Текст книги "Рыжая птица удачи (СИ)"

Автор книги: Ника Темина

Соавторы: Татьяна Иванова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 51 страниц)

Рада обещала, что снов не будет. Она снова ошиблась. Утром Орест проснулся с чётким планом, как ему действовать дальше. Он знал, как убрать с дороги Майю, Андрея и его людей. И осознание этого вернуло ему ясность ума и чёткость мыслей. Он снова чувствовал себя человеком, который владеет собой и своей судьбой. И не только своей…

* * *

Дмитрию никто не писал писем, не присылал голографических сообщений и не связывался с ним по голографону или мобильному. Никто не знал его новый номер, никто не знал его почтовый адрес, он не регистрировал их в общей Сети – незачем. Только редкие сообщения с работы, которые извещали об изменениях в графике смен или напоминали о предстоящих коллективных мероприятиях, традиционно им игнорируемых.

Поэтому, когда однажды в выходной день с утра, то есть часа в два дня, он проверил ящик, просто по привычке, он был несказанно удивлён письмом с неизвестного адреса, с пухлым по виду вложением внутри. Сообщение было голографическое, но на рекламный спам не похожее. Дмитрий включил воспроизведение звука и откупорил новую банку с пивом – традиционная утренняя банка. Уже вторая, и ещё три ждут своего часа в холодильнике. Он приложил к губам холодный пластик и сделал первый глоток, когда раздавшийся в пустой комнате голос заставил его захлебнуться.

– Салют, Индиго!

Дмитрий, не глядя, отбросил начатую банку и ударил по браслету, включая изображение. Наглая улыбчивая рожа самого ненавистного человека в мире повисла прямо перед его глазами. Он вскочил на ноги, и экран связи поднялся в воздухе вслед за этим движением.

– Удивлён? Не ждал, наверное, – продолжал Хан. – А у меня для тебя сюрприз, Дима. Если он тебе понравится, ты придёшь ко мне туда, куда я укажу. И мы с тобой поговорим, как два взрослых человека, которые знают, чего они хотят. И главное – о нас с сюрпризом никому! А иначе сюрприз может и пострадать. Ты сейчас плохо понимаешь, о чём я, но ничего, поймёшь после просмотра. И помни Дима – от твоего поведения сейчас будет зависеть жизнь… хмм… сюрприза. Итак, приятного просмотра и, конечно же, удачи, Дима, она тебе понадобится.

Хан пропал.

То, что увидел Дмитрий в следующую минуту, сбило его с ног в буквальном смысле слова. В первую же минуту, когда он, наконец, поверил своим глазам, то почувствовал, как подгибаются колени, и не смог удержаться – мешком свалился на пол, сжавшись в комок. Это было невозможным, но это было. Медленное понимание увиденного сдавило горло, мешая вздохнуть. Это хуже, чем тогда, когда он хоронил его. Тогда он не был так раздавлен, тогда он мог дышать, тогда не душили эти детские, неудержимые слёзы счастья.

Медленно возвращалось дыхание, сквозь его собственные рыдания-спазмы неохотно проступали звуки из внешнего мира.

– …Скажи мне, Индиго, ты ведь всегда мечтал об этом? – вкрадчивый голос вернул к действительности. – Посмотри, какая у него кожа. Ты когда-нибудь хотел ласкать его так? А может быть, я не всё о вас знаю? И это только я в своё время мечтал об этом? А ты – делал?

Дмитрия словно подбросило. Он рывком поднялся на колени и уставился в равнодушный к его истерике экран, который продолжал воспроизводить запись.

Хан словно ждал, когда он снова посмотрит на них. Он замолчал, и только сбивчивое дыхание доносилось с экрана. И стон. Слабый стон Феникса.

Дмитрий так и не смог выключить запись. Он досмотрел её до конца, и ещё долго в шоке, с широко открытыми глазами стоял на коленях, уставившись в ту точку, где только что светился этот мерзкий ролик на виртуальном экране, не в силах отвести взгляд от вновь возникшей посередине физиономии этого ублюдка.

