Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 69 страниц)

Глава 22

Вопрос повис между нами, а двор всё так же гудел, делил хлеб и ничего не замечал.

Я выдержал взгляд Дорна и неторопливо отломил себе корку от ближайшего каравая. Прожевал. Вкусно, между прочим. Мать с Вандой сотворили из белого порошка настоящее чудо.

– Любопытно, магистр, – сказал я наконец. – А почему вы решили, что я к этому причастен?

Сам же я в это время думал совсем о другом. Дорн ведь угодил в самую точку. Моя вина в том, что стряслось с землёй Вернера, имелась, и немалая. Это я перекрыл поток живки к его наделу и направил весь поток жизненной эссенции на свою землю.

Только вот если бы я этого не сделал, изумрудный катализатор убил бы региональный узел живки. Чуть позже. А заодно дотянулся бы и до моей земли, и через полторы недели оба наших участка превратились бы в бесплодные земли. Оправдание, конечно, так себе. Но другого у меня не было.

– Постойте, – изображая, что до меня только сейчас дошло, я нахмурился. – А что вообще случилось с землёй Вернера? Сосед мой две недели телегу за телегой в Острог‑На‑Выселках отправлял, а последние дни, гляжу, дорога пустая.

Дорн смотрел на меня поверх окуляров ещё пару секунд, потом вздохнул и опустился на лавку у крыльца.

– У господина Вернера перестало всходить. Всё. Он сеет, удваивает долю изумрудного катализатора, утраивает, а земля не отзывается никак. Ни ростка, ни корешка. Мы с Хельгой были у него третьего дня, он нас, собственно, и вызвал. – Магистр побарабанил пальцами по колену. – Я такое видел, Мейер. В центральном округе, на выработанных наделах. Только там земля умирала годами, а здесь будто за одну ночь.

– И Вернер, надо думать, уже нашёл виноватого, – предположил я.

– Нашёл, – Дорн даже не стал юлить. – Вас! Говорит, сосед строит против него козни, извёл землю колдовством или отравой, и требовал, чтобы мы это засвидетельствовали. Потому я и спросил вас напрямую. Хотел узнать ваше мнение по этому поводу.

Я рассмеялся, и смех мой был искренним ровно наполовину.

– Козни, значит. Это хорошо. Это он мне, выходит, комплимент сделал. – Я присел рядом на лавку. – Если тут кто и строил козни, то это как раз‑таки Юлиан Вернер. Даже рассказывать устану, что он успел сделать.

– Охотно верю, – Дорн кивнул на поле за двором, где в сумерках темнели ряды мучника. – Человеку, у которого растёт такое, чужая земля без надобности. Но вопрос остаётся неразрешенным. Отчего у него мертвая пустошь, а у вас всё растет? Вы пользуетесь катализатором?

– Нет. И пользоваться не собираюсь.

– Совсем?

– Для проращивания семян, бывает, развожу щепоть в воде, замачиваю. И всё. В почву эту дрянь я не сыплю. Ращу на своём удобрении, торф с болот Бреннера, зола, перегной. Долго приходится с этим возиться, зато земля после урожая живее, чем до него. Можете взять пробы хоть сейчас, хоть через год.

– Возьму, – серьёзно сказал Дорн. – И у вас, и у Вернера, и на целине для сравнения. Здесь, в глуши, у меня нет необходимых реагентов, придётся везти образцы в Острог, а кое‑что и в столицу. Но кое‑что я вам скажу уже сейчас, без всяких реагентов. Картина у Вернера один в один повторяет центральный округ. Те же наделы‑рекордсмены, те же годы на катализаторе, тот же конец. Раньше я думал, дело в истощении. Теперь начинаю думать, что мы пять лет сыпали в землю отраву и хвалили её за урожай.

– Об этом я вам и толкую, – подхватил я. – Соберите комиссию, магистр. Независимую, не от Общества. Пусть проверят, что катализатор делает с почвой.

– Соберу, – Дорн тяжело поднялся с лавки. – Обещал ведь. Пересмотр имперского удобрения дело небыстрое, у Общества на нём половина казны стоит, но протоколы у меня теперь есть. Ваш и Вернеровский. Два надела через межу, и на одном всё растет, а в другом нет. Наглядно вышло, Мейер. Нагляднее некуда.

Уезжали магистры уже в темноте. Крамер за весь вечер не сказала мне и трёх слов, зато забрала с собой две коробочки мучника, выписав расписку с печатью. Дорн на прощание пожал мне руку.

Я проводил повозки за ворота, постоял, глядя вслед, и решил, что к полям Вернера сегодня не пойду. Успеется. Утром съезжу в Преславицу, погляжу своими глазами, что творится в округе, а заодно потолкаюсь по лавкам.

