Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 69 страниц)

Я перечитал письмо дважды. Пятница, полдень, лекция, новый сорт. Граф вёл себя как радушный благодетель, заинтересованный в общем подъёме урожайности.

И всё же что‑то меня смущало. Слишком гладко. Слишком обходительно для человека его положения по отношению к какому‑то землевладельцу с дальнего надела.

Я отложил письмо графа в сторону и взял второе.

Это было совсем другое. Дешёвая серая бумага, никакой печати. Имя моё на лицевой стороне выведено торопливым, нервным почерком. Я вскрыл конверт.

'Войцех Мейер.

Ты меня не знаешь, и это к лучшему. Но я знаю о тебе больше, чем тебе хотелось бы.

Я видела, что ты делаешь со своей землёй. Видела, как у тебя растёт то, что у других не получается. Земля тебе отвечает, а такое случается редко и неспроста. За такими, как ты, всегда приходят. Рано или поздно.

Граф фон Вальде – не тот, за кого себя выдаёт. Его улыбки и подарки – приманка. Не верь ни единому его слову, а особенно – не верь обещаниям. Этот человек ничего не делает даром, и за каждый его «дар» придётся платить, причём цену назначит он сам, и назначит тогда, когда ты уже не сможешь отказаться.

Будь на этом собрании осторожен. Смотри, слушай, но не открывай ему ничего лишнего. И ради всех Богов – сожги это письмо, как только прочтёшь.

Та, что желает тебе добра.'

Я медленно опустил листок.

Вот это уже куда интереснее. Неизвестная доброжелательница. Откуда‑то знает про дела на моем земельном наделе, про моё участие в собрании – а об этом мог знать любой, кто близок к графу. И настойчиво предостерегает против фон Вальде.

Кто она? Чего хочет? И главное – почему предупреждает именно меня?

Граф ничего не делает даром, пишет она. Что ж, в этом я и сам не сомневался. Знатные особы не катаются по глухим наделам и не заводят дружбу с фермерами без причины. За улыбкой графа наверняка скрывался какой‑то расчёт. Вопрос только – какой.

Я сложил оба письма и спрятал за пазуху. Сжигать я письмо не стал – мало ли, ещё пригодится. Но к словам неизвестной решил прислушаться. Предупреждён, значит, вооружён.

А пока у меня были дела поважнее графских интриг. Мать Руфь. Оберег Беатрис. И эти проклятые листовки.

Я сел на запряженную телегу и направился в Преславицу.

Неторопливо проехал по центральной улице, и взгляд мой невольно цеплялся за столбы и стены.

Листовок стало больше.

Если в прошлый раз их было всего несколько, то теперь они пестрели чуть ли не на каждом заборе. Кривой портрет, имя «Радован Вуйчик», сумма награды – десять зиллингов. Кто‑то постарался расклеить их по всей деревне.

Я хмуро разглядывал ближайшую, когда рядом раздался голос:

– Эй, гляди‑ка! – какой‑то батрак в драной рубахе, проходивший мимо с мешком на плече, ткнул пальцем в листовку и заржал. – Радован! Слышь, а у тебя ж помощника так зовут, нет? Уж не он ли это, беглый‑то? Ха!

Сердце у меня на миг ёкнуло, но лицо осталось спокойным.

– Радованов на свете – что собак нерезаных, – изобразив усмешку, лениво отозвался я. – Мой‑то Радован отродясь дальше Преславицы не убегал. Перо да бумага – вот его каторга.

Батрак загоготал.

– Ха, и то верно! Беглый каторжник, что в бумажках сидит – вот умора! Ну бывайте, господин Мейер.

Он зашагал дальше, посмеиваясь, а я остался стоять, чувствуя, что ситуация стала накаляться.

Я ведь так и думал, что рано или поздно кому‑нибудь это придёт в голову. Имя редкое, помощник на виду, листовки на каждом столбе. Пока что это шутка, всего лишь нелепая болтовня подвыпившего батрака. Но от шутки до доноса – один шаг.

