезда у классиков, в отличие от графоманов, всегда составляют меньшинство в общей структуре высказывания: Г – ГДКс – ГД (К. Вагинов «Козлиная песнь»); ГД – ГД – Г – ГДКс – ГД (Ю. Олеша «Зависть») и др.
§ 2. Одесса против Питера: невольное принятие и вольное непринятие
Мы сравнили две небольшие группы художественных прозаических текстов 1920-30 годов: уроженцев города Одессы и жителей Северной Пальмиры (Санкт-Петербурга-Ленинграда). Писателей, сумевших выразить «гений места» – дух своих знаменитых топосов (или что-то еще)?
Исходная гипотеза: отличаться мастера слова из этих групп будут не столько по «экспериментальному» стилю, сколько по принятию или неприятию новой советской действительности, а, точнее, активному, иногда через «не могу», встраиванию в новую жизнь или де-факто тихому сосуществованию с режимом, внутренней эмиграции, тайной или явной ностальгии по старому миру. Поэтому первые были властью признаны и обласканы (хотя кто-то и не дожил до спокойной старости), а вторые претерпевали непонимание, гонения и временное забвение.
В одесскую группу входили фрагменты из следующих произведений: «Зависти» Ю. Олеши, «Одесских рассказов» И. Бабеля, «Не плачь, Нинель!» В. Инбер, «Двенадцати стульев» И. Ильфа и Е. Петров, и более поздней по написанию, но примыкающей по духу и стилю «Травы забвения» В. Катаева. В питерской группе были «Мы» Е. Замятина, «Аристократка» М. Зощенко, «Козлиная песнь» К. Вагинова, «Восковая персона» Ю. Тынянова и, в расширенном варианте этой группы, «Египетская марка» О. Мандельштама. Вначале было проанализировано 79 отрывков (вместе с О. Мандельштамом).
По видам обогащения полей АУМ эти две группы оказались поразительно однородны, отличаясь только применением экзистенциального разрыва: питерцы использовали его не так редко, как одесситы. И в сравнении каждой из этих групп с большой группой всей остальной прозы (куда входили и их «соперники») результаты также оказались удивительны: обе соревнующиеся группы показали по отношению к большому массиву (более двух тысяч текстов или их отрывков) единообразие – удар, сдвиг, баланс, два регистра сразу и разрыв вели себя по отношению к громадной группе прозы одинаково (были или равны как сдвиг, или встречались еще реже – два регистра, или не так редко – удар, баланс, экзистенциальный разрыв). И только один вид обогащения (расширение) вел себя по-разному: у одесситов встречался еще реже, а у питерских – одинаково с большой группой прозы.
Иными словами, обе группы продемонстрировали отличную вписываемость в русскую прозу, сохранение, а не только развитие традиций.
А как отличались одесситы и питерцы между собой по другим параметрам? (Тут мы вынуждены рассматривать выборку в 52 отрывка, без «Египетской марки» Мандельштама.)
Сферы активирующая и ценностно-корректирующая у них были одинаково представлены (с минимальным разрывом впереди была активирующая). Структура ареалов в 1 позиции у них оказалась также одинакова: впереди ареал 2 поля, затем 1, 3, 4. При этом питерские тексты были еще чаще «ментальными» (преобладали ареалы 1 и 2 полей над ареалами 3 и 4).
У южан еще чаще были какие-нибудь обогащения кода, чем у северян. Жители Петербурга-Ленинграда еще реже одесситов (это уже по данным таблицы с восемью параметрами) использовали более двух усилений кода сразу. Они же еще чаще одесситов использовали «золотой стандарт»: диапазон усилений кода от 1 до 3 обогащений.
Одесситы еще реже жителей Петербурга-Ленинграда использовали в авторской позиции поля, отличные от классической двойки (мудрого наблюдателя событий), т. е. не отстраненного, а пристрастного автора (на уровне бессознательного). Для размышления: группа гениев-классиков XX века отличалась от группы не-гениев (Арцыбашева, Горького, Фадеева, Бубеннова) не столь редким использованием в авторской позиции как раз не-двойки (выборка из 536 отрывков).
Две наши соревнующиеся группы не отличались друг от друга по частому использованию иронии (чаще, чем прочие стили, исключая нейтральный) и скрытой агрессии; но одесситы чаще использовали иронию в чистом виде, чем в смеси с другими стилями, питерцы же только смешанную, завуалированную (но при этом никогда не в связке с большим количеством других обогащений кода, в отличие от одесситов, любящих некоторую художественную вычурность).