– Как тебе кино, а, Дима? Думаю, ты захочешь получить своё обратно, – голос изменился, в нём больше не было наигранности, и улыбка с лица пропала. Он серьёзен, чтоб тебя, тварь… – Я сегодня же жду тебя здесь, – браслет еле слышно пискнул, выводя адрес отдельной строкой. – Приезжай к пяти часам. Поговорим. И да, Дима… Приезжай один. Помни, от тебя зависит его жизнь. Снова.

* * *

Павел проснулся, привычно несколько секунд пытался понять, почему ничего не видно – ночь ещё, что ли? Потом, так же привычно, вспомнил, всё встало на свои места. Ночь. Его, персональная. Надо было полежать неподвижно, просто приходя в себя после сна, где царил яркий свет.

Он слышал негромкие голоса, но чтобы понять, что они говорят, понадобилось ещё несколько секунд.

– …Значит, ты не можешь ничего обещать?

– Дэн, я говорила, что не специалист. Я не могу даже поставить точный диагноз. От лихорадки мы почти избавились, но что за инфекция поразила глаза – не могу понять. Нужно специальное оборудование, моих возможностей не хватает.

– Что же делать? – в голосе Дэна плохо скрываемая растерянность.

– Ждать Володю. Он должен вернуться на неделе. Я с ним связывалась, но я не могу в открытом эфире вот так рассказывать ему всё. Просто дала понять, что он мне тут очень нужен. Он обещал быть поскорее.

– Ты уверена, что Аристов не замешан во всём этом?

– Да. К тому же, он ко мне относится настолько хорошо, что не сделает ничего, что могло бы повредить мне или моим друзьям.

– Уверена?

– В Володе – да.

Молчание. И снова Дэн.

– Значит, может быть всё как хорошо, так и плохо.

– Да. Он может остаться слепым, – какой у Ники спокойный голос! – Это не исключено.

– И что ты будешь делать?

Усмешка.

– Глупый вопрос, Дэн. То же, что делала бы, если он будет видеть. Я же люблю его. Найдём, как вернуть зрение – не его глаза, так с помощью техники. Это возможно. Дорого, но возможно. Справимся.

Павел плохо слушал дальше. До сих пор он не допускал мысли, что этот мрак может быть навсегда. И вот Ника так спокойно об этом сказала.

– Я принесла тебе обед. Сегодня отец занят, я посижу у тебя подольше, – Ника присела рядом, подняла изголовье, поправила подушку, помогла ему устроиться. – Сейчас поешь и если захочешь – можно будет ненадолго встать.

– Спасибо.

Он не мог сейчас отказаться от её помощи. Возможно, слепые прекрасно могут ориентироваться в знакомом пространстве на слух и по памяти. Но он был слеп сравнительно недавно, половину времени проведя без сознания в лихорадке. Не сумел ещё адаптироваться. А если всё это байки, и он никогда не будет самостоятельным? Эта мысль не пугала, нет. Она просто делала бессмысленной жизнь. Ника любит его. Пока он сильный и она надеется на его силу – это любовь. А что за любовь может быть к калеке?

– Всё. Теперь, если хочешь, я помогу тебе встать.

Звяканье посуды, Ника поднимается с кровати, берет его руку в свою.

– Или потом?

– Сейчас.

Её рука, её плечо. Хрупкие, но сильные. Надёжные. Он раньше не замечал, что в ней столько силы.

– Я сам.

У него должна быть своя сила. Нельзя на ней виснуть. Во всех смыслах – нельзя.

Сам так сам. Ника понимала его. Павел только начал осознавать, что с ним происходит. До сих пор ему было слишком плохо физически, он не понимал, что в нём что-то изменилось. А сейчас ему надо освоиться в этой темноте, привыкнуть к ней, научиться в ней жить. Хотя бы на ближайшие недели. Может – месяцы. Может…

Она отошла немного, не опуская рук, готовая в любой момент поддержать, подхватить. Понятно, что он вряд ли сейчас сделает больше двух шагов – слишком слаб. Ника закусила губу, чтобы не вздыхать сочувственно. Тяжело было видеть, как он борется за каждое движение сам с собой и с его темнотой, будь она проклята. Но Ника не двигалась, не торопилась подставлять ему плечо. Он сам.

