Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 69 страниц)

Я осёкся. В голове мелькнула мысль.

Теперь для Земельного Бюро Преславица и близлежащие земли – это участок, на котором больше ничего не вырастет. Они вряд ли кому‑то предложат аренду этого надела. Ведь его постигла участь земель центрального округа.

А что, если мучник – это не просто товар для рынка? Что, если это козырь, который можно разыграть перед казной?

Голодная Империя. Пустые лавки в столице. Мука на вес серебра. И тут появляюсь я – с культурой, которая растёт на выжженной засухой земле, даёт белоснежную муку и не требует ни изумрудного катализатора, ни особого ухода. Культурой, которую Дорн называл спасением для всего фронтира.

Империя нуждалась в еде отчаянно. Настолько сильно, что ради неё гнала людей на фронтир по «Продовольственной программе» и земельные инспекторы мотались по колдобинам, вытрясая отчёты.

А что, если предложить казне сделку? Не деньги за землю Вернера – денег у меня нет. А обязательство засеять эти четыре сотни десятин мучником. Кормить Империю. Поставлять муку в имперские закрома.

– Радован, – я повернулся к помощнику. – Мне понадобятся твои познания в имперских законах.

– Это для чего? – насторожился он.

– Будем письмо составлять в Земельное Бюро. Есть у меня одна мысль. Дерзкая, – я усмехнулся авантюрной идее, пришедшей мне на ум. – Если у нас всё получится, то земля Вернера отойдёт мне в аренду.

Глава 24

Мы с Радованом засели за стол в доме. Помощник разложил перед собой чистые листы, чернильницу, а сверху водрузил потрёпанную книжицу в кожаном переплёте. Я пригляделся к тиснению на корешке. Земельное уложение империи.

– Откуда у тебя это добро?

– Господин Бауэр оставил ещё в прошлый раз, перед проверкой Шредера, – Радован открыл книгу. – Только тут есть одна проблема, Войцех. Изданию пять лет. За это время половину статей могли переписать, а нам с тобой откуда знать, какую именно?

– Ничего страшного, – едва заметно улыбнувшись, ответил я. – За инициативу с нашей стороны в лоб не дадут. Будем опираться на то, что есть. Так, пиши. Землевладелец Мейер, участок сорок семь дробь два, просит передать ему в аренду надел…

– Стой‑стой‑стой, – Радован нахмурился и отложил перо в сторону. – Какую аренду? Ты собрался просить землю, у которой хозяин живой и в аренде состоит. Вернер от надела не отказывался. В Бюро такую бумагу прочитают и подумают, что ты сошёл с ума. Ну, или законы не знаешь.

– Вот для этого я тебя и позвал мне помочь, – засмеявшись, ответил я. – Это вопрос времени, когда Вернер попытается отказаться от аренды. И мне нужно будет заранее подать заявление в Бюро. Пока письмо в Острог‑На‑Выселках доберётся – уже вопрос с его отказом от земли будет решён.

– Хорошо. Помнишь же, что по закону аренду на нового человека перепишут лишь после того, как прежний владелец от неё откажется? Или казна её за долги отберёт. Ни того, ни другого пока не случилось.

– Тогда зайдём с другого конца. Вернер обязательства по продовольственной программе сорвал? Сорвал. Поставки встали, возчики с порожними телегами уехали, я сам видел. Пусть Бюро проведёт проверку и…

– И это они без тебя сделают, – перебил Радован. – Погоди, тут где‑то было…

Он послюнявил палец и зашуршал страницами. Искал долго, вполголоса ругаясь на мелкую печать и на писарей, которые словно нарочно пишут так, экономя бумагу. Наконец прижал ладонью разворот.

– Вот. Статья о ненадлежащем земледержании. Слушай. Ежели держатель казённого надела не исполняет продовольственных обязательств два срока кряду либо привёл землю в негодность, окружной земельный инспектор составляет о том акт. По акту Бюро вправе аренду расторгнуть, а надел передать иному просителю. – Радован поднял палец. – И ниже, примечание. При прочих равных преимущество отдаётся просителю, чей надел граничит со спорным.

