Текст книги "Рыжая птица удачи (СИ)"

Автор книги: Ника Темина

Соавторы: Татьяна Иванова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 51 страниц)

Глава 6

Утром, едва открыв глаза, Хан почувствовал, как неуклонно поднимается настроение. Этот и следующий день он специально освободил от рабочих дел. Сегодня у него запланировано… Нет, это не развлечение. Развлечение – это у Фрога в «Кактусе». А здесь… Был бы он чуть более пафосен, сказал бы – «возмездие». Но пафос Хан не любил. Поэтому от определений решил воздержаться. Какая разница, как это назвать.

Письмо было доставлено, и адресат его вскрыл. А раз так – он придёт.

Специально для этого случая Хан снял номер в гостинице на окраине Москвы, выбрав заведение с репутацией поскромнее. К назначенному времени Хан сидел в центральной комнате номера, в специально вытащенном на середину кресле, и крутил в руках кристалл с записью. Эта маленькая штучка сейчас убьёт двух зайцев – поможет вытащить капитана Лазарева с Каджеро и заодно укажет место заносчивому щенку.

Зуммер входной двери заставил подобраться. Это будет тот ещё спектакль, Язва…

Хан, не глядя, открыл дверь нажатием кнопки на пульте и встретил гостя, вальяжно развалившись, закинув ногу на ногу. На лице его светилась самая доброжелательная и искренняя улыбка, которую он мог изобразить. Как и предполагалось, ворвавшийся в комнату человек улыбки этой не оценил.

– Ты, тварь!

Реальный разъярённый вид Язвы превзошёл все ожидания. Таким Хан его не видел даже в лучшие времена, хотя, помнится, раньше он частенько доводил Гордеева до бешенства.

– И тебе здравствуй, Дима. Давно не виделись, а? – спокойно ответил он, не переставая улыбаться. – И постарайся сдержать свой темперамент, сейчас тебе лучше быть поаккуратнее в выражениях. А темперамент ещё пригодится. Чуть позже.

Язва словно задохнулся. Соображал он быстро, ситуацию оценил правильно, и следующая фраза, очевидно, с пожеланиями долгой счастливой жизни Хану и его потомкам, так и не увидела свет.

– Так-то лучше. А теперь присядь, – кивнул Хан на стоявший рядом стул. – Я хочу объяснить тебе ситуацию.

Некоторое время ему казалось, что гнев и ненависть Язвы всё же задавят здравый смысл, и внутренне напрягся, готовясь к драке. Но в следующее мгновение яростно горевшие глаза потухли, прикрытые ресницами, и гость нехотя опустился на предложенное сидение. Отлично.

– Послание моё, надо полагать, ты просмотрел целиком, – утвердительно сказал Хан.

Каряя вспышка на побледневшем лице была коротким ответом, который, в общем-то, не требовался.

– Вижу, ознакомился. Тогда обрисовываю положение дел. Как понимаешь, Феникса ты не добил, – заметив, как Язва вздрогнул, Хан с удовольствием добавил: – Хотя, несомненно, очень старался. Так вот, не добил. И мне удалось его вынести из джунглей. Зачем я это сделал? О, у меня много причин. Всё тебе знать ни к чему, но одна из них сейчас сидит передо мной на стуле и нервно сокращается, пытаясь просчитать мой следующий ход.

Снова выстрел из-под ресниц. Холостой, Дима. Я тебе нужен. И долго буду нужен. Сиди и молча слушай.

– Твой драгоценный Феникс сейчас жив и находится там, где тебе никогда его не найти. Об этом укрытии знаю только я. И если сейчас ты вдруг решишь, что я в полном твоём распоряжении, и ты можешь безнаказанно свернуть мне шею, отобрав кристалл с записью, – ох, как ты ошибёшься. Потому что в этом случае Феникс просто сдохнет от голода, жажды и своих ран. Сдохнет, как одинокая раненая крыса в норе. Если ты этого хочешь – валяй, я весь в твоем распоряжении.

Минутное молчание дало понять Хану, что такой вариант развития событий Язве не понравился.

– Отлично. Тогда я делаю обратный вывод, – Хан поставил обе ноги на пол и резко подался вперёд всем туловищем, не поднимаясь с кресла. Голос его из прохладно-вежливого стал низким и многообещающим. – Это не я в твоём, это ты – в полном моём распоряжении.