Спал я в ту ночь как убитый, и даже плечо не помешало.

* * *

Преславицу я услышал раньше, чем увидел.

Ещё с холма, от развилки, до меня долетел гул, какой бывает на ярмарке или на пожаре. А когда телега вкатилась на главную улицу, стало ясно, что тут понемногу и то и другое.

У ворот Вернеровской усадьбы, той самой, в которой раньше жил Гулос, толпилось десятка четыре народу. Мужики в рабочих рубахах, бабы, возчики с кнутами за поясом. Поодаль выстроились обозные телеги, штук восемь, порожние, и лошади нервно прядали ушами от людского крика.

– … второй день кормят завтраками! Где зерно⁈ Мне на выселки везти подряжено! Задаток плачен!

На крыльце усадьбы маячил слуга в господской ливрее, помятый и несчастный, и повторял одно и то же, как заведённый:

– Господин сегодня никого не принимает! Расходитесь! Никого не принимает!

– А когда принимает⁈ – рявкнул здоровенный возчик. – Мы из‑под Острога зарю встречали, чтоб сюда поспеть! У меня уговор на сорок мешков!

– Нет зерна, – устало сказал слуга. – Нету. Что мне, родить его?

Толпа взвыла. Я тронул телегу дальше, вдоль торгового ряда, и то, что я там увидел, понравилось мне ещё меньше крика у ворот. Полки в хлебной лавке стояли пустые. У лавки очередь человек в двадцать, и приказчик отпускал по полмеры в руки, а бабы переругивались в очереди. Народ сгребал всё, что лежало, впрок, и по рядам ползли те особые разговоры вполголоса, от которых до беды полшага.

– … говорят, у Вернера земля почернела… – Не почернела, а прокляли её. Со мной в артели мужик из центрального округа, так он божится: у них так же начиналось…

– Тихо ты. Какая разница, с чего. Ты муку взял? Бери, пока дают…

Я слушал, и внутри меня невольно передернуло. Один встал крупный надел, и округу залихорадило за три дня. А если встанут десять? А если, как в центральном округе, все?

У ворот усадьбы толпа вдруг качнулась и расступилась. По ступеням крыльца спускался человек, которого я узнал сразу, по добротному дорожному сюртуку и кожаному саквояжу.

Инспектор Отто Бауэр. Только от того уверенного в себе торгового человека, которого я встретил не так давно, осталась одна оболочка. Лица на нём не было.

Он увидел меня, и в глазах его мелькнуло что‑то нехорошее, колючее, с ноткой язвительности.

– Господин Мейер, – он подошёл к моей телеге и криво усмехнулся. – Полюбуйтесь. Ваш сосед нынче в гору пошёл, а? Сегодня даже приказчика не выслал. Слуга с крыльца сообщил, что сделки не будет.

– Какой сделки?

– На полторы тысячи зиллингов, – Бауэр произнёс тихо. – Плуги, топоры, косы, скобяной товар, упряжь. Вернер заказывал под расширение, к будущей осенней вспашке. Я вёз этот заказ через полстраны, Мейер. Три обоза. Кредит даже под него взял. А теперь мне говорят с крыльца, что господин никого не принимает. – Он оглянулся на толпу и понизил голос. – Я в конторские книги не заглядывал, но я двадцать лет в этом деле. Когда у хозяина зерна нет, возчикам не плачено и ворота на запоре, это называется одним словом… И слово это я вслух здесь говорить не буду.

– И что теперь с товаром?

– А ничего, – он развёл руками, и саквояж качнулся, как маятник. – Продавать по мелочи? Кому? Единственный крупный надел в округе встал. Мужикам плуг не по карману и в сытый год, а сейчас они муку впрок метут, видали очередь? Везти назад, себе в убыток? – Бауэр вдруг посмотрел мимо меня, куда‑то в сторону тракта на запад.

Вот он, мой час, подумал я. Было неудобно, потому что денег у меня не было, а долгов имелось на несколько месяцев вперед. И всё же я сказал:

– Господин Бауэр, я ваш товар куплю. Весь.

Инспектор поглядел на меня так, словно я предложил ему купить луну.

– Вы?

– Я. Отойдёмте с дороги, тут слишком шумно. Тяжело вести разговор.

Мы отошли к коновязи у таверны, Бауэр слез со своей повозки, и я выложил ему всё, как есть. Что расплатиться сегодня не могу и врать об этом не стану. Что мне нужно время до конца сезона. Что вчера на моём участке два имперских магистра сняли пробы с новой культуры и подписали протокол, и через неделю она будет в реестре, первая за тридцать лет. Что урожай уже зреет на стеблях и что под эту культуру мне понадобится всё, что лежит в его трёх обозах, до последней скобы, потому что хозяйство моё будет расти, а без инструментов делать нечего.