Эта особенность – их специфическая психологическая защита от жестокого мира? Побоимся назвать ее «гебефренической» или даже помягче, «гебоидной»: речь ведь идет о здоровых и творческих людях, а не пациентах психиатрической клиники. Однако, сам психологический механизм: «стратегия защиты ослабленного Я от социума», «стратегия отсутствия, которая прикидывается присутствием» [Косилова 2017; с. 139] может быть общим, различаясь лишь в степени.
Нашу гипотезу подтвердил неожиданный факт: одесские писатели попали в лидеры, поделив первое место (в выборке из 1003 отрывков) с классиком Херасковым (тот – за прозаическую дилогию о Кадме) в группе «менторов». Критерий попадания – сверхмощное употребление психологического (неосознаваемого, ибо это элемент Р-группы звукосочетаний) защитного фильтра. На второе место попал современный политический аналитик К.
У всех лауреатов была причина закрываться от собственного бессознательного, глушить резкость восприятия реальности – как внешней, так и, что важнее, внутренней.
М.М. Херасков в своей поздней нравоучительной дилогии испытывал скрываемую от себя и читателей неудовлетворенность тем, что высоко-моральные, менторские сочинения не могут исправить нравы современников (в этом он горестно признается читателям позже – и перестанет ставить себе как писателю такую лобовую задачу, а пока мучается над романами о Кадме и Гармонии); второй его внутренний, личностный, многолетний конфликт тоже в момент написания дилогии не всплыл из тайников души, не разрешился в творчестве – как позже, в «Бахариане». Фильтр и нужен, чтобы не чувствовать боли и противоречий…
А политический аналитик в момент написания довольно безапелляционной по тону статьи-эссе скрывал от себя внутренний конфликт: назревающий и через несколько месяцев совершившийся открыто, «официально», свой переход в другой политический лагерь. В маленькой статье целых пять разнородных логических ошибок и «натяжек», но этих дефектов мышления и противоречий неглупый автор словно не видит – из-за фильтра, уменьшающего резкость мышления и восприятия.
Иначе неизбежны нелицеприятные вопросы к себе.
Одесситы также смутно чувствовали и успешно подавляли внутренний конфликт: пробивание на верх литературного Олимпа было чревато тогда потерями многого важного для души. Защитный неосознаваемый фильтр и уверенная менторская позиция позволяли об этом как бы забыть.
У петербургских же авторов была другая форма психологической защиты.
Тревога, что интересно, слабая; отличий между группами тут нет (вероятно, обе формы психологических защит удачны). А вот Я действительно слабее, но не у одесских, а питерских писателей!
Как же быть с пышным, избыточным («Вот как я могу!») стилем южан? Возможно, он показывает слабость Я на каком-то другом уровне: более глубоком, либо более поверхностном. Человек многослоен, сложен.
«Идеи, ценности» (напомним, это один из фрагментов А-звукосочетаний, играющий роль Дарителя и Искомого, по В.Я. Проппу, – то, что личность признает над собой) у питерцев были чаще «виртуальными», интериоризованными, и сверх-сильными, у одесситов, наоборот, чаще реальными и средне-слабыми. (Соответственно, и по фазам развития Героя, которые детерминируются силой и статусом Дарителя, у северян чаще встречалась последняя фаза – «мудрый Герой», а у южан – напротив, первые две: «неофит» и «деятель»; равно, как питерские писатели еще реже уроженцев Одессы имели Героя «неофита» или «деятельного».)
Микро-анализ коммуникативной ситуации Г-Д показывает, что примеры роскошных структур, умелого применения приема пустого гнезда (выпадения Г или Д) имелись в обеих группах. Вот, петербуржец М. Зощенко пародирует речь и психологию обывателя (рассказ «Аристократка»), опуская Д, но при этом демонстрируя своеобразную симметрию связки «ГД – Г» (ГД – Г – ГДКс – ГД – Г); а вот одесситка В. Инбер (рассказ «Не плачь, Нинель!») показывает образцовую, зеркальную симметрию: Г – ГД – ГДоКс – ГД – Г. (Обозначения: Кс – ключевое слово, оКс – общее ключевое слово.)
Группы писателей различались самим наполнением, характеристикой Дарителя. Так, понятия «деньги», «государство», «смерть», «наука» встречались (в макро-анализе) в обеих группах; у одесситов попадались понятия-архетипы «смысл жизни», «чужое», «мы», «кто-то третий», «книга», «прибой», «ноябрь» и др.; тогда как у питерцев водились символы-фетиши «разум», «благодетель», «водопровод», «ужасный зеленоватый цвет Петербурга», «мысленное величие», «сопротивление тому, что Я = Мы», «птица Феникс», «солнце культуры», то, что можно сформулировать, как «не любящие меня они», «та» и др.