– Так это же про нас! – я хлопнул ладонью по столу. – Граничим впритык, обязательства несу, недоимок нет. Пиши прошение по этой статье.

– Да не спеши ты! По этой статье сначала инспектор акт составить должен. Инспектор, Войцех. Приехать, землю осмотреть, замеры сделать, в трёх экземплярах всё расписать. А инспектор наш где? Пока до него слух дойдёт, пока он доедет, пока акт до Бюро доползёт… Подашь прошение раньше акта, его завернут и назад пришлют. С пометкой, что оснований нет.

– Тогда напишем так, чтобы им самим захотелось этот акт побыстрее получить.

– Это как?

– А вот думай. Ты же у нас в законах разбираешься.

Радован засопел, поскрёб в затылке и вдруг помрачнел.

– Слушай, а может, зря мы всё это затеяли? – сказал он совсем другим тоном, тихим. – Я вот сейчас про акт подумал хорошенько. Допустим, инспектор приедет, всё осмотрит. И что он увидит? Мёртвую землю, на которой ничего не растёт. Такую же, как в центральном округе. А с центральным округом казна как поступила, знаешь? Мне возчики рассказывали. Списали наделы подчистую, из реестра пахотных вычеркнули. Возьмут и Преславицу так же спишут. И никому не отдадут: ни тебе, ни Корну, ни новому землевладельцу. А четыре сотни душ, что вокруг того надела кормились, останутся вовсе без ничего.

– Вот поэтому и нужно письмо, – сказал я. – Чтобы у Бюро был выбор. Либо списать надел и получить в округе четыре сотни голодных ртов, либо отдать его человеку, который берётся землю поднять.

– Берётся, – повторил Радован и посмотрел на меня поверх свечи. – Войцех. А ты налоги считал?

– Какие налоги, если земля мёртвая? С неё и брать нечего.

– Э, нет, – помощник поднял палец. – Подать идёт не с урожая, а с десятины надела. Есть урожай, нет урожая, ей без разницы. Примешь четыре сотни десятин, и с первого же дня на тебя лягут подати как с плодородных земель. У нас ведь и так много долгов… Это к твоей закладной у Розенберга, к векселю Бауэра за инструменты и сотне ртов, которым ты харчи обещал. – Он сглотнул и вдруг заговорил быстро, сбивчиво: – Слушай, я ведь это… Я ж тебе сегодня сам эту мысль подкинул, про землю‑то, а сейчас сижу, считаю и… Погорячился я, Войцех. Может, ну её? Ты уверен, что мы это потянем? Одно дело двадцать соток, а тут четыре сотни десятин, да с податями и долгами…

Я глядел на него и не мог сдержать улыбку. Хороший он всё‑таки человек, Радован. Сначала загорится, потом сам же себя раскритикует.

– Потянем, – сказал я. – Смотри сюда. Двадцать соток мучника дали мне столько муки, что я сотню человек хлебом завалил и ещё в амбар складывать не успеваю. Теперь представь четыре сотни десятин под этой культурой. Представил? Мне кажется, что это хороший аргумент в мою пользу. Подати меня пугали бы, если бы мне на той земле рожь сеять. А я туда мучник посажу.

– Так земля‑то мёртвая, – упрямо сказал Радован. – Как ты на ней мучник вырастишь? Это ведь сколько времени нужно, чтобы её плодородие восстановить. У Бреннера столько людей на участке не работает, чтобы торф в таком количестве добывать.

– Это уже моя забота, – ответил я. – Землю я подниму. Как, не спрашивай, всё равно не поверишь. Твоя забота, чтобы письмо грамотно было оформлено с юридической позиции.

Радован повздыхал ещё, поворчал немного и стал быстро листать книгу, оставленную бывшим земельным инспектором в подарок.

Провозились мы до глубокой ночи. Черновиков извели листов десять. Я предлагал написать про голод в империи и пустые лавки, Радован вычёркивал и говорил, что казне про голод писать нельзя, казна такого не любит, получается, будто мы её носом тычем. Радован предлагал ввернуть про мои заслуги перед продовольственной программой, я этот вариант раскритиковал, потому что хвастовство в прошении выглядит ещё хуже. Сошлись на середине.