Сегодня посмеялся один, завтра задумается другой, а послезавтра кто‑нибудь решит, что десять зиллингов на дороге не валяются. А там и до совместной поездки в Серые земли недалеко.

Наконец, моя телега остановилась напротив дома матери Руфь. Странно, что очереди к ней сегодня не было. В голову невольно стали закрадываться нехорошие мысли. Она никогда не брала «выходных».

Я постучался в дверь и вскоре услышал её хрипловатый голос, предлагающий войти внутрь. Внутри дома матери Руфь царил непривычный полумрак. Сама старуха сидела у очага в длинной, расшитой странными узорами рубахе, которую я раньше на ней никогда не видел.

– Здравствуй, Войцех, – не поворачивая головы, тихо произнесла она. – Зря ты пришел ко мне. Сегодня я не принимаю.

– Добрый день, мать Руфь, – я остановился у порога. – Да я заметил, что у ворот ни души. Надеюсь, всё хорошо? Что за повод?

Старуха наконец повернулась ко мне и ответила:

– Для таких, как ты – пришлых – повода нет. Обычный день. Но для нас, кто пустил корни в эту землю задолго до того, как империя провела здесь свои границы, сегодня Ночь Озимого Покрова. День, когда живые отдают дань уважения тем силам, что дремлют под корнями. Раз в год я закрываю ставни и позволяю себе побыть просто старухой.

– Никогда не слышал об этом «празднике», – проходя вглубь комнаты и присаживаясь на край свободной лавки, честно признался я.

– И не должен был, – сухо ответила она. – Местные помалкивают, а империи нет дела до наших суеверий. Но ты ведь пришел не о праздниках расспрашивать. Говори, что стряслось?

Я вздохнул, собираясь с мыслями. Ситуация с Беатрис не выходила у меня из головы.

– Я из‑за Беатрис, – прямо начал я. – Девушка‑охотница, что живет теперь у меня на участке. Она тает на глазах, мать Руфь. Не спит неделями, ее мучают страшные кошмары. Говорит, что всё началось, когда из ее старых угодий ее выжила какая‑то первородная тварь. Беатрис верит, что монстр медленно вытягивает из нее жизнь. У нее был оберег – Деревянная фигурка Лесной Матери, которую вырезала ее бабка. Беатрис оставила ее в старой избушке, когда бежала от монстра. Сама она сделать новую не может – не успела перенять знание. Я подумал… может быть, ты сможешь помочь? Сделать новый оберег, заговорить травы или приготовить отвар, который отгонит эти кошмары и вернет ей сон?

Мать Руфь долго молчала. Она смотрела на огонь в очаге, и в ее зрачках отражались багровые языки пламени. Наконец, старуха медленно поднялась и подошла мне. На ее лице страшная гримаса.

– Ты просишь о невозможном, Войцех, – заявила мать Руфь. – Мои заговоры тут не помогут. Тебе нужно либо прогнать эту девку… либо убить!

Чего? Убить⁈ Сначала старик Витольд, теперь и Руфь сошла с ума?

Такое впечатление, что в Преславице у стариков началось какое‑то обострение!

Глава 3

– Мать Руфь, я не пойму, к чему ты клонишь? – поинтересовался я.

– Кровь у неё проклятая – внезапно заявила старуха.

– Я всё равно ничего не понимаю. Болезнь это какая‑то или что? – допытывал я.

– Есть люди, в ком течёт особая кровь. С виду – обычный человек, а на самом деле внутри сидит зверь, который дремлет до поры до времени.

Я нахмурился. Про порчу и сглаз я в деревне наслушался ещё в той, прежней жизни, и веры к таким россказням у меня было немного. Но в этом мире, где картошку можно вырастить за пять десять‑минут отмахиваться от всего подряд было бы глупо. Чудес тут хватает.

– В былые времена таких как эта девка из деревень гнали, – продолжила Руфь. – Не со злого умысла, а от страха. Сыщут в семье хоть одного с этакой кровью и всю семью прогоняют прочь, в чащу.