И «смерти» как Дарителя в северной группе было гораздо больше!
Не мысль ли о физической гибели постоянно ослабляла их Эго? «Memento mori», завет мудрецов. Я растворялось в мировой душе, жаждущее удовольствий и признания Эго постепенно исчезало…
Укреплялась связь личности с чем-то большим, чем Эго, и не физическим, а ментальным. Не подходит ли тут определение «воина мировой культуры, культуры “старых богов”», когда «культура – не цитата, а любая цитата – не сноска, но подтверждение собственного понимания истины» [Чернов]? И плевать тогда на «нелюбящих меня» современников…
Но петербургские писатели, как мы помним, по частоте применения удара из группы «мирных», домашних. Дауншифтеры из андеграунда, диванные воины…
Неполная структура коммуникации Героя и Дарителя у них встречалась не так редко, как у коллег-южан. Меньше они болтались в социуме – и избирательней. Рваная, неполная коммуникация пропповских элементов текста – отражение несколько иного, суженого, бытия авторов?
Итак, южане больше ориентировались на природу и древнюю дихотомию «мы – они», а северяне – на мировую культуру и «Я против Мы». Соответствует ли это нашей исходной гипотезе? Вероятно, да. Одесситы оглядывались за помощью в пробивании на Олимп на свою группу, на современность, питерцам официальный Олимп то ли не светил, то ли был не очень нужен – они были более индивидуалистичны и связаны с прежней культурой (идеальной, а не реальной референтной группой коллег «по цеху», как тогда выражались). Жили прошлым, а не будущим.
И потому чаще чувствовали запах смерти, данс макабр, – и не боялись его. Им, следовательно, не нужна была «стратегия отсутствия, которая прикидывается присутствием» [Косилова 2017; с. 139]: они, эскаписты, старались не присутствовать в современности. Им было чем заняться помимо нее.
Умными и душевными разговорами. На питерской кухне? Нет, это будет нескоро; пока же кухни коммунальны, обобществлены – и тем небезопасны. (Как и комнаты с хлипкими перегородками.) Пробавлялись прогулками в парковых аллеях: как князь Болконский с Пьером Безуховым – разговоры, как тогда говорили, «на разрыв аорты», без соглядатаев.
И, кстати, питерские писатели попали в еще одну крайнюю группу (по выборке в 1003 отрывка) – вместе с поэтами-миллениалами, М. Кузьминым (роман «Крылья»), В. Набоковым («Приглашение на казнь») и А. Платоновым «Чевенгур»), часто использующих двойной регистр. Мы назвали ее длинно: «Новые возможности: пугающие и/или манящие». Если чевенгурцев новые возможности остро манят, а героев Кузьмина, Набокова и поэтов-миллениалов одновременно и привлекают, и пугают, то персонажей писателей из Петербурга-Ленинграда новые социальные условия больше страшат (вызывают оторопь). Включая Петра Первого в последний год его жизни, из повести Ю. Тынянова «Восковая персона» (узнал о том, что ближние готовы его отравить: вот они какие, новые условия жизни-смерти).
Это двойственность взгляда писателя (авторский эксклюзивный прием Платонова в «Чевенгуре»: повышение на один регистр описываемого, т. е. «Нави» как «Явь», а «Яви» как «Правь») и двойственные взгляд и/или существование героев у остальных авторов. (Платонов, отметим по ходу, не случайно тут выделяется: его роман попал в группу «двойственной литературы» в отличие от прочих любителей двойного регистра. Соответственно, и в той группе он единственный по факту членства в группе любителей бывать сразу на двух регистрах: остальные творцы «двойственных» текстов используют иные приемы.)
Итак, у героев питерских писателей нет двойственности взгляда, но лишь двойственность существования: в убогом и страшноватом «реале» и роскошном «виртуале» – удел эскапистов. Одесские же уроженцы где-то посередине списка: они не столько переживают по поводу новых возможностей, сколько стараются их использовать. Адаптируются, по мере сил. Оглядываясь на подлое (ужасное, прекрасное) время.
* * *
Вернемся к феномену избыточности, преувеличенности, яркости, сочности, взволнованности на грани пародийности, громкости, но не крикливости, нагроможденности-изобильности – такому псевдо-ренессансу: барокко-барокко южан – нескончаемой прихотливой вязи слов.