Вышло у нас в итоге вот что:

'Землевладелец Мейер доводит до сведения Земельного Бюро, что на соседствующем наделе прекращены работы и сорваны поставки, о чём Бюро наверняка станет известно из иных источников. В случае, ежели держатель означенного надела откажется от аренды либо аренда будет расторгнута установленным порядком, землевладелец Мейер заявляет о готовности принять надел со всеми вытекающими обязательствами, включая подати, недоимочные разбирательства и обязательства по продовольственной программе.

В обеспечение серьёзности намерений прилагает выписку из протокола магистра Дорна о новой пищевой культуре, зарегистрированной… то есть подлежащей регистрации в имперском реестре, и обязуется засеять означенной культурой весь принятый надел в первый же сезон, с поставками провизии в имперские закрома.

Ходатайствует о направлении окружного земельного инспектора для составления акта в возможно короткий срок, на основании статьи о ненадлежащем земледержании, с учётом примечания о преимуществе граничащего просителя'.

– Ну как? – Радован отодвинул чистовик и подул на чернила.

– Складно, – усмехнувшись, признался я. – Сам бы такому просителю землю отдал.

Помощник весело рассмеялся. Я поставил внизу подпись, Радован накапал сургуча, и я придавил его печатью землевладельца, той самой, что мне выдали в Бюро вместе с арендными бумагами на сорок седьмой участок. Оттиск лёг ровно, с колоском и номером надела.

– Завтра с утра отвезёшь в Преславицу, на почтовый двор, – сказал я.

– А у тебя есть деньги письмо отправить? – заметил Радован.

– А вот об этом я не подумал, – почесав затылок, ответил я. – Все деньги на крупы ушли.

Помощник вздохнул, полез куда‑то за пазуху и выудил тряпичный узелок. Развязал. На стол высыпалась горсть тёмной бронзовой мелочи.

– С хороших времён завалялось, – не глядя на меня, буркнул он. – На почту хватит, ещё и останется.

Я поглядел на эту горсть меди, и что‑то у меня внутри повернулось. Вот до чего дожил. Помощник казённую почту из своего кармана оплачивает, работники за харчи трудятся, Бауэр под вексель железо отдал, банк Розенберга закладную держит. Куда ни глянь, всюду я должен.

Каждый день просыпаться с этой мыслью было тошно, честно скажу. Но и этап такой, никуда не денешься. Урожай скоро будет в амбаре, реестр на подходе. Со всеми расквитаюсь, до последней бронзовой монетки, и Радовану его узелок верну серебром. А для этого нужно думать не о долгах, а о Преславице. Получу эти земли в свои руки и со всем остальным разобраться будет вопросом времени.

– Сочтёмся, – сказал я вслух. – Спасибо, дружище.

Утром Радован укатил на почтовый двор, а я собрал огородную бригаду у поля.

– Сегодня снимаем урожай, – объявил я. – Весь. Корзины, вёдра, мешки, что у кого есть. Коробочки срезаем ножом по черешку, целиком, не вскрывая. Скорлупа муке лучшая тара, в ней она год пролежит и ничего ей не будет, а вскрытая за неделю пропадёт.

Про год я, наверное, переборщил, но система меня тут же поддержала.

/Культура «мучник». Рекомендации по хранению./

/В нераскрытой коробочке: до четырнадцати месяцев при хранении в сухом тёмном месте./

/Во вскрытом виде: до девяти дней./

– А кусты? – деловито спросил Юрек, поплевав на ладони. – Под корень их?

– Кусты не трогать. Стоят и пусть стоят, поглядим, что с ними дальше будет. И вот ещё что. Крайний ряд у дома, десять кустов, не трогать вовсе, даже близко не подходить. Эти на семена пойдут.

– А чего это они особенные? – прищурилась Марыля.

– А того, что с них следующий урожай начнётся. Первые кусты я из семян через катализатор гнал, пока другого не умел, и половину семян тем катализатором пожёг. Больше я имперской химией свои растения портить не собираюсь. Эти десять дозреют сами, как им природой положено, и семена дадут полноценные. Так что глядите у меня. Стась! К тебе особо относится.

