Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 69 страниц)

Позвал я Бреннера.

Мы сидели вечером в кабинете, на столе стояла миска с мукой мучника, миска с семенами тучницы, кувшин молока и плошка топлёного сала, и сосед мой глядел на этот натюрморт с явным подозрением.

– Ты меня, Войцех, зачем звал? Вижу, что чекушку не поставил даже!

– Ты в армии сколько отслужил?

Бреннер помрачнел.

– Двадцать пять лет.

– Расскажи, чем кормят наших солдат?

Он посопел, потом махнул рукой и налил себе молока.

– Сухарями, – сказал он. – Сухарь ржаной, чёрствый, его в воде размочить надо, а вода не всегда есть. Крупу возили в мешках, крупа сыреет. Мясо солёное, от него пить хочешь так, что удавиться можно. – Он покрутил кружку. – Всё это в обозе. Обоз идёт три недели, дороги разбиты. Половину дорогой сгноили, четверть разворовали. До нас доходило хорошо если четверть.

– А если бы у тебя в подсумке лежала штука размером с ладонь, весом в четверть фунта, и она бы тебя кормила целый день?

Бреннер поставил кружку.

– Это как?

– Вот это мы с тобой и будем выяснять.

* * *

Возились мы полтора месяца.

Первым делом я посмотрел на всё это через Взор Фермера, и вот тут выяснилось интересное. За лето навык у меня подрос так, что система перестала отделываться общими словами.

/Мука мучника.  Крахмал: 61%. Белок: 14%. Жиры: 3%. Влага: 8%./

/Тучница сизая, семя.  Белок: 29%. Жиры: 41%./

/Расчёт суточной нормы для мужчины при тяжёлой нагрузке:  недостаточно жиров./

Раньше она мне такого не показывала. Раньше было «питательная ценность сопоставима с бобовыми», и крутись как хочешь.

Дальше пошла работа.

Жир из тучницы мы били на маслобойке, которую Иржи собрал за три дня из бревна, клина и рычага, и первую партию масла испортили, потому что грели слишком сильно и оно пошло горечью. Вторую партию отжали холодным способом, и получилось густое зеленоватое масло с ореховым духом.

Белок брали оттуда же, из жмыха, оставшегося после отжима. Мололи его в муку и добавляли к мучниковой.

Топлёное сало добавили для калорий и для того, чтобы масса лепилась.

Соль. Сушёная зелень, потому что без неё на одном крахмале люди начинают болеть, я это помнил хорошо, хоть и не мог объяснить Бреннеру про цингу так, чтобы он поверил.

И щепоть сушёной пыльцы солнечника, которую я добавил на восьмой попытке от отчаяния, потому что первые семь партий плесневели на четвёртый день. Плесневеть перестало.

Форму искали долго.

Сначала я хотел прессовать в капсулу и даже пробовал набивать смесью пустые скорлупки от коробочек мучника. Красиво вышло, спору нет. Только скорлупа кололась в мешке, а вычищать её было мороки на полдня.

Плюнули и стали выпекать.

Ванда, если по совести, довела дело до ума не хуже нас с Бреннером. Она замешивала тесто круче, чем на хлеб, раскатывала пластом в палец толщиной, резала на бруски с ладонь и сушила в остывающей печи всю ночь. Получался тёмный плотный батончик, тяжёлый, как хорошее мыло, с ореховым запахом.

Грызть его насухо было можно, но зубы жалко. Зато если раскрошить в кружку и залить кипятком, через минуту получалась густая каша, а если залить холодной водой и подождать четверть часа, то тоже получалась, только медленнее.

Испытания я поставил на своих. Артель из двадцати мужиков на корчёвке три дня ела только батончики и воду, и Радован вёл ведомость с такой дотошностью, что мужики над ним смеялись.

На третий день Юрек подошёл ко мне и сказал:

– Господин Мейер, вы уж не серчайте. Работать можно. Сила есть, брюхо не подводит, спим хорошо. Только по горячим щам душа воет.

– Значит, есть над чем работать – сказал я.

/Рацион «походный брусок». Вес:  190 г./

/Покрытие суточной потребности мужчины при тяжёлой нагрузке:  94%./

/Срок хранения при сухом хранении:  до 11 месяцев./

Одиннадцать месяцев.

Я поглядел на эту строку и подумал про обоз, который идёт три недели по разбитым дорогам.

* * *

Первую партию провизии для армии Бреннер увёз в Острог сам, никому не сказав. Я узнал об этом, когда он вернулся через четыре дня.

– Ты чего натворил? – спросил я.