«Громокипящий кубок» – если прорваться сквозь ряды психиатров к архетипу Гебы. «Черный кок с "Плутарха", прибывшего третьего дня из Порт-Саида, вынес за таможенную черту пузатые бутылки ямайского рома, маслянистую мадеру, сигары с плантаций Пирпонта Моргана и апельсины из окрестностей Иерусалима. Вот что выносит на берег пенистый прибой одесского моря, вот что достается иногда одесским нищим на еврейских свадьбах» (И. Бабель «Одесские рассказы»).
Анемичный читатель питерских корней пожмет плечами: «Рад за вас! Но мне-то каким боком сей праздник жизни? Никаким… Эфемерные вещицы: съедаемые и выкуриваемые. Разве что похвастаться для блезиру… Куда лучше получить из Иерусалима не апельсин, а, к примеру, обычный камешек. К которому сама пристанет легенда о храме Соломона: камень-современник, а, может, и соучастник… И будет эта семейная реликвия путешествовать из поколения в поколение».
Изобильная картинка – знак; она герметична во всех смыслах. Непроницаема. Доступна разглядыванию, но не проживанию-сопереживанию. Этим она похожа на яркий пузырь.
Ведь она – инструмент психологической защиты автора. Перманентный.
«С неврозами не пишут», – считал Жиль Делёз [Делёз 2002; с. 14].
Великое искусство – уже преодоленный, избытый невроз. Писание текста часто такое избывание автором психологических проблем: готовое произведение, в идеале, должно быть здорово, беспорочно как новорожденный мир (чем оно и является).
Излил на бумагу обуреваемое, выписал – посмотрел со стороны – перекомпоновал, отсек лишнее.
Избавился! Выздоровел, очистился демиург, вытащив себя из болота за волосы как барон Мюнхгаузен, став чем-то большим, чем был.
И тогда эстетик воскликнет: «Писатель как таковой – не больной, а скорее врач самому себе и всему миру… Какое нужно здоровье, чтобы освободить жизнь повсюду, где она заперта в человеке и человеком?" [там же].
Здоровье-то – рукотворное. Тем и бесценно.
Писатель дарит его читателю. Это и есть библиотерапия.
Блестящим мастерам одесской школы поставить окончательную точку было трудно – они всегда были в процессе избывания? Почему? Потому, что, страшась жестокого мира, не могли, тем не менее, отказаться от его соблазнов, посмотрев на все со стороны? Отбросив свой защитный фильтр?
…Итак, не в топосах дело и, тем паче, не в «национальном вопросе» (гениальные стилисты Петербурга-Ленинграда могли не отличаться в сем от одесситов), но ценностная установка автора, философия жизни. Которая, во многом определялась временем, «социальной ситуацией» того поколения.
Ведь мемуарная повесть уроженца Одессы В. Катаева «Трава забвения», написанная уже в более позднюю, более «смирную» эпоху (1968 г.), при всех своих южных эффектах не такая закрыто-отчужденная. Отрывок про дворец Богдо-Гегена в монгольский зной, приведенный ранее нарратив № 15 «Внутреннее и внешнее» (ГД – ГД – ГДКс – ГД – ГД – ГД) растягиваясь сам, как полимер по жаре, не кажется «гебоидным» – он, скорее, играет в постмодернизм (и вызывает, в будущем, из небытия пелевинский роман «Чапаев и Пустота»).
* * *
И наконец, рейтинги 1-ой позиции нарративного кода: у одесситов это №№ 11, 12 и 20 – №№ 3 и 15; у питерцев это №№ 21, 3, 11 и 15. Обращает на себя внимание «прогрессорство» (№ 21) у петербургских прозаиков, а также №№ 12 и 20 – у одесских («Ад-Рай социума / автобиографическая память» и «служение / прислуживание»).
Именно это мы и описывали – со стороны.
А как они видят себя сами? Рейтинги 2-ой позиции кода: у одесситов это №№ 27, 21 и 24; у питерцев это №№ 24, 27 и 21. Здесь сходство сильнее: лидирует одна и та же триада качеств («умудренный; вдохновленный прогрессор; интроверт со своей малой группой»), выявленная ранее на классической прозе. (Итак, и по этому параметру литература 1920-30-х годов – наследница великой классики золотого и серебряного веков.)
Типовой код – идеальный конструкт (носитель концепта): у одесситов это коды 12,21 (три раза – «вдохновленный деятель занят социумом или своей памятью») и 11,21 (два раза – «вдохновленного субъекта волнует проблема истинных и ложных ценностей»); у питерцев это код 21,24 (два раза – «интроверт, спрятавшийся в свою странную малую группу, наблюдает за вдохновленными фанатиками, что-то строящими вовне»), код же 21,27 в реальности не встретился.