– Да чего сразу я‑то! – возмутился мальчишка откуда‑то из‑за спин.

Работа пошла.

Скоро выяснилось, что снимать мучник одно удовольствие, не то что рожь жать. Ни тебе серпа, ни снопов, ни обмолота. Идёшь вдоль ряда, придерживаешь стебель, чирк ножом по черешку, и коробочка ложится в корзину. Бабы приноровились и затянули песню, мужики таскали полные корзины к амбару, Стась носился с пустыми обратно. Всё‑таки хорошо, что получилось детей к труду пристроить. На моём участке они не гнут спину с малых лет.

Я работал вместе со всеми и считал.

Кустов на моих двадцати сотках стояло без малого три сотни. С куста выходило по восемь, десять, а с самых ядрёных, что росли на самом насыщенном живкой торфе, и по двенадцать коробочек. К полудню счёт перевалил за полторы тысячи, к вечеру система подвела итог.

/Собран урожай культуры «мучник»./

/Снято коробочек: 2 870./

/Оставлено на семенное дозревание: 10 растений, ориентировочно 108 коробочек./

Две тысячи восемьсот семьдесят. Я прислонился к столбу амбара и прикинул на пальцах то, что бригада уже и так обсуждала гудящим полукругом. Из четырёх коробочек мать с Вандой испекли тридцать два каравая. Восемь караваев с коробочки. Стало быть, в моём амбаре сейчас лежало тесто на двадцать с лишним тысяч караваев хлеба.

Двадцать тысяч караваев. С двадцати соток. За неполные две недели от посева.

Я стоял и, честно говоря, сам себе не верил. За спиной у меня две жизни агрономского стажа, и в прошлой я за такие цифры отдал бы правую руку по локоть, а левую в придачу. Шучу, конечно, но результаты были невероятными!

– Хозяин, а куда его столько? – Зофья озадаченно оглядела ряды корзин, что заняли уже половину амбара. – Нам такого и за год не съесть.

– А его никто и не собирается за год съедать. Неделю полежит, а там поглядим. Корзины ставьте на настил, к стенам не прислонять, и рогожей сверху.

Продавать до записи в реестре я не имел права ни коробочки, Дорн предупредил ясно. Но неделя, она короткая. А хлеб в империи нынче дороже железа.

Последнюю корзину внесли уже в сумерках. Я принял её, поставил на настил, и тут система догнала меня той самой строкой, которую я весь день чуял затылком.

/Получен опыт в навыке «Выращивание растений»: сбор урожая новой культуры, полный цикл./

/Уровень навыка повышен: 9./

/Текущий прогресс: 230/450./

Девятый, да ещё почти с полным довеском сверху. За один урожай навык прыгнул так, как за месяц грядок не прыгал. Видно, полный цикл новой культуры, от найденного семечка до амбара, система ценила по особому тарифу.

А следом пришло то, чего я не ждал вовсе.

/Достигнут порог навыка. Открыт доступ: «Формирование русла»./

/Формирование русла: создание нового канала течения живки между узлом и указанным участком./

/Отличие от отвода: отвод изменяет путь существующего русла. Прокладка создаёт русло там, где его нет./

Вот оно. То, чего мне не хватало, когда я глядел через межу на обескровленные поля Вернера. Я вчитался дальше, и радость моя сошла на нет.

/Условия формирования: наличие якоря в конечной точке русла./

/Якорь: сосредоточение живки высшего порядка, способное принять и удержать поток. Примеры: узел, семя узла, реликтовое растение в фазе укоренения, добровольная жертва носителя./

/Внимание: без якоря проложенное русло рассеивается в течение суток. Живка уходит безвозвратно./

/Внимание: формирование потребляет собственный запас живки носителя. Ориентировочная стоимость для участка площадью свыше ста десятин: недоступно для расчёта на текущем уровне./

Я перечитал это трижды. Ну да. Было бы слишком просто. Махнул рукой, и потекла живка на мёртвые поля.

Якорь. Сосредоточение живки высшего порядка. Узла у меня второго нет и взять неоткуда. Что такое семя узла, я понятия не имел, в моей книжице про такое не писали. Реликтовое растение в фазе укоренения… мучник? Мучник у меня реликтовый, тут сомнений нет.