– У меня в столичном интендантстве однополчанин сидит. Я ему двадцать штук отправил с оказией и письмо написал. Своей рукой, между прочим.

– И?

– И он мне ответил.

Бреннер полез за пазуху и выложил на стол смятый лист.

Я развернул.

Почерк был скверный, торопливый, и половина слов писалась с ошибками. Но смысл я разобрал с первой строки.

«Обозный полковник Клозе из провиантского управления Западной армии сообщал, что довольствие на пробу роздано караульной роте, что рота ела его четыре дня, что жалоб на здоровье не поступало, и что он, полковник Клозе, желает знать, какое количество означенного припаса землевладелец Мейер способен поставить до конца текущего года.»

И приписка внизу, отдельной строкой, уже без всяких официальных оборотов:

«Густав, если это не враньё, я приеду сам».

Я положил письмо на стол и посмотрел в окно.

За окном, до самого горизонта, стояли мои поля.

Глава 32

К середине осени Преславица стала не узнать.

По утрам над деревней стоял дым из полутора сотен труб, потому что за три месяца мы поставили новую слободу вдоль восточной дороги, и в ней жили те, кто пришёл на фронтир этим летом. У въезда работала кузница на болотной руде Бреннера, где стучали в две наковальни. За кузницей поднимался длинный сарай с маслобойней, в котором пахло орехом от тучницы. Дальше шли сушильные печи Ванды, а за ними склады, куда свозили брусок.

Обозы уходили из Преславицы каждые три дня.

Я сидел в кабинете, который когда‑то принадлежал Гулосу, и подписывал накладные. За окном моросило, в печке потрескивало, а на столе лежала стопка бумаг высотой в локоть, потому что теперь у меня было ровно две работы: агроном и писарь, и вторая занимала больше времени.

Радован ворвался без стука.

– Войцех! – он был красный и держал что‑то перед собой на вытянутых руках, как держат горячий горшок. – Гонец! Верховой! В ливрее!

– И что?

– Из столицы!

Он положил на стол пакет.

Бумага была плотная, кремовая, с золотым обрезом. Сургуч красный, и в сургуче оттиснут герб, который я до сих пор видел только на монетах.

Мы оба уставились на этот пакет и какое‑то время молчали.

– Ну, – сказал я. – Открывать‑то будем.

Внутри лежали два листа.

Первый оказался письмом из столичной канцелярии, и написан он был так, что смысл приходилось вылущивать из каждой фразы отдельно. Империя выражала признательность землевладельцу Войцеху Мейеру за поставки походного довольствия Западной армии в количестве, отмеченном провиантским управлением как решающее. Империя отмечала, что означенное довольствие позволило снабдить войска на рубеже в срок, чего не удавалось третий год. Империя ставила в известность, что закупка увеличивается вчетверо на будущий год, и приложила к письму цифру.

Я поглядел на цифру и на всякий случай перечитал.

Второй лист был грамотой.

Короткой. Всего три строки, и от этого они прочитались сразу целиком.

Землевладельцу Войцеху Мейеру, за особые заслуги перед короной в военное время, жаловалось потомственное дворянское достоинство и титул барона Преславицкого. Надел сорок пять дробь В со всеми угодьями передавался ему и его наследникам в вечное владение, без аренды и без выкупа.

Внизу стояла подпись. Одно имя, без должностей.

Я положил грамоту на стол и сел.

– Что там? – прошептал Радован. – Войцех, у тебя лицо белое.

– Прочитай.

Он схватил лист, прочёл, дочитал до конца, начал сначала, дочитал снова.

А потом положил его на стол очень аккуратно, обеими руками, будто грамота могла разбиться, и попятился к двери.

– Ты куда?

– Я… – он сглотнул. – Я к маме твоей побегу. И к Элизе. И к Ванде. И вообще ко всем.

– Радован.

– Что?

– Ты сядь сначала.

Он сел на край стула и вцепился в колени.

А передо мной вспыхнула строка.

/Изменение статуса носителя: землевладелец → дворянин империи, титул барона./

/Договор «Долг кровью» с домом фон Вальде: прекращён./

/Основание: сторона договора обрела равный правовой статус. Долговое обязательство между дворянами не подлежит исполнению в прежней форме./

/Скрытое условие договора: аннулировано без вступления в силу./

Вот оно как.

Скрытое условие, которое висело надо мной с весны и которое система так и не расшифровала, сдохло само. Не от моей хитрости, не от красивого хода, а от простой бумажной причины: подписывал его земледелец без роду и племени, а нынче под ним стоит подпись барона.

Я, честно говоря, засмеялся.

Граф приехал через четыре дня.