Взгляд, в первую секунду полный непонимания, но тут же осветившийся омерзением осознания, принес удовлетворение. Сообразительный ублюдок, он понял, понял раньше, чем окончательно услышал, что именно Хану нужно. Кто бы знал, как сладок миг, когда твой враг понимает, что влип по уши, но никак не может изменить происходящее.

Хан снова откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники и медленно оглядел Язву с ног до головы. Лицо того уже было полностью непроницаемым – нахватался от Феникса, – с неудовольствием подумалось Хану, но глаза выдавали то смятение, в котором он находился. Ещё немного, и он сломается окончательно.

Осталось дожать и получать многоплановое удовольствие.

– Итак, у меня предложение. Ты понимаешь, что я мог бы убить и тебя, и его, но мне это не интересно и не нужно. Мне нужно другое. Ты так кичился тем, что ты его друг, ты так презирал меня, тебе доставляло такое удовольствие плевать в мою сторону и выставлять меня на смех, – Хан откровенно наслаждался происходящим. – Я могу тебя понять. Да, это я понимаю. Как удовольствие от высмеивания того, кто кажется тебе недостойным большего, так и то, что таким другом, как Феникс, можно гордиться. И любить его, – последние слова прозвучали с лёгкой издёвкой. – Теперь мне интересно, как далеко может зайти твоя любовь.

Он покрутил в руке блестящий кристаллик, привлекая к нему внимание Индиго.

– Здесь – единственная копия той записи. Я честный человек и играю честно.

Несмотря на безысходность ситуации, Язва не удержался от холодной издевательской усмешки на этих словах.

– Не веришь? – сухо сказал Хан. – Впрочем, правильно не веришь.

Да, честность хороша, только когда она выгодна. Как и ложь. Но сегодня можно позволить себе быть честным. А эта усмешка – последнее, что Язве осталось. Смеяться он скоро перестанет.

– Да, насчёт моей честности – это я пошутил, конечно. Копия ждёт завтрашнего полудня, чтобы быть посланной Нике Ревнёвой, если, конечно, я не отменю отправку. Так что ты завтра уберёшься отсюда к своему другу, а у меня будет гарантия, что ты меня не убьёшь. И как ты понимаешь, я этот чудный эротический ролик сохраню себе на память. И тот, что запишу сегодня – тоже.

Разумная мера предосторожности. Не стопроцентная гарантия на будущее, но девяноста девяти процентов Хану пока хватит.

– Итак, как говорится, я делаю предложение, от которого тебе трудно будет отказаться. Хотя выбор, несомненно, у тебя есть. Вариант номер раз. Ты сейчас встаёшь на ноги и уматываешь отсюда. Забываешь обо мне и этой записи, спокойно наслаждаешься жизнью со своей крошкой… – нет, сейчас не время. О Рите он ему расскажет чуть позже, в более подходящий момент. – А Феникс для тебя всё равно уже мёртв. Ты же сам его и убил, – ах, как же напоминание об этом факте биографии бьёт по Язве, одно наслаждение смотреть! – И что с ним будет, тебе не так важно, верно? А с ним всё будет хорошо. Если сейчас я пользовался тем, что он без сознания, то потом… Знаешь, реон – это действенная штука, которая способна держать в подчинении не только молоденьких девушек, но и крепких бывших спецназовцев. Доза побольше – и твой Феникс будет сам отдаваться мне, воображая… – Хан сделал паузу, – …воображая, что видит тебя, например.

Приглушённое рычание, вырвавшееся из горла внешне неподвижного собеседника, было прекраснее самой чарующей музыки. Ах, как мило гадёныш покупается на дешёвые подначки!

– И есть второй вариант. Поверь мне, Дима, тебе лучше выслушать меня до конца. Так вот. Второй вариант заключается в том, что ты остаёшься со мной, в этом номере. На одну ночь. Вот эту самую, которая сейчас наступит. И делаешь то, что захочу я. А утром ты получаешь этот кристалл и координаты укрытия, где Феникс ждёт кого-нибудь, кто сделает ему перевязку, накормит и напоит. – Снова пауза. Снова напротив – непроницаемое, совершенно белое лицо с прикрытыми глазами. Ах, какая буря сейчас бушует там, внутри этого изваяния! – Решай, Дима.