Я слушал, и в голове помаленьку складывались куски, которые раньше валялись порознь. Беатрис ведь и впрямь жила в лесу. Она и её родня. Я тогда ещё удивился про себя: места кругом глухие, лес со всех сторон обступает, до любой опушки рукой подать.

А выходит, что родственники Беатрис не по своей воле в лес жить ушли. Их туда просто загнали силой.

– Её предков прогнали из деревни, – проговорил я медленно. – Оттого они в лесу и осели.

– В верном направлении мыслишь, – кивнула старуха.

– Погоди, мать Руфь. Я Беатрис не первый день знаю. Охотница, каких поискать ещё надо. Она один раз моего живкороя от живодёра отбила – стрелой тому колено пробила навылет. Хотя она с нами тогда не так уж и много прожила, а готова была пойти на такой риск, чтобы защитить меня и мою землю. А ты мне говоришь, что я должен её убить или прогнать. За что? Просто потому, что её далекие предки в чем‑то провинились? Так это не её вина вовсе.

Руфь только покачала головой, и в этом движении была усталость человека, которому в сотый раз приходится толковать одно и то же.

– А я и не говорю, что она плохой человек. Тем более когда луна молодая, – Старуха выдержала паузу. – А как нальётся полная… Вот тогда ты, сынок, локти кусать будешь, что меня не послушал.

Холодок невольно пробежал у меня вдоль хребта.

– Что с ней произойдет в полнолуние? – нахмурившись, спросил я.

– Зверем кровожадным обернётся. Не той верной помощницей, которая готова за тебя в огонь и в воду. Она тебя не признает. Кого первого учует, того и разорвёт. Хоть тебя, хоть помощника твоего, хоть живкороя, – Руфь подняла кривой палец. – А поутру встанет, глаза протрёт и знать ничего не знает. Ни крови на руках, и в памяти – ничего. Подумает, спала всю ночь крепким сном.

Я промолчал. В горле пересохло, будто пыли наглотался.

– Хворь эта по крови идёт, – добавила старуха тише. – От матери к дочке, от отца к сыну. В Преславице про неё давно ведали. Мои пращуры боролись с носителями этой крови как могли: в полную луну запирались по избам, обереги над дверьми вешали. А после уж и сами на них охотиться стали, на тварей этих. Били без жалости, год за годом, покуда последние в чащу не сбежали. Туда, куда нога человечья не ступает.

Туда, где жила Беатрис со своей роднёй.

Всё вставало на свои места. Девушка же рассказывала, что братья её разошлись кто куда: один на войну ушел, двое по другим угодьям подались, а сама осталась в своем лесу, где родилась и выросла. Я не раз гадал, отчего так. А ответ всё это время лежал у меня под носом, только я его в упор не замечал.

Да и желания вынюхивать что‑то лишний раз у меня не было. Беатрис была надежной помощницей. Какой смысл к девушке в душу лезть, если проблем каких‑либо она не доставляла?

Переселенцы из центрального округа и столицы стали вырубать местные леса для фермерских нужд. Из‑за этого охотничьи угодья сильно сократились.

– Прогонять я её не стану, – сказал я твёрдо. – И руку поднять тоже не смогу.

Руфь тяжело вздохнула и сказала:

– Знала, что так скажешь. Молодой ты ещё, сердце мягкое.

– Был же у вас способ уберечь других и её от этой напасти. Оберег какой‑то, ты говорила. Беатрис мне как‑то про него тоже обмолвилась, только вот она его потеряла.

– Был, – нехотя согласилась старуха. – Только вот беда, Войцех. Коли она его потеряла – толку искать мало. Оберег этот не из тех, что в кармане поваляется, а в нужный час выручит. Он при ней быть должен всегда. Сними на одно‑единое полнолуние и всё впустую. Зверь своё возьмёт.

– А когда полнолуние‑то?