Без свиты, без вооружённых верховых с палашами, в одной коляске с кучером. Вошёл в кабинет, оглядел стены, стопки накладных, разложенный на столе план полей.

– Барон, – сказал он.

– Ваше сиятельство.

Мы постояли, глядя друг на друга.

– Я узнал раньше вас, – сказал он наконец. – Мне сообщили из канцелярии за неделю. У меня было время подумать.

– И что вы надумали?

Граф прошёлся по кабинету, остановился у окна и стал смотреть на дождь.

– Помните наш разговор? Один держатель на весь фронтир. Все земли под одной рукой, все бумаги на одно имя, а я за его спиной. – Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая. – Хороший был план, Мейер. Он рухнул по одной причине: имя оказалось не подставным. Дворянин не может быть моим держателем. Он может быть моим соседом, союзником или врагом, но держателем уже нет.

– Я знаю.

– Знаете, – он повернулся. – Вы это подстроили?

– Нет, – честно сказал я. – Я растил мучник и делал бруски. Всё остальное сделало провиантское управление Западной армии.

Граф долго смотрел на меня.

– Верю, – сказал он. – В том и обида, что верю. – Он вернулся к столу и оперся о него ладонями. – Ну хорошо. Изложите вашу позицию, барон. Что вы теперь со мной намерены делать?

Вот тут я мог многое сказать.

Про арбалетчика в посадках, которого он ко мне приплёл. Про двух верховых, что отрезали меня от собственного дома. Про поручительство на публике, которое было удавкой. Про скрытое условие в договоре, которое он вписал, рассчитывая однажды забрать себе всё, что я выращу.

Я поглядел на него и увидел уставшего человека лет пятидесяти, у которого мечта только что кончилась.

– Ничего, – сказал я. – Вы наместник округа, я барон в вашем округе. Мы будем много работать вместе, хотим мы того или нет. Я предлагаю работать честно. Без договоров с невидимыми строчками.

Граф молчал.

– И ещё одно, – добавил я. – Изабелль Грейфам искала убийцу своего брата. Она искала его в вас. Я не знаю, правы ли вы или права она, и, откровенно говоря, разбираться в этом не хочу. Но я знаю, что дело о хищении казённого зерна со складов центрального округа так и не закрыто, и что за него в своё время повесили писаря, который зерна в глаза не видел. Если бы кто‑то с вашими возможностями поднял это дело сейчас, когда империя считает каждый мешок, ему бы это очень зачлось.

Фон Вальде поднял голову.

– Вы предлагаете мне дело?

– Я предлагаю вам корону, ваше сиятельство, – сказал я. – Только не ту, о которой вы мечтали. Тому, кто найдёт, куда за восемь лет уходило зерно из имперских складов, поставят памятник при жизни.

Он ушёл, не попрощавшись.

А через месяц из Острога пришло уведомление, что окружное управление наместника открывает дознание по старому делу о недостачах, и что для дачи показаний вызываются лица, поименованные в списке.

Первым в списке стоял Радован.

Он читал это уведомление, сидя на полу в коридоре, потому что ноги его не удержали. А потом заперся у себя и не выходил до вечера.

Вышел он с красными глазами, но с прямой спиной.

– Поеду, – сказал он. – Я всё помню, Войцех. До последней накладной. Я эти цифры четыре года во сне вижу.

* * *

От Изабелль Грейфам пришла одна‑единственная записка.

Ни герба, ни печати, ни обращения. Просто лист, сложенный вчетверо, и три строки её твёрдым почерком:

'Закладная банкирского дома Розенберга по наделу 47‑В погашена в полном объёме и снята. Расчётные бумаги высланы отдельно. Дом благодарит за исправность.

p.s. Я не ошиблась в вас. Ошиблась только в том, что решила, будто вас можно использовать'.

Я перечитал постскриптум дважды, положил записку в сундучок к остальным письмам и больше о ней не думал.

* * *

Юлиан Вернер объявился в конце октября.

Приехал верхом, один, в старом кафтане, и попросил доложить о себе, как положено, через слугу. Я велел проводить его в кабинет и налить чаю.

Он сел, оглядел комнату, в которой прожил полгода, и сказал:

– Я к вам наниматься, барон.

Вот честное слово, я такого не ожидал.

– Мне некуда деваться, – продолжал он ровно. – В столице надо мной смеются. В округе меня знают как человека, уморившего четыреста десятин. Денег у меня нет. Зато я умею вести хозяйство и умею считать, и вы это знаете лучше других, потому что видели мои поля до того, как они встали.

– Видел, – сказал я.

– Возьмите управляющим на дальний клин. На жалованье, без доли. Я справлюсь.