А добровольная жертва носителя, это, простите, чего от меня хотят? Сколько собственной живки я должен отдать, чтобы удержать поток на четырёхстах десятинах, если система даже посчитать это не берётся?

Вопросы, вопросы. Ни одного ответа.

Я закрыл амбар на засов и пошёл к дому. Ладно. Русло без земли мне всё равно прокладывать некуда. Сначала Бюро, потом инспектор, потом надел. А к тому времени, глядишь, и с этим якорем разберусь.

Следующее утро я встретил на корточках у тех самых десяти оставшихся кустов мучника.

Коробочки на них стояли ещё зелёные, тугие, и я прикидывал, чем бы им помочь дозреть. Первой мыслью была живичная роса из пещеры. Капнуть по капле под корень, и семена нальются за день‑другой.

Нет, дурная затея. Роса копилась в той чаше веками, а прибывала по капле в час, я проверял. Тратить её на то, что и само дозреет за неделю, было бы хозяйствованием на манер Вернера. Нет уж. Эти десять кустов дойдут естественным путём, как им и положено, а роса пусть лежит на чёрный день.

Я как раз подсыпал под крайний куст свежего торфа, когда со стороны тракта донёсся звук копыт.

К воротам приближались рысью двое верховых. Не гонцы и не городская стража из караулки. Кони справные, сытые, сбруя с бляхами, на всадниках одинаковые тёмно‑зелёные плащи, а на плащах серебром вышит герб, который я уже видел однажды на дверце кареты. Сокол над башней.

Люди графа.

Они въехали во двор, не спросившись, как въезжают люди, привыкшие, что перед ними отворяют любые ворота. Работники у сруба побросали топоры. Старший из двоих, широкий, с рыжеватой бородой, оглядел двор, нашёл меня глазами и даже с седла не слез.

– Землевладелец Мейер?

– Он самый.

– Его сиятельство граф ожидает вас в Остроге‑На‑Выселках. Велено сопроводить. Собирайтесь, выезжаем сейчас.

– Сейчас не выйдет, – ответил я спокойно. – Передайте его сиятельству моё почтение и скажите, что я прибуду… скажем, послезавтра. С утра.

Бородатый поглядел на меня сверху вниз, и во взгляде его не было ни злости, ни удивления.

– Вы, похоже, не расслышали, – сказал он. – Его сиятельство не просит. Его сиятельство ожидает. Ежели вы не в состоянии сесть на коня сами, мы вам посодействуем.

Второй всадник, помоложе, тронул коня и как бы невзначай встал так, что отрезал меня от дома. Рука его лежала на луке седла, в ладони от рукояти палаша.

По двору прокатился ропот. Гжегош у поленницы медленно выпрямился с колуном в руках, от сруба потянулись лесорубы. Я поднял ладонь, и все замерли.

Драться с графскими людьми на своём дворе. Умнее не придумаешь.

А в голове у меня тем временем крутилось совсем другое. Раньше граф так себя не вёл. Были приглашения через посыльного, любезные, заранее, с выбором дня. Что же стряслось такого, что за мной шлют двух вооружённых верховых с приказом доставить, хоть поперёк седла?

И тут меня невольно передёрнуло.

Изабелль Грейфам.

Неужели графу донесли, что я с ней строил заговор против него?

Глава 25

Мысль про Изабелль Грейфам я прокрутил в голове раза три, пока стоял посреди двора под взглядом двух верховых, и с каждым разом она нравилась мне всё меньше.

Ну хорошо. Допустим, графу донесли, что дворянка ко мне приезжала. И что дальше? Что я, собственно, сделал? Она сама слала мне письма, не подписывая их. Ни уговора между нами не было, ни обещания, ни единой строчки от моей руки. А после она же и натравила на мою землю банк Розенберга, из‑за чего я едва не лишился участка.

Так что вряд ли дело в ней. А в чём тогда?