Старуха посмотрела на меня так, что я уже наперёд знал ответ, и ответ этот мне заранее не пришёлся по душе.

– Завтра.

Я приложил руку к вискам, мысленно обращаясь к системе, но ответа на вопрос как мне эту проблему решить не последовало.

– Завтра, – глядя мне в глаза, повторила Руфь. – Так что думай быстрее. Времени у тебя не так уж и много осталось. Придумай повод, спровадь куда‑нибудь, отправь хоть на край света. Только лишь бы к ночи её на твоём дворе не было. Я тебя предупредила. Теперь совесть моя чиста.

Я поднялся с лавки. Ноги слушались плохо, будто чужие.

– Спасибо тебе, мать Руфь.

– Ха, – усмехнулся старуха. – За что?

– За правду, – коротко ответила я.

– Правда не всегда сладкая, – отозвалась старуха и взялась за корешки, как ни в чём не бывало. – Ступай. Да гляди в оба.

Я вышел из избы на улицу. Солнце уже клонилось к закату, заливая Преславицу мягким вечерним светом. Всё кругом дышало таким покоем, что слова старухи будто и не имели ничего общего с реальностью. Дорога вилась через поле к моему участку, дальше темнела стена леса, и где‑то там сейчас бродила Беатрис.

Я ехал на телеге обратно к участку и пережевывал в голове слова, сказанные матерью Руфь.

С одной стороны, старуха была не из тех, кто попусту языком чешет. Она родилась и выросла в этих краях, поэтому прекрасно осведомлена гораздо больше, чем приезжие землевладельцы‑колонисты. Если Руфь утверждает, что Беатрис представляет для меня и моих рабочих опасность, то к её словам стоит прислушаться, хоть мне и не хочется в это верить.

С другой стороны, мало ли какие байки гуляют по деревням? Чужаков всегда сторонились, всегда им порчу да колдовство приписывали. Может, и Беатрис со своей роднёй просто не пришлись по душе жителям местных деревень. Чем‑то не угодили, вот и сочинили про них небылицу пострашнее, а за столько лет ещё и сами в неё поверили. Так оно и бывает зачастую.

Только одно меня грызло пуще прочего. Если всё это правда, то почему сама Беатрис молчала?

Даже тогда, когда про оберег свой обмолвилась, про потерянный. Сказала вскользь, будто безделицу какую обронила в траву, а не вещь, от которой, выходит, чужие жизни висят на волоске.

Получается, утаила. Знала и молчала. Жила у меня на дворе, ела мой хлеб, а про самое страшное смолчала.

Или не знала?

От этой мысли мне на миг полегчало. Может, ей самой никто и не сказал? Растёт девка, не ведая, что с ней происходит в полнолуние. Спит себе крепким сном, а наутро удивляется отчего тело ломит, да и почему в лесу новая туша лежит, кем‑то задранная. Списывает на медведя, на волков, на что угодно, но только не на себя.

Я и сам не сразу заметил как доехал до своего участка. А вот Беатрис нигде видно не было.

Я обошёл двор по кругу. Заглянул за амбар, потом зашел в дом – пусто. Лук её не висел на привычном крюке, и колчана не было.

Радован возился у поленницы, перекладывал дрова под навес. Завидев меня, разогнулся, утёр лоб рукавом.

– Вернулся? – окликнул он.

– Да, – ответил я. – Слушай, а Беатрис где? Не видал её?

– Так в лес ушла, – Радован пожал плечами и кивнул в сторону тёмной кромки деревьев. – Ты только за порог вышел, а она уж собираться начала. На охоту, видать, подалась. Сказала, к вечеру вернется, мяса свежего притащит. – Он усмехнулся, почесав затылок. – Может, и оленя завалит, если повезет. Давненько мы оленины не пробовали. Всё зайцы да куропатки.

Я перевёл взгляд на лес. Солнце уже зацепилось краем за верхушки сосен, и тени меж стволами загустели, наливаясь синевой. К вечеру вернется, значит. А завтра – полная луна.