Я думал недолго.

Человек был въедливый, дотошный и работящий до одури. Всё, что его сгубило, это вера в имперский порошок и привычка гнать рекорд любой ценой. Первого больше нет, второе лечится, если рядом стоит кто‑то, кто вовремя даёт по рукам.

– Возьму, – сказал я. – На двух условиях. Первое: катализатор на моей земле не появится никогда, даже в мыслях. Второе: если я говорю, что поле идёт под пар, оно идёт под пар, и спорить со мной вы будете до решения, а не после.

Вернер встал и коротко поклонился.

Работал он у меня потом одиннадцать лет.

* * *

Русло на центральный округ я потянул в ноябре.

Это оказалось легче, чем в первый раз, потому что теперь у меня был не один узел, а два, и второй, под усадьбой, за осень налился так, что светился на всю пещеру. От него я и повёл нитку, на юго‑запад, через мёртвые земли, туда, где восемь лет назад из реестра вычеркнули сорок тысяч десятин.

Якорей там не было. Зато были люди.

Дорн уехал с первым семенным обозом и увёз с собой двести пудов семян мучника, шесть бочек грибной взвеси и подробное наставление, написанное мной от руки на двенадцати страницах. Как замачивать. Как сажать гнёздами. Почему нельзя сыпать катализатор. Что делать, если росток встал на стебле.

Он писал мне потом всю зиму.

Первые письма были злые: не всходит, вымерзает, мужики не верят, местный наместник требует бумагу с печатью. Потом пошли другие. К февралю в трёх волостях под Лемарком поднялись первые поля, и Дорн написал, что видел, как баба стояла на краю такого поля и выла в голос, а её никто не утешал, потому что все стояли и молчали.

К весне мучник сажали в одиннадцати округах.

Он рос хуже, чем у меня. Медленнее, реже, с провалами. Ему не хватало живки, и грибница добирала её из последних сил, и уровень поднимался не на шесть процентов в сутки, а на четверть процента.

Но он рос.

* * *

Радован женился в декабре.

Невесту звали Ядвига, она была дочерью преславицкого бондаря и держала моего помощника в кулаке с первого дня знакомства, за что я лично был ей благодарен.

Свадьбу играли в усадьбе, потому что больше нигде не помещались. Столы поставили в зале, в столовой и в коридоре, и всё равно половина народа гуляла во дворе у костров, благо декабрь выдался сухой.

Мать плакала. Элиза, которой шёл тринадцатый год и которая считала себя взрослой дамой, весь вечер строго следила за порядком на женском конце стола. Ванда командовала кухней и трижды подряд заявила, что всё пропало, а потом вынесла третью перемену. Лука напился и рассказывал молодым про пользу отвара пижмы так подробно, что невеста краснела. Бреннер притащил бочонок чего‑то настолько крепкого, что Иржи потом клялся, будто у него нога заново заболела. Гжегош пришёл с женой и четырьмя детьми, и младшая его дочь весь вечер таскала со стола пироги. Даже Казимир Корн явился с подарком, и подарок оказался приличный, а Корн весь вечер жаловался на цены и уехал последним.

А посреди всего этого сидел дед Витольд.

Его привезли из деревни на телеге, укутанного в три тулупа. К зиме он совсем сдал, путал имена, звал Ванду покойной женой и спрашивал у Стася, где тут выход.

Но в тот вечер с ним что‑то случилось.

Он оглядел зал, нашёл глазами Радована в новой рубахе, поманил его пальцем и сказал совершенно ясным голосом:

– Ну наконец‑то, внучек. Я уж думал, не дождусь.

Радован опустился рядом с ним на колени.

– Витольд…

– Молчи, – старик похлопал его по руке. – Я знаю, что не внук ты мне. Я, парень, не всегда путаюсь. Просто мне так спокойнее, понимаешь? У меня своих‑то никого не осталось. – Он пожевал губами. – Ты первенца‑то Витольдом назови, а? Хорошее имя. Благородное.

– Назову, – хрипло сказал Радован.

– Ну вот и ладно.

Дед просидел с нами до полуночи, пил разбавленное вино, помнил всех по именам, дважды рассказал историю про то, как возил меня с картошкой в город и как мы объехали очередь у ворот. Потом уснул прямо за столом, и его отнесли наверх.

Он умер в феврале, во сне. Радован назвал сына Витольдом в июне.

* * *

С Беатрис у нас всё вышло не так, как в песнях.

Она за то лето не сказала мне ни одного слова о чувствах, и я ей тоже. Мы просто работали рядом. Она приносила дичь на сотню человек, ходила по границе с дрожником, вытаскивала меня из леса, стояла у сарая, скрестив руки, когда меня привозили полумёртвым, и смотрела так, что я потом два дня не мог смотреть ей в глаза.