И в этот момент Павел потерял равновесие – то ли споткнулся, то ли голова закружилась, то ли просто слабость взяла своё. Ника отреагировала быстрее, чем он начал всерьёз падать, успела подскочить и поддержать.

– Я в состоянии передвигаться самостоятельно! – резко бросил он, отталкивая её руки.

Она снова отступила.

– Тебе ещё рано падать, – сказала мягко. – Твоя рана может открыться.

– Если тебе противно смотреть – уйди, – глухо отозвался Павел.

– Никуда я не уйду. Что ты выдумываешь, – ответила Ника, напоминая себе о том, что он сейчас плохо владеет собой.

Снова попытка выпрямиться. Снова неверный шаг вперёд. Снова качнулся. Снова земля уходит из-под ног.

Ника снова не удержалась, подбежала, обхватила его руками, уткнулась в плечо лицом.

– Хватит, милый. Лучше ложись. Потом повторим. Ты наберёшься сил и…

– Нет, сейчас!

Сколько злости. Не на неё – на себя, на это непослушное тело. Не на неё. И эти руки, отталкивающие её, они не на неё сердятся, просто она не вовремя.

– Ника, отойди. Ты мешаешь! Я сам!

Она отшатнулась.

– Я тебе мешаю?

– Не прыгай вокруг меня, просто отойди! – Павел всерьёз начал злиться. – Ты не понимаешь! Я сам со всем справлюсь!

Ника застыла чуть поодаль, бессильно опустив руки. Павел не видел её лица, не замечал, как больно ранят его неконтролируемые слова. Он несёт чушь, но не осознает этого.

– Я знаю, что могу навсегда остаться слепым! Но это не значит, что меня нужно водить на поводке.

Он неловко шагнул в сторону – где-то тут должна быть стена. Есть.

– Паша, – попыталась она остановить его, – Паша, что ты говоришь?

– И мне не нужна помощь твоего отца. Если я не смогу видеть, значит, буду с этим жить. И справлюсь со всем сам!

Ника зажмурилась до цветных кругов перед глазами. «Я сам всё решил».

– Хорошо.

Несколько секунд он восстанавливал силы и ориентацию. Решительно оттолкнулся от стены, справился с новым приступом головокружения и тут осознал, что не понимает, куда идти. Неуверенный шаг влево. Пустота. Вперёд. Пустота. А ведь тут должен быть стол.

Ника молча наблюдала за его сердитым сосредоточенным лицом и неловкими попытками преодолеть небольшое пространство между кроватью и столом. Она понимала, что испытываемые ею чувства неправильные, потому что злиться на любимого в этой ситуации было верхом жестокости и эгоизма. И всё же она вся кипела. Упрямый баран. Хорошо, я тебя больше пальцем не трону, пока сам не попросишь. Не нужна помощь – не надо. Отца вообще оставим в покое, чёрт знает, зачем ты про него сейчас вспомнил. Но вот так на меня кричать… Вот честное слово – пальцем не шевельну, хоть в лепешку расшибись.

– Ника, – вдруг тихо сказал Павел странно потерянным голосом. – Ника, скажи что-нибудь, я не могу сориентироваться.

Ну вот. И вся злость моментально испарилась. Солнышко моё…

– Я здесь, Паша, – отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и спокойно.

Она сделала два шага, чтобы сократить расстояние между ними.

– Я здесь, – повторила снова и была вознаграждена улыбкой на прояснившемся лице.

Он молча сделал шаг, слегка качнувшись, второй, третий – она не выдержала, всё-таки поймала его вытянутые вперёд руки. На этот раз он не оттолкнул её, притянул к себе и крепко обнял, стараясь не слишком сильно опираться на её плечи.