Стоять и пялиться на лес можно было хоть до самой темноты. Правда толку от этого не прибавилось бы ни на грош. Беатрис вернётся к вечеру, а до него ещё полдня. И весь этот полдень мне предстояло как‑то протянуть, лишний раз не думая про полнолуние и проклятую кровь.

А лучшее средство от дурных дум – это работа. Это я ещё в прошлой жизни усвоил, да и в этой уже не раз убедился.

Тем более что у меня на участке со вчерашнего дня появился человек, ради которого стоило отложить всё прочее. Военный инженер, голова которого набита такими знаниями, каких в нашей глуши днём с огнём не сыщешь. Вчера мы с ним сговорились, что поутру пройдёмся по наделу и обмозгуем, с чего начать.

Утро, считай, уже на исходе, а мы ещё даже не начинали.

Я нашёл его у амбара. Иржи сидел на пне, разложив на коленях обструганную дощечку, и угольком чертил на ней какие‑то линии. Рядом, у стены, его жена развешивала постиранное тряпьё, а двое мелких ребятишек возились в земле, гоняя кусок деревяшки наперегонки. Да, интересное у них занятие. Не хуже как в том анекдоте про деревяные игрушки, прибитые к полу.

Радует, что его семья обживалась. За один вечер угол в амбаре превратился во что‑то похожее на жильё: лежанки, занавеска, утварь по местам. Чувствовалась рука человека, привыкшего наводить порядок там, куда забросила судьба.

– Добрый день, хозяин, – Иржи отложил дощечку и потянулся за костылём, чтобы встать.

– Сиди, сиди, – я махнул рукой и встал рядом с ним. – Ну что, обустроились?

– Грех жаловаться, – он кивнул на амбар. – Крыша над головой есть, сквозняков нет, ребятня сыта, что ещё отцу нужно для счастья? После того, что мы повидали по дорогам, это прям как номер в хорошей гостинице.

– Вот и славно. Тогда давай о деле, – я кивнул на дощечку у него на коленях. – Вижу, времени зря не терял. Что ты там начертил?

– Каюсь, Войцех. Лёг вчера спать, а вот заснуть не смог. Мысли в голову лезли одна за другой. Прикидывал как можно провести воду в дом, да и на грядки в том числе. Вот, примерный план набросал, – он повернул дощечку ко мне.

Я наклонился. Уголь, которым военный инженер, нарисовал примерную схему кое‑где смазался, но разобрать было можно.

Здесь, значит, находится колодец, от него идет тонкая линия к дому. Дальше ответвление шло вбок к ровным полоскам. Судя по всему, в этом месте находится мой огород.

– Помнишь, вчера по этому поводу говорили? – Иржи ткнул пальцем в колодец на своей схеме. – Так вот, я ночью смекнул, что уклон у тебя на участке есть и неплохой. Разный уровень между колодцем и огородом, на глазок локтя на два, а то и побольше. Это нам на руку. Вода сама побежит, подгонять не придётся.

Так, значит, источник воды находился выше, чем огород, но всё равно сильного напора, как мне кажется, не будет. В общем, проще все доверить Иржи. У него в этом опыт есть, поэтому лучше послушаю специалиста в своем деле.

– А как ты уклон измерить успел? – поинтересовался я.

– Глаз намётан! – Иржи постучал себя пальцем над бровью. – Я на своём веку столько раз замерами занимался, что теперь и без всяких инструментов вижу куда вода потечёт. Но проверить, само собой, надо. Уровнем.

– Уровнем? – переспросил я.

Вместо ответа он покопался в холщовой сумке, что лежала у его ног, и вскоре вытащил оттуда дощечку. Она была длиной примерно в локоть, по краям – два колышка с прорезями, а посередке – желобок, в который, судя по всему, набиралась вода.