В ночь после свадьбы, когда гости разбрелись и во дворе догорали костры, я вышел на крыльцо и застал её там.

Она сидела на верхней ступеньке, в наброшенном тулупе, и глядела на угли.

Я сел рядом.

Долго мы молчали.

– Всё, – сказала она наконец. – Теперь ты барон.

– Угу.

– Баронам полагается жена из хорошего дома. С приданым и с гербом.

– Кто это сказал?

– Все говорят.

– Все говорили, что на моём участке ничего не вырастет, – сказал я.

Беатрис фыркнула.

Потом ещё помолчала.

– Я не умею вести дом, Войцех, – сказала она глухо, глядя в угли. – Я умею стрелять и свежевать. Я в платье последний раз ходила в двенадцать лет. Я не знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах.

– А я знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах?

– Ты научился.

– И ты научишься. Или не научишься, и мы будем принимать их вдвоём: ты с луком, я с лопатой. Тоже вариант.

Она наконец повернула ко мне лицо.

– Ты понимаешь, что я тебе сейчас говорю?

– Понимаю, – сказал я. – Только я тебя за язык не тянул, ты сама начала. Я эту тему два года обходил стороной, потому что был должен банку две с половиной тысячи и жил в амбаре.

– Дурак ты, – сказала Беатрис.

И положила голову мне на плечо.

Больше в ту ночь мы ничего друг другу не сказали.

Обвенчались мы весной, после посевной. Мать плакала опять, Элиза несла цветы, а Корнепий, которого я на всякий случай попросил в тот день не показываться, всё равно вылез из‑под земли посреди двора и распугал половину гостей.

* * *

Последний раз в том году я выехал в поле в конце ноября.

Выпал первый снег, ровный и тонкий, и мои четыреста двенадцать десятин лежали под ним белые и спокойные. Урожай был снят весь, до последней коробочки. В амбарах стояло столько муки, что Радован в своих ведомостях перешёл со счёта на пуды, а с пудов на возы.

Я доехал до дальнего клина, того самого, который оставил под пар, слез с лошади и прошёл немного пешком, проваливаясь по щиколотку.

В кармане у меня лежала горсть семян.

Не мучника. Их я вёз в другое место и по другому поводу. Это были семена того самого реликта, которого я вывел за лето: тучница с крупным маслянистым зерном, которую я собирался вести дальше, к весне, к следующей культуре, к тому, что будет после хлеба.

Потому что хлеб мы, считай, сделали. Не до конца, не везде, не навсегда. Но империя этой зимой не умирала с голоду впервые за восемь лет, и в столичных лавках снова стояла мука, и на фронте солдат получал свои свой брусок в подсумке и знал, что завтра получит ещё.

А после хлеба людям нужно масло. Потом мясо. Потом молоко. Потом сад.

Я присел на корточки и разгрёб снег ладонью.

Земля под ним была тёплая. Не в смысле градусов, а в том смысле, в каком тёплой бывает живая земля. Взор Фермера показал мне её честно, без округлений.

/Поле № 12. Уровень живки: 4,1%./

/Состояние: восстанавливается. Прогноз на весну: пригодна к возделыванию без ограничений./

Четыре процента.

Полтора года назад я стоял на своей глине с половинкой картофелины в руке и видел ноль целых семь десятых, и это был лучший показатель на всём участке.

Я выкопал пальцем ямку, положил в неё одно семечко и присыпал землёй. Прижал сверху ладонью, как прижимал тысячу раз до этого.

Оно всё равно не взойдёт до весны, я это знал. Просто мне так было надо.

Потом поднялся, отряхнул колени и оглянулся.

За спиной, версты за две, дымила Преславица. Над крышами стоял ровный столб дыма из кузницы. По дороге ползла телега, и на телеге кто‑то пел, и голос доносило до самого поля. В усадьбе меня ждали мать, сестра, Радован со своей Ядвигой, Ванда с котлами и рыжая охотница, которая, если её не остановить, к ужину непременно притащит очередного кабана.

Я вспомнил самое начало. Первую ночь на этой земле, когда у меня не было ничего, кроме лопаты и участка, который все считали проклятым.

А потом сел на лошадь и поехал домой.

Работы на весну было много.

* * *

Уважаемые читатели! На этом цикл «Системный фермер» завершён. Спасибо вам, что были с нами. Очень надеемся, что смогли вас порадовать, и что встретимся с Вами в других наших циклах.

Всего доброго!