Наступило молчание. Хан чувствовал, как время тягучей струёй течёт сквозь них обоих. Он чувствовал секунды и минуты, несущие мучительные раздумья сидящего напротив человека, и наслаждался каждым мгновением, приближавшим сладкий миг перелома в сознании гостя. Нет, уже не гостя. Ещё немного – и это будет послушный раб. Мысленно Хан уже видел отвращение на лице Язвы, чувствовал нервные судороги в послушном теле, которое он будет ломать так, как ему будет нужно, уже как будто ощущал на себе взгляд, полный бессильной ненависти. Нет, он не будет торопить этот перелом. Пусть дозреет самостоятельно. У Язвы тоже хорошее воображение, пусть сам всё увидит, поймёт и оценит. Наблюдать за этим процессом не менее приятно, чем представлять себе дальнейшее.

Хан не врал в одном. Когда сказал, что по поводу своей честности пошутил. Это Индиго понимал так же ясно, как и то, что не будет убивать этого подонка. Потому что жизнь Феникса важнее всего. Он жив, это главное. И его нужно вытаскивать. Ещё в одном прав Хан – такого, как Пашка, можно и нужно любить. Ради него можно сделать и гораздо больше, чем предлагает эта сволочь. Не убивать же он его будет, в конце концов. А остальное он переживёт, невелика плата.

Трудно было не понять, чего Хан хочет. Наверное, будь Индиго не настолько взвинчен и зол с самого начала, он бы осознал это ещё на входе. Только что бы это изменило?

Только Хан мог так вывернуть всё, что раздирало сейчас Индиго изнутри. Только он мог так чётко и ясно расставить точки над Ё, чтобы после этого жить уже не хотелось. И если раньше можно было огрызнуться, отшутиться, плюнуть и забыть, то сейчас деваться было некуда. Но есть одна вещь, которую не вывернешь, которую невозможно повернуть правильной или неправильной стороной, от которой невозможно уйти, да и не хочется – это то единственное, что имеет сейчас значение.

Феникса нужно вытащить, любой ценой.

И неважно, как это называется – любовь, дружба, чувство вины, всё это вместе – неважно. Плевать на мерзкую улыбку Хана, на его хищный прозрачный взгляд, на то, что в нём через край бьёт предвкушение… В нём тоже много всего – и осознание власти, и наслаждение ею, и желание растоптать и раздавить того, кто слишком долго был недосягаем, и неподдельная радость, и та особенно скользкая похоть, которая появляется у людей, незнакомых с чувством любви.

Царапало только то, что всё это было рядом. Всегда. Все эти годы Хан был таким, какой он сейчас, только Индиго при всех своих способностях этого не видел. Лишь чувствовал мутное двойное дно, а глубже копать не хотел, брезговал. А копнул бы сразу – и сам бы поостерёгся, и Пашку бы предупредил. А так и сам влип, и Феникса подставил. Знал бы Пашка про Хана всё достоверно, выгнал бы его к чертям.

А сейчас этот подонок, наконец, добился того, чего хотел с первой их встречи.

Он добрался до Пашки.

На этом месте кулаки Индиго снова непроизвольно сжались. Оставалось только надеяться, что тот на самом деле ничего не чувствовал. Сейчас он без сознания, и, кроме этой записи и Хана, нет ничего, что могло бы навести его на мысль о том, что с ним было. Если он, Индиго, сейчас всё сделает, как надо – возможно, Пашка никогда не поймёт, что это происходило. Возможно – в том гипотетическом случае, если Хан выполнит свои обещания. А между тем надежды на это крайне мало. Похоже, что сейчас Хан просто отыгрывался за прошлые унижения, и никакой уверенности в том, что он этим и ограничится, не было.

– Откуда мне знать, что ты не врёшь и сделаешь всё, как обещаешь? – он сам поразился своему деловому тону.

Хан тоже был удивлён, но ответил быстро и с довольной ухмылкой.

– Ниоткуда. Тебе придётся мне поверить. А у тебя есть варианты?