– Уровень, – пояснил Иржи с явной гордостью. – Сам сделал ещё во время своей военной службы в крепости. Наливаешь воду в желоб и глядишь, что будет дальше. Если вода по краям ровно стоит, значит, всё делаешь правильно, а где к одному краю сбегает – туда и уклон идет. Простая штука, но без неё любое измерение пойдет коту под хвост!

Я повертел уровень в руках. Грубая работа, но толковая. Похожий инструмент мне доводилось и в прошлой жизни использовать, только там он был гораздо удобнее и точнее.

– Ну, давай тогда проверим, – предложил я.

Иржи, оперся на костыль, и встал. Его младший сын, мальчишка лет десяти, тут же подскочил и взял сумку с инструментами.

– Я понесу, папа.

– Неси, неси, – он потрепал его по голове. – Помощник растёт.

Мы двинулись от колодца вниз по участку, вдоль грядок. Через десяток шагов Иржи остановил, достал уровень и налил в желобок воду.

– Так… вниз идёт значит, хорошо, – убрав фляжку на пояс, пробормотал инженер. – Можно идти дальше.

– Что‑нибудь получится? – поинтересовался я. – Или придется весь участок перекапывать?

У нас не было электрических моторов, которые могли бы гнать воду, поэтому полагаться приходилось на банальные законы физики.

– Сложно пока что сказать, – ответил Иржи. – Если наклон будет слишком большой, то вода понесется так, что все твои грядки размоет. Много тонкостей, которые нужно учитывать. Я вообще думаю, а может в дом отдельную «линию» пустить… Потому что для огорода желательна теплая вода. Я хоть и не занимался земледелием в своей жизни, но думаю, что для растения холодная вода может быть так же вредна, как и для человека. Лишнего перепьешь и горло заболит. В общем, наберись немного терпения, Войцех. Всё объясню.

Да, лишний раз его лучше не отвлекать. Даже сложно представить о чем он сейчас думает. Я то про водопровод думал в обывательском ключе: ход прокопал, внутрь деревянную трубу установил и вода потекла. А тут много нюансов, которые стоит учитывать.

Мы дошли до края огорода, дальше уже начинался лес.

– Вот тут, Иржи, – Я указал на ровную площадку перед грядками. – Помнишь, ты вчера про арыки рассказывал?

– Ну?

– Вот что думаю… – я присел на корточки, подобрал прутик и принялся чертить прямо на земле. – Хочу, чтоб вода равномерно попадала на каждую грядку. Ведь если все пойдет по одной трубе, то грядки перед колодцем будут получать больше всего воды.

Иржи встал рядом и стал внимательно разглядывать мои каракули.

– Пока ничего не понимаю, – он почесал щетину. – Что ты хочешь?

– Смотри, – я провёл основную линию. – От колодца пускаем воду в один общий ров, расположенный поперёк всего огорода. А из него уже отводы к каждой гряде. Ещё будет здорово, если в каждом отводе окажется заслонка.

– Кажется, я начинаю понимать к чему ты клонишь, – ухмыльнулся инженер. – Хочешь, чтобы можно было контролировать поток воды?

– Всё верно. Чтобы на этой заслонке была метка. Поднял на один уровень и пошёл малый ручеёк. На два – побольше. Я же ведь не только картофель планирую выращивать. Некоторым растениям не так уж и много воды нужно.

Иржи молчал, разглядывая чертёж. Потом медленно покивал.

– Хитро, – в его интонации прозвучало одобрение. – Это ты, выходит, водомер хочешь. У нас такого не делали. Обычно в крепости воду не считали. Лей да лей, лишь бы напор держался и чистая была. А тут смысл есть хорошенько всё обдумать. Вода у тебя из колодца – в большом количестве не нагонишь. Стало быть, беречь надо, делить с умом, – он поднял на меня глаза. – Голова у тебя, хозяин, хорошо работает.

– Стараюсь, – усмехнулся я. Хвалить себя я не приучен, но от слов мастера на душе сделалось теплее.