– Ну, ходить ты будешь и очень скоро, – сказала Ника ему в рубашку. – А всё остальное…

– Забудь, львёнок. Я научусь с этим жить. Ты только не уходи, – слегка задыхаясь, как от быстрого бега, отозвался Павел. – Когда ты замолчала… Мне показалось, что тебя опять нет. Совсем нет.

Он крепче сжал её в объятии и прижался губами к волосам на макушке, привычно вдыхая её запах.

– Я не хотела мешать, – виновато сказала она, чувствуя себя последней свиньёй.

Злость, которую она уже не могла вспомнить, казалась сейчас просто преступлением.

– Ты мне нужна, львёнок, – выдохнул он. – Без тебя я не смогу.

Ника замерла. Он никогда не говорил так. Он никогда не признавался, что ему нужно её присутствие. Да, говорил, что ему с ней хорошо, что с ней жизнь светлее, но вот так – никогда.

– Я люблю тебя, Ника.

Такие простые, такие древние и такие оглушительно новые, непривычные слова. Она раньше слышала их от родных, от друзей, от парочки ухажёров. Но никогда ещё эти три слова не были наполнены для неё таким глубоким смыслом. Никогда от них не хотелось умереть. От счастья.

Она не сразу ответила. Подняла голову, всматриваясь в его лицо с обращёнными на неё невидящими глазами. Шрам на правой щеке, пересекающий бровь, почти зажил, но всё ещё был заметен. Ника невольно подняла руку, коснулась раненой брови, нежно провела пальцами вверх, зарываясь в отросшие рыжие кудри.

– Я тоже люблю тебя, ты же знаешь, – просто сказала она и, не дожидаясь реакции, осторожно, чтобы не потерять равновесие и не толкнуть Павла, приподнялась на цыпочки и поцеловала его.

Это был первый настоящий поцелуй с тех пор, как он улетел с Земли. Настоящий – когда его руки обнимают, поддерживают, когда надо тянуться к его губам, потому что он намного выше, когда в этих его губах столько силы, жизни и… и желания.

Стоп, Ника. Ему нельзя. Он ещё слишком слаб, и рана в плече не позволит ему… Успокойся сама и оставь его тоже в покое.

Она постаралась как можно мягче прервать поцелуй и слегка отстранилась.

– Подожди, солнышко. Не надо увлекаться. Тебе лучше лечь сейчас.

Как ни странно, он послушался, хотя она знала, что успокоиться и справиться с внезапно нахлынувшим возбуждением им обоим будет нелегко. Но, наверное, он сам чувствовал, что стоять ему всё-таки тяжело, потому и не сопротивлялся, когда она помогала ему снова устроиться полусидя в кровати.

Оторваться от неё сейчас, когда сказано так много, и они снова так близко друг к другу, было трудно. Но проклятая слабость дала о себе знать, и ему ничего не оставалось, как позволить довести себя до постели. Инвалид хренов. Хотя, если быть честным, далеко не весь организм поддался подлой усталости. И от этого хотелось немедленно застрелиться, потому что сам он, весь целиком, сейчас не был способен ни на какие лишние телодвижения. Но истосковавшемуся по его маленькой женщине организму это объяснить было невозможно. А самое неприятное в ситуации было то, что он буквально кожей чувствовал, как Ника тоже с трудом справляется с собой – он же только что держал её в руках и не мог ни с чем другим перепутать это её взволнованное дыхание и лёгкую дрожь при каждом его прикосновении.

– Ника, – он поймал её руку, – львёнок, ты меня прости. Сначала наорал, теперь – вот… – продолжить не получилось, потому что он просто не знал, что сказать.

– Я понимаю, – тихо ответила она, склоняясь к нему. – Ничего, у нас всё впереди.

Ника снова коснулась его губ, хотела легко и ласково, успокаивая, но у неё ничего не вышло. Поцелуй снова захватил обоих, уже совершенно безоглядно, ведь теперь можно было не волноваться, что Павел не удержится на ногах. Неожиданно он рванулся к ней, резко повернувшись, и задел раненым плечом подушку. Короткий стон боли, который он не сумел удержать, дал им обоим понять, что пора, всё-таки, остановиться.