Подонок снова был прав, чтоб он сдох. Вариантов нет. Индиго снова закрыл глаза, чтобы ещё хоть ненадолго остаться наедине с собой, немного оттянуть то, что неотвратимо приближалось. Только сейчас, когда он уже решился, перед ним отчётливо проявилось то, на что именно он решился. До этого момента он думал только о том, что будет с Фениксом. А теперь в ярких красках нахлынули картины того, что будет с ним самим.

Было всё равно. Это небольшая плата за жизнь Феникса. Но если…

…Если ты узнаешь, ты будешь меня презирать всю оставшуюся жизнь. Ты вряд ли сможешь даже руку мне подать, если будешь знать, что эта мразь меня касалась. Но это такая фигня, по сравнению с тем, что это из-за меня ты попал туда, где сейчас находишься. Чёрт возьми, я предпочёл бы, чтобы ты узнал обо всём, чтобы ты плюнул мне в лицо, только бы ты выжил и выбрался из этой передряги. Я сам тебе всё расскажу. Если вообще смогу смотреть тебе в глаза после этого.

А если ничего не выйдет… нет, об этом лучше не думать вообще.

– Дима, время идёт, – обманчиво мягко прервал его мысли Хан. – Ты слишком долго размышляешь. У тебя нет выхода. Раз ты до сих пор здесь, значит, ты уже согласился со вторым вариантом. И тогда тебе лучше больше не думать, поверь мне. Лучше начинать действовать.

…Действовать. Да. Если это единственное, что я могу сделать для тебя и ради тебя, я это сделаю.

Солнце клонилось к закату. Скоро начнет темнеть. Они сидят тут уже час. Как ни приятно наблюдать за метаниями Индиго, пора переходить к следующему этапу.

Медленно открылись глаза, в которых Хан ожидал увидеть… Да всё, что угодно, только не это.

Спокойствие. Даже, где-то, равнодушие. И ровный голос.

– Я согласен.

Так, Хан, ты сам сказал – думать уже не надо. Теперь надо действовать. К черту, пусть побалует себя театральным пофигизмом. Парень, похоже, ещё не совсем осознал, на что подписался.

А вот Хан осознал.

Еще пара мгновений, и они получат то, что давно заслуживают. И он, и Язва. Гордый Индиго будет ползать у его ног, выполняя все его прихоти, сделает всё, что только захочется Хану, а ему много чего хочется… Нет большего наслаждения, чем обладать правом топтать своего врага, да и физическое удовольствие при этом получить вовсе не лишне. А оно будет.

Я тебя научу, как правильно заниматься сексом, щенок. Как твою девчонку научил.

– Надеюсь, ты хорошо подумал, – Хан поднялся на ноги, и Язва, словно уже угадывая его желания, сделал то же самое. – Раздевайся.

Все тот же спокойный взгляд глаза в глаза. Медленно, но решительно поднимающиеся руки. Почти неслышный шорох расстегиваемой молнии. Падающая на пол куртка. Секунда – и взгляд прячется за снимаемой через голову рубашкой, чтобы в следующий миг снова обжечь спокойствием. Блестящая ткань отсвечивает в последних лучах солнца, и трудно оторваться от неё, чтобы взглянуть выше, обратно, на эти руки, так же методично принявшиеся за ремень брюк.

– Стой. Не так быстро, успеешь. Иди сюда.

Когда говоришь с человеком, не приближаясь к нему, или когда вы просто сидите друг напротив друга, не всегда чувствуется эта разница. Какой же он высокий! Ничего, это легко исправить. С трудом удерживая губы, расползающиеся в улыбке, он произнёс слова, которые и не надеялся когда-либо сказать, будучи уверенным в их исполнении.

– На колени, щенок.

Взгляд не изменился. Ни один мускул не дрогнул на лице.

Смотри, это он, Индиго-Язва, он стоит перед тобой на коленях. Ты этого хотел, правда? И не это ли самое возбуждающее средство для секса?

Ну, а теперь пусть поработает.

– Догадайся, Язва, чего я от тебя хочу сейчас, – тихо, почти неслышно, но властно. Так, как должен говорить хозяин этой ночи. – И запомни – мне не хотелось бы шевелить руками, так что сделай всё сам.