Я тоже встал, отряхнул колени. Солнце уже перевалило за полдень, припекало в спину. А впереди лежал весь мой надел пока неказистый, кое‑как застроенный, с одним колодцем да кривыми грядками. Но я уже видел его другим. С деревянными жилами водоводов, разбегающимися от колодца. С аккуратными арыками, в которых по счёту течёт вода. С заслонками на штырьках. А там, глядишь, и до мельницы дойдём.

– Значит, так, – подытожил я. – Перво‑наперво ставим главный желоб от колодца к дому, как вчера договорились. Сделаем и возьмёмся уже за огород, за арыки эти.

– Сделаю, – Иржи кивнул. – Положу так, что и через сто лет вода течь будет.

Сын его всё это время смирно стоявший в сторонке с сумкой, спросил:

– Папа, а мельницу тоже построим? С колесом?

– Построим, – Иржи усмехнулся. – Дай срок. Сперва воду пустим, а там и до колеса доберёмся.

Я невольно улыбнулся, глядя на них. И на короткий миг даже отпустило… Забылись и мать Руфь, и полнолуние, и проклятая кровь Беатрис. Поскорее бы сестра ещё с матерью приехали…

Мы с Иржи ещё толковали про то, где лучше проложить главный желоб, когда от амбара через двор торопливо зашагал Радован. Шёл он быстро, чуть пригнувшись, и с такой кислой рожей, будто яблочного уксусу хлебнул вместо воды из колодца.

В руках у него была амбарная книга, куда он по моей просьбе записывал все расходы: что куплено, почём, у кого.

– Войцех, – не дойдя ещё пары шагов, окликнул он. – Разговор есть… С глазу на глаз бы.

Иржи понял с полуслова. Кивнул мне и подхватил костыль.

– Пойду пока с колодцем разберусь, прикину что да как. Позовешь, если что‑то надумаешь интересное.

Он заковылял прочь, сын его побежал следом. Радован проводил их взглядом, дождался, пока тот отойдёт подальше, и только тогда раскрыл свою амбарную книгу.

– Чего стряслось, дружище? – спросил я. – На тебе лица нет.

– Да я, может, и зря голову морочу, – он замялся, переступил с ноги на ногу. – Может, сам где обсчитался, голова совсем не работает в последнее время. Но чую что‑то здесь не чисто. Деньги уходят только так, больше чем должно было быть по моим расчетам. Вот, гляди.

Он ткнул пальцем в страницу:

– Помнишь, на амбар да на дома брёвна закупали? Лес‑то свой, артель валит, но не всё своё идёт. Что потолще да поровнее у Гжегожа с дальней делянки берём. Так вот. Я тут прикинул, сколько на стройку должно было уйти, а сколько по записям вышло. И не сходится. Уходит больше. Где недоглядел – ума не приложу.

Я взял у него амбарную книгу и начал разбирать по строчкам: что, когда, у кого, через чьи руки. И чем дальше разбирал, тем яснее проступала картина.

– Кто у тебя за лес деньги берёт? – не отрывая глаз от страницы, поинтересовался я.

– Так Петер же. Он принимает от Гжегожа, расплачивается, в дело пускает.

Все строчки с лесом шли через бригадира лесорубов. То бревён на пару штук больше записано, чем, по моим прикидкам, влезло бы в амбар. То цена за бревно выше, чем я помнил по прежним закупкам. По отдельности – мелочь, на такую и не глянешь. А сложишь всё столбцом и выходит приличная сумма

– Радован, – я поднял голову. – Ты вчера к Гжегожу случайно не заезжал? Он тебе цену за бревно называл?

– Да, я был у него. Называл, – пытаясь вспомнить, наморщил лоб Радован. – Хвалил ещё, что берём исправно, платим без задержки. А цена… – Он вдруг осёкся, и до него самого начало доходить. Глаза округлились.

– А цена у него, – закончил я за Радована и постучал пальцем по странице, – меньше, чем тут записано. За каждое бревно меньше. Ну, уже догадался в чем проблема?

Радован медленно побледнел.

– Это что ж выходит…