Ника хотела что-то сказать, но Павел уже молча отвернулся к стене и, кажется, зажмурился. И слова тут бесполезны – как успокоить мужчину, который не в состоянии даже просто обнять свою женщину, не говоря уже о большем?

Она коснулась его руки, сжатой в кулак, скользнула пальцами по груди, к расстёгнутому воротнику. Надо отойти, не будоражить его своими ласками, но это же невозможно – просто так отойти и оставить его с этими сжатыми кулаками и зажмуренными глазами. Он, конечно, и не в состоянии сейчас пошевелиться лишний раз, но она-то не больна. Она может. И Ника осторожно попробовала расстегнуть рубашку до конца, чтобы ткань не мешала ей дотронуться до него по-настоящему. Павел не пошевелился, но она чувствовала, как он замер, ловя каждое её движение. Одна её ладонь, как впервые – робко, но настойчиво, – исследовала широкие мышцы на его груди, плавно поглаживая кожу, а вторая рука скользнула ниже, чтобы увериться в том, что её действия приносят ожидаемый результат. Приносили, и даже больше, чем она ожидала.

Ника опустилась на колени, откинула одеяло и уже обеими руками освободила Павла от мешающей одежды. Сейчас она не думала о своих желаниях. Да и чего о них думать, когда оно осталось только одно – подарить ему эту радость, сейчас, здесь, сию секунду, не дожидаясь никакого ответа.

Ответ, всё-таки, был. Когда она коснулась его губами, то с восторгом ощутила, как Павел прогнулся всем телом, откликаясь на её пока ещё невесомые поцелуи. И уже совсем другим стоном, который он даже не пытался сдержать, отозвался на её более решительные действия. Когда Ника начала ритмичные движения, его рука осторожно легла на её затылок, направляя и мягко поглаживая одновременно. Он не произнёс больше ни звука, но она слышала его сбивчивое дыхание, такое знакомое, что по каждому вздоху она могла определить, стоит ли остановиться – или наоборот, не прерываться, приятно ли ему это движение её языка – или надо попробовать иначе. И эта тёплая вздрагивающая ладонь в её волосах… Ника обняла его одной рукой, второй нежно лаская в такт своим движениям. И вскоре почувствовала, как он напрягся, как сладкая судорога прошла по всему его телу, и ладонь его тоже затвердела, охваченная той же судорогой, сжались пальцы, запутались в её волосах, и внезапно сильным, неконтролируемым рывком он прижал её ниже, не позволяя отстраниться, заставляя принять его в себя полностью, без остатка. И этот жест был Нике неожиданно приятен. Она так была счастлива в эту секунду, что сама себя плохо контролировала. Она не смогла сама достигнуть пика – но это мелочи. Его оргазма с лихвой хватило на обоих.

Когда всё закончилось, Павел всё той же здоровой рукой, не отпуская, привлек её к себе, заставил подняться с пола и лечь рядом. Ника прижалась к нему, обняла и они долго лежали, не произнося ни слова, просто слушая, как бьются их сердца, как успокаивается их дыхание, и как всё это становится единым – одно дыхание и одно бьющееся сердце на двоих.

Спустя час, когда в подвал спустился Дэн, они сидели рядом, прижавшись друг к другу, и на их лицах было написано такое блаженство, что ему ужасно не хотелось нарушать это состояние. Но…

– Ника, уже почти девять часов. Ты просила напомнить.

– Ой! – девушка вскочила с кровати. – Я должна быть уже дома! Сегодня отец просил меня быть на ужине. А я сегодня пешком, как назло…

– Я отвезу тебя, – предложил Дэн. – Доброшу до вашей территории.

Ника быстро попрощалась с Павлом, и они с Дэном поднялись наверх.

Его вездеход быстро доставил их обоих к границе территории дома Ревнёва. Ника соскочила на землю, быстро поцеловала Дэна в щёку – он даже не успел удивиться – и убежала к дому. Дэн некоторое время смотрел вслед, освещая ей дорогу фарой скутера, потом развернулся и уехал.