Щенок оказался понятливым. Но, чёрт побери, почему он даже не помедлил, прежде чем коснулся пряжки на поясе Хана? И где ненависть и отвращение? Ч-чёрт… Что это за взгляд, почему всё так, вернее, совсем не так?!

Нет, не надо! Это совсем не то!

– Стой! – а вот теперь у него неконтролируемо сбилось дыхание, и голос сорвался.

Дьявол, только не так!

Хан отшатнулся назад и почти упал обратно в кресло, на ходу торопливо приводя в порядок одежду. Он сам ещё не совсем понял, что его не устраивало. Вот же оно, то, что щекотало воображение, вот он, реванш за всё, ведь впереди целая ночь развлечений! Впервые за долгое время с ним без всякой наркоты тот, кого он действительно так давно хотел получить в свою власть, кого хотел унизить, уничтожить, сломать… и впервые этот щенок смотрит без насмешки, готов выполнить любое желание, даже то, которое чуть не выполнил только что – такое случается раз в жизни!

Вот же оно. Язва сейчас не должен быть таким. Это даже не покорность. Это что-то такое, чего не должно быть. Он не перешагивает через свою гордость, не делает над собой усилий, подавляя гнев. Он не сломался, но всё равно готов сделать всё это… Почему? Ради чего? Ради гипотетической возможности получить этот чёртов кристалл?

– Что тебе нужно? – сорвалось с губ раньше, чем он успел подумать, а стоит ли это спрашивать.

Секунда молчания и короткое, ровное и всё такое же бесстрастное:

– Феникс.

Конечно. «…Как далеко может зайти твоя любовь…» А вот так далеко. Съел, Чернов? И ведь правда – далеко. Он сделает всё, что ты ему сейчас прикажешь, прыгнет с пятнадцатого этажа, огрызёт себе руку – что ему какой-то минет. Просто потому, что у него есть тот, ради кого это стоит сделать.

– Скажи, Дима… А почему ты так уверен, что это поможет? – плевать на то, что он не собирался сегодня разговаривать, а только приказывать, плевать на рушащийся план. Он хотел понять.

Снова молчание.

– Ты сам сказал – у меня нет выбора.

– А если я обману?

Пожатие плечами.

– Значит, обманешь. Но я сделаю всё… что будет зависеть от меня.

Хан привалился к спинке кресла. Не было сил видеть эту коленопреклонённую фигуру, не было сил смотреть в эти глаза. Хорошо ещё, сумерки как раз накрыли комнату, и взгляд Язвы стал совсем непроницаемым.

Ну, продолжай же! Щенок готов, он сдался. Он твой, делай, что хотел.

Но он хотел совсем не этого. Он хотел страданий, нечеловеческих усилий по преодолению себя, ломки и лютой ненависти в глазах. Но никак не этой мягкой, почти нежной податливости. Потому что это была не уступка обстоятельствам, не вынужденное подавление чувства собственного достоинства. Это было нечто другое. То, что Хан никогда не понимал и не принимал, существование чего он не мог отрицать, но с чем никогда не сталкивался в реальности.

Жертва. Язва сознательно отрёкся от самого себя, от своей гордости и от самой своей сущности, только ради иллюзорной возможности освобождения того, другого.

Это было понятно и ясно, как только что угасший день. И при этом находилось выше понимания. И подавляло своей непонятностью и очевидной ясностью. И что делать со всем этим, Хан не знал. Чуть ли не впервые в жизни он не мог воспользоваться тем, что само легло в руки, что он так долго выстраивал. Местью, которую долго ждал.

Потому что он – не жертвенный алтарь! Он – Александр Чернов, и участвовать в акте искупления и жертвоприношения ему не улыбается.

– Дьявол тебя побери! – в руку подвернулся пульт.

Вспыхнул ослепительный, как ему показалось, свет. Язве, видимо, тоже так показалось, потому что он закрыл глаза, просто прикрыл веки, не шевельнув рукой.

– Поднимайся, придурок!

Куда только девалось его наслаждение ситуацией… Хотелось как можно скорее прекратить это, выгнать Язву, чтобы больше никогда не видеть этого взгляда ягнёнка на заклании, чтобы прогнать ощущение того, что его снова использовали, причём тот, кого он собирался использовать сам. Хан выругался, сам себя ненавидя за то, что выругался вслух, и швырнул кристаллом в щенка.