Мучник? Что же мне теперь, по каждой грядке в резиденцию рапорты слать? Ваше сиятельство, извольте знать, взошла у меня новая культура, дозволите ли поливать? Экспериментальная, толком не изученная, ещё даже в реестр не внесённая. Да и следят ли за моим участком настолько плотно, чтобы знать, что там у меня растёт помимо картофеля? Сотня графских работников на моей земле, конечно, но кому взбредёт в голову доносить на меня?

Гадать можно было до вечера. Я поглядел на бородатого, на его напарника, что так и держал коня поперёк моей дороги к дому, и решил не усугублять и без того усугублённое.

– Хорошо, – сказал я. – Дайте мне четверть часа. Умоюсь и переоденусь, не могу же я к графу явиться в таком виде.

Бородатый оценивающе поглядел на мою одежду, руки, испачканные в земле.

– Ждём, – сухо ответил он.

В доме я наскоро помылся, натянул чистую рубаху и тот самый кафтан, в котором ездил в Земельное Бюро. Радован вертелся рядом и норовил сунуться следом.

– Ты остаёшься, – отрезал я. – За хозяйством присмотришь. Мучник в амбаре, работники на срубе. Если к ночи не вернусь, поедешь к Бреннеру.

– А что ему сказать?

– Что я в гостях у графа задержался, – усмехнулся я. – Он сообразит.

До Острога‑На‑Выселках мы добрались за неполных два часа. Всадники держали меня посередине, будто и вправду конвоировали, и всю дорогу молчали. Я тоже помалкивал, потому что говорить с ними было не о чем, а спрашивать бесполезно. Такие люди отвечают на вопросы только своему хозяину.

Резиденция графа встретила меня знакомо. Тот же двор, те же мощёные дорожки, та же большая аудитория на первом этаже с длинным столом и высокими окнами, где я не так давно читал землевладельцам фронтира лекцию про картофель. Помнится, тогда я стоял вон у того края стола, махал руками и объяснял почтенным господам, как выращивать картофель.

Сейчас там никого не было. Слуга провёл меня мимо неё, вверх по широкой лестнице, и постучал в тяжёлую дверь на втором этаже.

Кабинет графа оказался просторным и мрачноватым. Первым делом в глаза бросился камин с закопчённым сводом. Огня в нём сейчас не было. По стенам висели портреты в потемневших рамах: суровые мужчины в латах, дамы с поджатыми губами, все с одинаковым фамильным носом. Родня, надо думать. На полу перед камином лежала медвежья шкура с оскаленной пастью. У окна стоял письменный стол, заваленный бумагами, а поодаль, в глубине комнаты, отгороженной от остального кабинета парой книжных шкафов, темнели низкий столик и два кресла с высокими спинками.

Граф Родерик фон Вальде стоял у окна и глядел во двор.

За неделю он переменился. Осунулся ещё больше, тени под глазами легли гуще, а в углу рта появилась резкая складка, которой я раньше не замечал. Человек, которого едва не убили и который с тех пор спит вполглаза.

– Господин Мейер, – он обернулся. – Благодарю, что приехали.

Граф перевёл взгляд поверх моего плеча, на дверь, где топтались его люди.

– Оставьте нас наедине с господином Мейером.

Бородатый едва заметно склонил голову. Дверь затворилась с мягким щелчком, и мы остались вдвоём.

Ждать, пока хозяин начнёт разговор с той стороны, с какой ему удобно, я не собирался.

– Граф, как мне всё это понимать? – нахмурившись, поинтересовался я. – Прошу простить за прямоту, но объясните мне одну вещь. Какая такая срочность заставила вас снимать меня с земли посреди работы? Да ещё и таким манером, что мои работники за колуны похватались.

Граф выслушал не перебивая. Потом прошёл к столику между креслами, взял графин, налил себе на два пальца тёмного вина и указал мне на второе кресло.

– Садитесь. Разговор будет недолгим, но важным.

Я сел. Кресло оказалось глубоким и неудобным, из тех, в которых собеседник невольно оказывается ниже хозяина. Мелочь, а показательная.

– Мои люди действовали резче, чем следовало, – сказал граф, оставшись стоять. – Прошу извинить. Обстоятельства последних дней располагают к этому. – Он покрутил бокал в пальцах и посмотрел на меня в упор. – А теперь к делу. До меня дошли любопытные сведения, господин Мейер. Говорят, вы собираетесь стать новым хозяином Преславицы.