* * *

Кир бездумно переключал каналы, раздражённо поглядывая на часы. Ника задерживалась у очередной подружки, и его, как ни прискорбно было признавать, это бесило. Умом он понимал, что не имеет никакого права ждать её, тяготиться отсутствием – она ему не жена. И не подруга. Она вообще не знает, что он… что он её ждёт. Конечно, не знает, её это не волнует совершенно! Боже! Кир вскочил с кресла и нервно заходил по комнате. Если это любовь, то спасибо, не надо! У него девки в шеренгу выстраиваются, а он лениво выбирает. Так было и так будет всегда! Угу, пока не появилась эта зеленоглазая. Себе-то не заливай, парень.

Кир дёрнулся и, отодвинув нервным движением занавеску, вышел на балкон. Едва только рыжий огонёк коснулся сигареты, он заметил скутер-вездеход, приближающийся к дому. За рулём возвышалась фигура широкоплечего парня. Лица Кир не различил. А вот девушку, появившуюся из-за широкой спины водителя и легко соскочившую на землю, он узнал сразу. Длинные русые волосы развевались на вечернем ветру, и она постоянно откидывала их назад. Кир замер с сигаретой в руке.

Двое у ограды. Они стоят рядом, неслышно переговариваются. Вдруг она привстаёт на цыпочки, обхватывая его за плечо рукой, чтобы не потерять равновесия, и касается губами его лица. Поцелуй стремителен и невесом, но для Кира он тянется вечность.

Двое расстались. Девушка пошла к дому. Фара скутера освещала ей дорогу, пока она не ступила на залитую светом прожектора дорожку сада. Скутер мигнул фарой на прощание, развернулся, и через пару секунд в поле зрения осталась только фигурка Ники, направляющаяся к входу в дом.

Рука с сигаретой медленно приблизилась к губам. Кир затянулся, чувствуя, как в висках стучит кровь. Правую руку пришлось разжимать медленно, по одному пальцу – ему казалось, что он погнул перила… нет, ничего.

Пришло время разобраться, голубка моя.

Балкон, галереей окружающий весь второй этаж, пришёлся как нельзя кстати. Кир стоял возле комнаты Ники и смотрел в сторону джунглей немигающим взглядом. Ну, чисто динозавр, – с ухмылкой подумал он о себе.

– Ну и подружки у тебя.

Девушка, ещё толком не успевшая ступить на балкон, вздрогнула и замерла.

– Что?

– Говорю, подружка у тебя ничего так, рослая, здоровая, – Кир медленно развернулся. – Плечи, как у штангиста.

– Ты что, следил за мной?

– Пока нет, – спокойно ответил он, улыбнувшись. Нехорошая вышла улыбка, судя по изменившемуся Никиному лицу.

Она помолчала, потом качнула головой и так же спокойно проговорила:

– Кир, оставь, это не твоё дело.

– Оставить что? Я просто хочу знать, где ты была и с кем.

– У тебя есть право об этом спрашивать? – прищурилась Ника.

Кир почувствовал перемену её настроения. Если секундой раньше он ощущал замешательство, даже страх – его недоброжелательного вида, да ещё в сумеречном свете, пугались и мужики, не то что хрупкие девушки, – то сейчас она явно разозлилась.

– Ника, мне казалось, мы друг другу доверяем.

– Кто дал тебе право лезть в мою личную жизнь? – повторила вопрос Ника.

Он словно не слышал. Злость начала клокотать в груди. Всё же налаживалось!

– Зачем ты врёшь мне? Ведь этот мальчик на скутере меньше всего напоминает кого-то, кого можно называть подругой. Ты с ним гуляешь? Отвечай!

– Кто дал тебе право следить и допрашивать меня? – у Ники начал дрожать голос, но не от страха, чем он мимолётно восхитился. – Я что, жена тебе?

Он тихо засмеялся.

– Будь ты моей женой, ты бы не смотрела по сторонам.

Внезапно Кир посерьёзнел.