Бауэр слушал, и на лице его недоверие боролось с арифметикой.

– Складно говорите, – сказал он наконец. – Вернер пару недель тоже золотые горы обещал. Чем ваши слова лучше его слов?

– Тем, что мои можно проверить прямо сейчас, – я кивнул на дверь таверны. – Магистры стоят здесь на постое. Идёмте. Спросите у Дорна сами, чего стоит моё поле. Он – имперский служащий, ученый, врать ради меня не станет, вы это знаете лучше моего.

Дорна мы застали в общем зале, за столом у окна, над мисой похлёбки и раскрытой тетрадью. Народу в таверне сидело изрядно, из тех, кому у Вернеровских ворот стоять надоело, а расходиться по домам было боязно.

– Магистр, – сказал я, – простите, что от обеда отрываю. Господин Бауэр интересуется, что вы вчера видели на моём участке.

Дорн поднял голову от тетради, поглядел на инспектора, на меня, всё понял и вытер губы. А потом сделал то, чего я от него никак не ждал. Он поднялся во весь рост и заговорил на весь зал, звучно, как с кафедры:

– Что видел? Извольте. Вчера я, магистр имперского Общества естествознания, снял пробы и составил протокол по новой пищевой культуре на наделе сорок семь дробь два, у землевладельца Мейера. Культура даёт готовую муку прямо на стебле, без жатвы и помола, срок от всходов до урожая девять дней, и выращена она без единой крупицы изумрудного катализатора. Урожайность я оглашать до реестра не вправе, скажу одно. За тридцать лет службы я подобного не видел и не читал. Хлеб, который вы, господин Бауэр, съедите у Мейера за ужином, испечён из этой муки. У меня всё.

И сел доедать похлёбку.

В таверне стало тихо, как в погребе. А потом тишина лопнула.

– Это у которого Мейера? На старом наделе Гулоса? – Мука на стебле? Брешет… – Магистр брешет? Окстись… – Мужики, а я говорил! Свояк мой у него забор ставил, говорит, только успевает картофель выкапывать.

Бауэр смотрел на меня долго, с минуту, и что‑то в нём со скрипом поворачивалось, как несмазанный ворот.

– Время до конца сезона, – сказал он наконец. – Вексель напишем с процентом, и товар до расчёта считается в закладе. Идёт?

– Идёт, – я протянул руку, и он её пожал. Крепко, до хруста. – Бумагами у меня заведует помощник, Радован. Поедемте на участок, он всё внесёт в книгу, как положено.

Выйти из таверны спокойно нам не дали.

– Господин Мейер! – от ближнего стола поднялся жилистый мужик с выгоревшими бровями. – Дозвольте спросить. Это правда всё, что магистр сказал? Растёт у вас что‑нибудь на земле?

– Растёт, – коротко ответил я.

– А работники вам нужны? – выпалил он, и таверна разом подобралась, навострила уши. – Возьмите, а? Я и в поле могу, и плотничаю…

– И меня! – И нас с братом, господин! Мы из центрального округа, мы всякую работу знаем!

Их набралось человек пятнадцать в одну минуту, и они сгрудились вокруг, и в глазах у них стояло такое, что отшутиться язык не поворачивался. Я поднял руку, и гомон стих.

– Так, мужики. Давайте честно, я вам не Вернер и сказки рассказывать не буду. Первое. От Преславицы до моего участка полтора часа пешего ходу, тудым‑сюдым три часа в день, это вы понимаете? Второе, и главное. Платить мне вам сегодня нечем. Денег нет. Будут, когда продам урожай, а продам я его не раньше, чем культуру внесут в реестр, торговать незарегистрированным зерном закон не велит. Так что не обессудьте…

– Да мы в долг! – перебил жилистый. – Хоть за харчи, господин! Ты пойми, у Вернера конец, это уже все поняли, кто глаза имеет. А я из центрального округа сюда перебрался, я это уже видел один раз, как оно начинается. Сначала одна усадьба встанет, потом лавки пустеют, потом… – он сглотнул. – Я второй раз с места сниматься не хочу. За еду работать будем, честное слово даю. Отработаем.

Я обвёл их глазами. Пятнадцать пар рук. Лес валить, корчевать, ставить склады под урожай, тянуть навесы, копать погреба. Работы у меня было на сотню человек, а еды… Еды, если подумать, уже хватало. Мучник об этом позаботился.