Реакция у того всегда была хорошей, и блестящий кристалл он поймал раньше, чем понял – что это.

– Он никогда не был у меня, Язва, – выплюнул Хан. – И съемка эта – чушь собачья, я не некрофил, трахать лихорадочное бесчувственное тело не входит в список моих сексуальных предпочтений. Так что не дёргайся, никто твоего Феникса не тронул, а от того, что я его один раз перед камерой полапал, ему хуже не стало.

Злость на самого себя и на этого тронутого умом осла так душила Хана, что он готов был рассказать всё, лишь бы дотянуться, достучаться до спрятанной в самый дальний угол ослиной гордости, хоть так заставить Язву почувствовать себя униженным.

– Ты повёлся на сочинённую специально для тебя байку, идиот! Ты чуть было не отсосал мне за этот никому не нужный кристалл! Подавись ты им!

Он остановился на секунду перевести дыхание, и тут его буквально оглушил всё тот же ровный голос:

– Тогда зачем же ты остановился?

– Потому что мне на хрен не сдались твои жертвы! Я не желаю способствовать твоему самобичеванию. Иди и объясняй своему Фениксу, зачем ты в него стрелял. Провалитесь вы все!

Я не дам тебе возможности снять с себя эту вину с моей помощью. Слишком много чести. Иди и разбирайся со своими грехами сам, щенок. И нет, сейчас я не скажу тебе ничего про твою красотку, как бы ни хотелось добить тебя хотя бы этим. Но это лучше приберечь, хватит на сегодня спектаклей, убирайся от меня, оставь меня в покое.

– Где копия?

Обнаглел, мерзавец. Хан вздохнул.

– А копия останется у меня. Я ещё жить хочу, Гордеев.

У него не оставалось никаких сил, чтобы разговаривать, хотелось только одного – чтобы Язва поскорее ушёл. Он был готов сам вытолкать придурка за дверь, но навалившаяся вдруг усталость принесла прояснение – дело-то ещё не доделано. К чёрту спектакль. Лазарев всё ещё там.

– Строганов живёт в Солнечном, там же на Каджеро. Он твоего драгоценного Феникса и вытащил, у него и валяется твоя Жертва, Кривой Глаз – Дрожащая Рука.

Первым живым выражением на лице Язвы за последние часы оказалась недоуменная растерянность, вызвавшая новую вспышку раздражения. К счастью, тот настолько обалдел, что не стал выяснять, как Хан про всё это узнал, откуда тогда взялась запись, и вообще не стал задавать вопросов – просто развернулся и вышел, на ходу застёгивая куртку и запихивая кристалл в карман.

Дверь давно закрылась, в комнате окончательно стемнело, а Хан всё сидел в кресле посреди пустого номера занюханной гостиницы, сжимал подлокотники и изо всех сил старался не сорваться. Глупо получилось. Нервы, пафос, слюнтяй! «Так мне не надо, мне с красным бантиком не нравится, хочу зелёный!» – как капризная девчонка. Брать надо было, пока дают, и ещё как дают! Чёртов Феникс. Это всё его влияние. Это из-за него всё. И благородство это дурацкое, не вовремя прорезавшееся желание спасать тех, кто ради него, Хана, и пальцем не шевельнул бы, и эта жалкая попытка Язвы принестись в жертву, и то, что теперь Язва может в любое время вернуться – чтобы выбить оставшуюся копию… Ладно, когда мы встретимся при других обстоятельствах, Гордеев, мы ещё посмотрим, кто кого. Не сегодня, даже, наверное, не завтра, но тебе сегодняшний вечер покажется дружескими посиделками у камина.

За унижение надо платить, не правда ли?

* * *

Тони уехал.

После той ссоры Кир с Никой почти не разговаривал, только перед отъездом Тони он сказал про флеш-кристалл, что его отдадут в надёжные руки, чтобы она не волновалась. Она верила им, верила ему. Они оба ей были симпатичны, оба внушали доверие. Только сейчас она была рада этому затишью в их общении. Не то чтобы ей нравилось, что он злится на неё, просто времени и сил выяснять отношения не было. Их вообще, кроме Павла, ни на что и ни на кого не оставалось. Помирятся они с Киром, куда денутся.