– Скажи мне, Ника, ты так быстро забываешь о гибели любимых? Со мной, значит, не могла, а с этим…

– О чём ты?! – перебила она.

– Что ты делала с этим человеком? Что с тобой происходит? Ты же ведь не первый раз с ним встречаешься. Зачем ты уходишь, куда, к кому?

– К моему парню! – выкрикнула вдруг Ника.

Несколько секунд Кир молчал, потом спросил уже совсем другим тоном – растерянно и тихо:

– Это действительно твой парень?

Но видимо и Никин запал уже прошёл, она ответила так же тихо:

– Нет, – голос её окреп. – Это его друг.

Кир нахмурился.

– Погоди, я ничего не понимаю. Ты говорила, что твоего парня убили, что он погиб здесь, на охоте.

Девушка покачала головой.

– Нет. Они пытались. Они пытались, но он выжил, понимаешь?

– Нет. Не понимаю.

Жертв добивают…

– Его спас тот парень, штангист, как ты говоришь. Он прятал его у себя.

– А ты думала что…

– Сначала я думала, что его больше нет, но недавно я узнала, что он жив.

– Тогда где ж он был всё это время, почему не позвонил, не приехал?

Ника помолчала. Кир чувствовал, что она колеблется. Нет, ему надо знать!

– Он не мог. Его сильно ранили на этой охоте. Его так покалечило, и он… – её голос прервался.

– И что?

– Он ослеп, – тихо закончила она.

Некоторое время Кир внимательно смотрел в её лицо, освещённое из сада снизу.

– И что ты собираешься делать? – наконец, спросил он.

– В смысле? – не поняла она. – Он поправляется, а скоро вернётся Володя и…

– И что дальше? – перебил её Кир. – Он встанет на ноги, вылечится, прозреет?

Ника молчала.

– Ну?

– Какая разница! – в её голосе снова прорезались нотки раздражения, но Киру было уже всё равно. Значит тот парень ещё и калека. А Ника просто не знает что это такое. Она совсем ещё девчонка, но он-то – он-то хорошо знает!

– Ты чувствуешь свой долг перед ним, – тихо произнёс Кир, стараясь вложить в свой голос максимум мягкости. – Ты встречалась с ним раньше, тебе было с ним хорошо, возможно, он был твоим первым мужчиной, возможно, он был замечательный.

Ника слушала его, он видел, как трепетали её ресницы. Она хочет, чтобы он заткнулся, злится. Но он знает, что прав, и постарается донести это до неё.

– А потом он трагически погибает. Траур, горе, непотопляемое чувство одиночества, от которого ничто и никто не спасает. И вдруг – бац! – он воскресает, как… – он на секунду прервался, будто споткнулся, но продолжил: – … как птица Феникс из пепла.

Ника, кажется, вздрогнула.

– Он возвращается. Он всего лишь тень себя прошлого – калека, слепой, больной – но ты так счастлива, что тебе всё равно. Ты чувствуешь, что должна быть рядом, поддерживать, лечить, помогать. Ты хорошая девочка, Ника, ты замечательная подруга, но ты… ты ничего ему не должна!

– Ты вообще не понимаешь, о чём говоришь! – яростно оборвала его Ника. – Я просто хочу быть с ним, мне не нужно ничего и никого другого!

Он усмехнулся.

– Ника, голубка моя, это сейчас ты так думаешь. Ты вся переполнена эмоциями, эйфория и всё такое… но потом придёт полное осознание. И что ты будешь делать тогда?

– Не смей меня поучать таким тоном!

– Ты так злишься, потому что понимаешь, что я прав. Наступит такой момент, когда тебе понадобится защита. Когда тебе самой нужна будет поддержка. Когда тебе банально захочется настоящей мужской ласки. А он – не сможет. Ника, зачем ты приковываешь себя к калеке?

Ника отшатнулась. Кир понял, что перегнул палку, шагнул вслед за ней вглубь комнаты, протянул руку, желая то ли погладить, то ли удержать около себя. Он уже сожалел о том, что у него вырвались эти слова, и теперь хотел успокоить её.