Вот оно.

Я сидел с невозмутимым лицом, а внутри у меня всё встало на свои места. Письмо. Радован отвёз его на почтовый двор вчера утром, оно и до Бюро дойти не успело, а граф уже знает содержание. Раньше в письма жителей Преславицы заглядывал Гулос, теперь, выходит, и графские руки дотянулись до казённой почты. Или почтовый двор в Преславице просто исправно докладывает наместнику обо всём, что уходит в Острог. Второе даже вероятнее.

Отпираться было бы глупо и, главное, бессмысленно. Документ составлен, подписан, скреплён моей печатью, а прошение в Земельное Бюро дело не тайное и не постыдное.

– Так и есть, – ответил я. – Землю Вернера, скорее всего, спишут в казну. Я подал заявление о готовности принять надел. Ничего противозаконного в этом нет.

– Разумеется, нет, – граф отпил из бокала. – Я бы удивился, если бы вы этого не сделали. Другое дело, что заявление ваше в Бюро ляжет пятым или шестым в стопке. И с точки зрения чиновника оно будет самым слабым.

– Отчего же?

– Оттого, что у Казимира Корна есть деньги, у торгового дома из Острога есть векселя, а у вас, господин Мейер, есть долг банку Розенберга и вексель на полторы тысячи зиллингов перед торговой компанией «Бауэр и сыновья». – Он поставил бокал. – Не смотрите так. Я наместник округа. Знать, кто кому и сколько должен на моей земле, входит в мои обязанности.

Крыть было нечем. Он и правда знал слишком много.

– И к чему вы ведёте?

– К тому, что я могу вам посодействовать, – просто сказал граф. – Слово наместника в Бюро весит побольше денег Корна. Рекомендация за моей подписью, пара разговоров с нужными людьми, и вопрос о том, кому передать надел сорок пять дробь В, будет решён ещё до того, как соберётся комиссия. И решён в вашу пользу.

Он замолчал, давая мне время осознать.

Я сразу же спросил о главном.

– За что?

Граф улыбнулся уголком рта. Улыбка вышла невесёлая.

– Мне нравится, что вы не тратите время на благодарности. Хорошо. Слушайте, господин Мейер. Я обрисую вам картину, а вы скажете, что о ней думаете.

Он отошёл к окну и заговорил, глядя во двор.

– Что такое фронтир сегодня? Три десятка землевладельцев, сидящих на казённых наделах. Каждый тянет одеяло на себя. Один растит рожь, другой овёс, третий, как ваш сосед, гонит рекордные урожаи, пока земля не перестанет плодоносить. Один перекупает у другого работников, другой жалуется на первого мне, я разбираю их конфликты и трачу на это половину своего времени. Поставки в центральный округ идут через десяток контор, каждая берёт своё, и до столицы доезжает половина того, что выехало. Это не хозяйство. Это базар.

– Допустим, – осторожно сказал я.

– А теперь представьте иное, – он повернулся ко мне. – Все земли вокруг Острога‑На‑Выселках, все фермы, угодья, работники под одной рукой. Один землевладелец, договор с казной, отчётность. Остальные арендаторы остаются на своих участках, но уже как управляющие. Работают, получают долю, горя не знают, а решает всё один человек. Бумаги оформлены на него, поставки идут через него, работники наняты им.

Я слушал и понемногу стал вникать в суть будущего предложения.

– Такой человек, – продолжал граф, – через год станет богаче любого купеческого рода в округе. Через два о нём заговорят при дворе. Ему не придётся считать бронзу на почтовые расходы и кланяться банковским приказчикам, потому что банки сами будут искать его расположения. – Он сделал паузу. – А покровительствовать ему буду я. Все вопросы с Бюро, с гильдиями, с военной податью, с городской стражей закрываются моим словом.

– И этим человеком вы предлагаете стать мне.

– Именно.

– Почему мне? Чем вас не устраивает вариант с Корном или Бреннером?