На следующий же день после отъезда Тони вернулся Володя. Ника сама вызвалась его встретить. Ей нужно было поговорить с ним наедине, до того, как он приедет в Солнечный.

– Привет, малышка!

Он привычно улыбался, помахивая рукой.

Ника тоже улыбнулась и выскочила из аэрокара.

– Здравствуй.

– Ты сегодня в роли моего личного водителя? – подколол её Аристов, укладывая сумку в багажник.

– Не совсем. Володя, нам нужно поговорить. Мы можем задержаться, посидеть тут в каком-нибудь кафе?

Аристов понимающе покивал.

– Ну да. Ты говорила, у тебя дело. Хорошо, давай перекусим, я сегодня не завтракал.

В небольшом кафе людей было немного. Утро всё-таки, туристы ещё спят.

Ника с Аристовым заняли один из столиков с краю открытой веранды, в тени большого ветвистого дерева.

– Давай, выкладывай, – потребовал Аристов с набитым ртом.

Ника вздохнула.

– Начну с вопроса, на который ответ уже знаю: эти двое, которых ты поселил в нашем доме, на самом деле никакие не учёные?

Аристов перестал жевать и нахмурился.

– Это странный вопрос.

– Володь, я знаю, что они не имеют отношения к медицине. Вообще никакого. И они вовсе не тебе тут помогали, а занимались поисками человека, пропавшего у нас, на Каджеро.

Он продолжал смотреть на неё.

– И что из этого следует?

– То, что ты знаешь, что происходит на Каджеро.

Аристов пожал плечами и, наконец, проглотил пережеванное.

– А что происходит? Да, пропал парень, что-то случилось, видимо, на охоте. Или он просто решил сбежать. Меня попросили помочь с жильём и обеспечить ребятам доступ к людям, которые могут что-то знать, но тихо, чтобы бучу не поднимать раньше времени. Ничего лучше такой вот легенды у меня не придумалось.

– Володя, я знаю, – Ника сделала ударение на последнем слове, – что здесь убивают людей. Что существует целая организация, которая этим занимается в рамках нашего сафари. Здесь устраивают охоту на человека.

– Чушь какая, Ника! – он даже не задумался, ни на секунду. Как она сама не задумалась бы ещё месяц назад.

– В этой организации работала моя Рина. Она и рассказала мне обо всём, и у неё есть доказательства.

Аристов будто задохнулся, закрыл глаза, пытаясь осознать и понять только что услышанное.

– И это не фантазии? – всё же спросил он спустя несколько секунд.

– Нет. Такое не фантазируют. Но это ещё не все. В этой охоте месяц назад участвовал мой парень. Я узнала об этом только от Рины. Мы уже похоронили его, Рина тоже думала, что он погиб, – Ника снова вздохнула. – У меня есть письмо от неё, где она рассказывает обо всём, есть флеш-кристалл с копиями документов, подписанных многими участниками этих сафари, есть часть базы данных этой организации – всё, что оставила мне Рина. Сама она улетела.

– Куда?

– Понятия не имею. Она просто сбежала, опасаясь мести тех, на кого она работала и… и ещё она чувствовала себя очень виноватой передо мной и другими.

– Где этот кристалл? – Аристов забыл о еде, он уже пришёл в себя после услышанной новости и хотел знать подробности.

– У меня остался дубликат, в надёжном месте. А оригинал увез Тони. Они с Киром сказали, что знают, как его использовать для дальнейшего расследования.

– Да, они знают… Постой, – спохватился он. – Ты сказала – твой парень. Он тоже пропал?

– Да, и я почти целый месяц думала, что он мёртв. Но недавно он нашёлся, живой, здесь, на Каджеро, в Солнечном, – она стиснула руки, потому что на неё с этими словами снова нахлынула радость от встречи с Павлом, и, чтобы справиться с собой, ей понадобилось некоторое время. – Он живой. И тоже может кое-что рассказать об этой охоте. И, кроме того, есть человек, который его спас. Он был чистильщиком.

– Кем?

Ника поморщилась.

– Добивал раненых Жертв. Он… Он хороший, но сильно запутавшийся человек.