– Голубка, прости, но факты – вещь упрямая. Я не должен был так резко говорить с тобой…

Ника вдруг рассмеялась. Это была не истерика. Смех звучал ровно, тихо и искренне – ей действительно было смешно. Кир словно захлебнулся словами и умолк.

– Господи, какой ты глупый, – наконец, проговорила она. – Знаешь, я никогда в жизни не встречала человека, которого можно было бы называть мужчиной с такой уверенностью, как его. Он сильный. Он сильнее того, кто его убивал, он сильнее тех, кто пытался его сломать, он сильнее тебя, и ему никогда в голову не придёт унижать другого из-за того, что тому не повезло. Он больше мужчина, чем вы все можете себе вообразить. И только рядом с ним я могу быть настоящей женщиной, – Ника с явным наслаждением выговорила эти слова. – Никто не сможет поддержать и защитить меня лучше, чем он. Какие вы все глупые, – повторила она. – Он всё это выдержит и выкарабкается, а я помогу ему. И счастливее, чем с ним, я ни с кем не буду.

Эти слова, этот тихий счастливый смех словно ударили Кира в самое сердце. Ещё никогда ни одна женщина не била так верно и сильно. Не отказом принять его, а этим укором, этим снисходительным «какой же ты глупый». И самое ужасное в том, что она была права. И в своём смехе, и в своей уверенности, и в том, что он дурак.

Кир ещё несколько секунд смотрел в её сочувственно-счастливые глаза и вдруг почувствовал, что ещё немного – и он может ударить её. За то, что она всё это сказала. За то, что она отказалась быть с ним. За то, что она любит другого. За то, что она так счастлива без него, с этим своим калекой.

Он развернулся и стремительно вышел из её комнаты, не сказав больше ни слова.

Ника понимала, что обидела Кира, но не чувствовала себя виноватой. Он хороший парень и всего лишь пытается помочь, уберечь, пусть и в такой резкой форме. Она подумала, что если бы чувствовала хоть толику правды в его словах – наверное, разозлилась бы не на шутку, сейчас она не смеялась бы, а кричала и доказывала…

Паша выкарабкается. Ради неё, ради их будущего, ради себя самого. И назло, да. Назло всем тем, кто придумал этот дьявольский аттракцион, кто заманил его туда. Конечно, он не наивный ребёнок, на слабо не возьмёшь. Но ему очень нужны были деньги, и этой слабостью воспользовались.

Воспользовались… Господи, её Пашку чуть не убили у неё же дома! Там где она росла, там, где чувствовала себя защищённой. А теперь…

Пашка, любимый, он привык всё и всегда решать сам. Можно было злиться, но на что? На то, что он научился ни на кого не рассчитывать? Он тренировался в этом с пяти лет, и теперь эти его привычки отшлифованы до идеального блеска. Требовать от него резких перемен не стоит, он не сумеет измениться. Только постепенно он сможет начать делиться проблемами, принимать помощь, рассчитывать не только на себя… Злиться на то, что он полез в эту безумную аферу? Так он не знал! Не знал, что это безнадёжно, что тут всё просчитано, что он обречён. Он никогда не пошёл бы на самоубийство.

Такое чудо, что он выжил, что Охотник промазал, что там оказался Дэн, что потом Дэн привёл сюда именно её, а не кого-то из людей Ореста…

Девушка закусила губу. Какая отлаженная схема лжи.

Орест. Ну как же ты мог, как?! Недавно ей показалось, что она разочаровалась в Димке, из-за его злого пьяного бреда. Ей было больно «потерять ещё и его». Дурочка – она тогда не понимала что такое настоящая боль от разочарования. Димку она простила и даже не заметила этого. Наверное, горечь прошла, как только вернулся Пашка. А вот Орест, Орест, который был для неё одним из главных мужчин в жизни – этот Орест теперь мёртв. И воскреснуть не сможет, он не Феникс.

Феникс только один – и он выжил. А дальше они выберутся. Вместе выберутся.