– Корн вор, – спокойно сказал граф. – Мелкий, осторожный, но вор. Такому дай в руки округ, он его продаст по частям. Бреннер честен, но он солдат, а не хозяин, и голова у него не тем занята, вы это знаете не хуже меня. А вы, господин Мейер, выращиваете на пустоши то, чего не могут вырастить люди с деньгами и связями. Вы за одно лето подняли участок, который до вас числился безнадёжным.

Он вернулся к столику, но садиться не стал.

– Взамен я прошу об одном. О верности. Полной и безоговорочной. Всё, что вы выращиваете, всё, что вы производите, все ваши поставки и все ваши договоры проходят через меня и в моих интересах.

И вот тут перед глазами у меня вспыхнула строка.

/Фиксируется предложение о расширении договора «Долг кровью»./

/Характер предлагаемых условий: односторонняя зависимость. Все результаты деятельности носителя переходят под распоряжение второй стороны./

/Внимание: скрытое условие действующего договора остаётся неразрешённым./

Значит, вот оно как. Договор, который я подписал ради Радована, тот самый, со скрытым условием, которое система до сих пор не расшифровала, граф собирался расширить до размеров всего фронтира. И тогда всё, что я выращу, всё, что придумаю, весь мучник и будущий хлеб империи станет его собственностью.

А заодно я получил ответ на вопрос, который мучил меня уже давным‑давно.

Изабелль Грейфам не врала.

Граф действительно метил в короли фронтира. Сам он землевладельцем быть не мог, дворянское достоинство и должность наместника такого не позволяли. Значит, ему нужен был человек, на чьё имя ляжет вся земля округа. Держатель, за которым стоит он. Соберёт под одной рукой все угодья, всех работников, все поставки, накормит столицу, получит от императора власть и полномочия, а после объявит, что фронтир дальше сам по себе. И вот тогда все бумаги, оформленные на послушного землевладельца Мейера, станут бумагами нового королевства.

Он ведь даже не скрывал ничего. Просто рассказал свой план так, будто это забота о порядке в округе.

А я сидел в неудобном кресле и думал совсем не о том, о чём он рассчитывал.

Империя воюет третий год. В центральном округе земля мертва на сотни вёрст, люди снимаются с насиженных мест и идут сюда, на фронтир, потому что дома есть нечего. Глашатай на площади в Преславице объявил военную подать. По дорогам тянутся обозы с беженцами. А наместник этого края в такое время строит планы, как ему половчее выкроить себе корону из чужой беды.

Чепуха. Мелкая, вздорная чепуха человека, который сидит в глубоком тылу и всерьёз считает, что боевые действия до тыла не доберутся.

Я взвесил всё и принял решение. Мне нужна Преславица, четыре сотни десятин земель и четыре сотни рабочих рук. Мучник, которому нужна не грядка, а поле размером с волость. Капсулы для армии, которые я задумал ещё на площади, слушая новости с приграничных территорий от глашатая. Всё это упиралось в одну подпись чиновника, а подпись эту мог обеспечить человек, стоящий передо мной с бокалом вина.

Возьму землю, накормлю империю. А что до графских королевских грёз, так до них ещё дожить надо. Мы с ним оба играем вдолгую, разница лишь в том, что он думает, будто я буду поддерживать его во всех начинаниях.

– Я согласен, – сказал я. – Только с одной оговоркой.

Граф чуть приподнял бровь.

– Слушаю.

– Земля Преславицы больше не будет плодоносить. Ни Корн, ни торговый дом с ней ничего не сделают, вы это тоже знаете. Мне нужно время, чтобы её поднять, и на это время я прошу вас помочь мне с выплатой аренды. В конце следующего месяца вы получите больше, чем Вернер вывез за весь срок своего нахождения на фронтире.

Он смотрел на меня долго, изучающе.

– Вы понимаете, что обещаете невозможное?

– Вырастить на одном кусте помидоры и картофель тоже казалось фантазией, которую мне удалось воплотить в жизнь, – дополнил я.

Уголок рта у графа дрогнул.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Один месяц. Считайте, что Преславица ваша, господин Мейер. Комиссия соберётся через неделю здесь, в резиденции, дело о наделе сорок пять дробь В будут рассматривать при мне. От вас даже не нужно каких‑то слов. Я всё беру на себя.