– Ничего себе, – только и смог сказать Аристов. – И это говоришь ты! «Хороший человек», добивающий раненых.

– Поверь мне, тут все не так просто, как кажется, – сказала она. – В общем, мне нужна твоя помощь. Я не знаю, что мне делать. Понимаешь, по словам Рины, всё это организовал Орест.

– Кледнер?! – удивлению Аристова не было предела.

– Да, – прошептала она. – А ещё…

– Что ещё? – спросил он, когда пауза слишком затянулась.

– А ещё я не знаю, имеет ли к этому всему отношение отец, – тихо, но решительно произнесла Ника.

– Конечно, нет! – воскликнул Аристов так громко, что на них обернулись девчонки из-за соседнего столика. – Конечно, нет. Как ты можешь!

– А как он мог столько лет не видеть, что творится у него под носом? – задала Ника мучавший её всё это время вопрос. – Ладно – последний год, ему теперь вообще ни до чего. А раньше?

– Я не знаю, Ника, – растерянно сказал он. – Но я не могу поверить, что он мог участвовать в такой мерзости.

– А Орест – мог? – с болью спросила она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

– Я не знаю, – повторил Аристов. – А ты не пробовала сама поговорить с отцом?

Ника промолчала.

– Он не стал бы тебя обманывать, – убежденно продолжил он. – Только не тебя. Ты должна поговорить с ним.

Наступило молчание.

А если и он?.. Если он всё знает, заправляет этим наравне с Орестом? А если он поддерживает его во всём? Во всём?!

– Хорошо, – с трудом сказала она. – Я сделаю это. Может быть, даже сегодня. Тем более что есть ещё одна проблема, которую я не могу решить без него. В любом случае. И тут мне тоже нужна твоя помощь.

Он словно встряхнулся.

– Говори.

– Мой парень. Паша. Он был ранен на той охоте, а в довесок подхватил болотную лихорадку. С этим я почти справилась сама. Но он потерял зрение. И вот тут я ничего не могу сделать. Я только студентка общего профиля.

– Понятно. Я должен его осмотреть, сама понимаешь. Он у тебя дома? Почему не в медцентре?

– Володь, ты как маленький, – укоризненно сказала Ника. – Какое дома, если я не уверена в собственном отце, но зато уверена, что Орест – преступник? Какой медцентр? Я тебе говорю – это целая организация. Половина ваших врачей работает на неё же. А Паша – сбежавшая Жертва. И как только он пересечётся с кем-то из них, его просто убьют. Я не могу так рисковать. Потому что… Если я опять его потеряю, я сама умру. Не могу я больше, Володя!

Неожиданно для неё самой всё пережитое, весь страх за Павла, вся напряжённость последних дней, все подозрения и усталость выплеснулись хлынувшими слезами.

Аристов вскочил из-за стола, оказался рядом, обнял её, и несколько минут Ника с наслаждением ревела у него на плече, как раньше, когда она обижалась на кого-то и искала у него утешения и защиты, как у старшего брата.

Когда она выплакалась, то почувствовала, что ей стало значительно легче. Они расплатились и вернулись к машине. Аристов поставил управление на автопилот, и они весь путь до дома проговорили о своих планах. Самым первым пунктом в них шёл разговор с Ревнёвым.

Ника отказалась от присутствия Аристова.

– Это наше дело, Володя, – непреклонно сказала она. – Прежде всего, это наше с ним дело. Уже потом ты можешь предпринимать всё, что сочтёшь нужным, но это я должна сама.

Ревнёв удивился, когда Ника позвала его прогуляться на скутерах в джунгли, прокатиться по просеке. Они раньше часто ездили вдвоём, но в последние два года ни разу не выбрались – не до того было. Он согласился, недолго думая. Несмотря на все его печали, несмотря на пропавший интерес к жизни, Ника оставалась его любимой дочерью и единственным родным человеком. Не хотелось ей отказывать.

Они отъехали от дома на несколько километров по западной просеке, и тут Ника неожиданно сбавила скорость, а потом и вовсе остановилась. Ревнёв последовал её примеру. Он остановил свой скутер на несколько шагов впереди дочери и нетерпеливо обернулся. Ника стояла рядом с машиной, смотрела выжидательно. Он понял, подошёл ближе.