– Ладно, – сказал я. – Слушай мою вводную. На огород мне люди не нужны, там своя бригада управляется. Нужны руки на тяжёлый труд, лес, стройка, земляные работы. Оплата на первое время харчами, дальше поглядим по урожаю, и это я говорю прямо, чтобы потом претензий не было. Кто согласен, завтра с рассветом к моему помощнику Радовану, он всех перепишет и раздаст работу. Только уговор. Пьяных, увечных и языкастых он завернёт, и спорить с ним без толку, он у меня человек казённой закалки.

Что тут поднялось, передавать не берусь. Скажу одно, из таверны я выбирался, как сквозь сугроб.

Обратно мы ехали двумя повозками, моей и бауэровской, а следом тянулись его обозы с железом. Инспектор дорогой всё расспрашивал про мучник, и с каждым моим ответом взгляд у него теплел, как у человека, который начинает верить, что не прогорел.

А я слушал его вполуха и считал.

Вернер в скором времени обанкротится. Это уже было понятно всем, кроме, может быть, самого Вернера. Сколько бы он ни выручил за лето своих рекордных урожаев, деньги эти он вбил обратно в землю, в катализатор, в расширение, в заказ на полторы тысячи зиллингов, от которого сегодня отказался. Земля мертва, работники разбегаются, обязательства по поставкам горят. Месяц, от силы два, и его надел уйдёт казне. А четыре сотни рабочих рук, что кормились вокруг его хозяйства, останутся посреди округа без куска хлеба.

И руки эти, если рассудить, могли бы оказаться у меня. Вместе с землёй, если суметь. Только для этого мне нужно было то, чего пока не было. Право продавать мучник. Дорн предупредил меня отдельно, ещё вечером: до записи в реестре ни одной коробочки на сторону, ни за деньги, ни в дар с намёком. Бюрократическая казуистика чистой воды, хлеб людям нужен сегодня, а бумага будет через неделю, но нарушь я её, и Общество с Крамер во главе сожрёт меня вместе с реестром.

Неделя. Продержаться неделю.

На участке нас встретил Радован, и надо было видеть его лицо, когда я объявил, что, во‑первых, вот господин Бауэр с векселем и тремя обозами железа в заклад, всё внести в книгу, а во‑вторых, завтра с утра придут полтора десятка новых работников, всех переписать, разбить на бригады и поставить на лес и стройку.

– Войцех, Боги… – сказал он страдальчески, – А кормовую ведомость на них кто считать будет? У нас по амбарной книге…

– Я тебе помогу, как освобожусь! – улыбнувшись, ответил я.

– Вот всегда так, – вздохнул Радован и пошёл за чернильницей. – А всё равно все мне приходится делать.

– Видимо, в скором времени нужно будет подумать о помощнике. Возьми себе кого‑нибудь из детей в подмастерье.

– Слишком много возни ненужной, сам справлюсь, – махнув рукой, ответил Радован.

К слову, работников на следующий день пришло не пятнадцать. Пришло двадцать семь, и ещё двое привели жён, стряпать на артель. Слух в Преславице работал исправнее любого глашатая. Радован сидел за столом во дворе до полудня, скрипел пером, и я, проходя мимо, слышал обрывки одних и тех же разговоров. Оплату согласны харчами. Многие просили муку вперёд, до первой получки.

Люди в этих краях жили одним днём. Заработал, проел, снова заработал. Ни запаса, ни сбережений, чёрный день у них начинался каждый раз, когда хозяин задерживал плату на неделю. С этим тоже предстояло что‑то делать, не сейчас, так к зиме. Сытый работник, который не трясётся за завтрашний день, стоит двух голодных. Это я ещё по прошлой жизни помнил твёрдо.

Внезапно со стороны тракта заскрипели колёса.

К воротам подкатывала карета. Лёгкая, покрытая лаком, пестрые узоры на дверях, я такую в наших краях видел только у одного человека.

Вернер.

Сосед спустился на землю. Он увидел меня через двор и пошёл прямо ко мне, не разбирая дороги, через грядки, и новые работники, побросав дела, провожали его глазами.

Я стоял и не понимал, зачем он приехал. Ругаться, что я сманил его людей? Так они сами пришли, я к ним и пальцем не прикоснулся. Просить? Не с таким лицом просят. Или он явился обвинить меня во всеуслышание, при трёх десятках свидетелей, в том, что это я извёл его землю?

Вернер остановился в пяти шагах, и я увидел его глаза.

И понял, что не угадал ни разу.

Глава 23

– Добрый день, Войцех, – поприветствовал меня Юлиан Вернер.

Сосед то и дело поглядывал на мучник, явно не понимая, что это за растение. На его лице было едва скрываемое удивление, ведь на его земле больше ничего не росло.

– Добрый, – сухо ответил я.

В прошлый раз он высмеял моё предложение. Проблем с его землёй можно было избежать, но Вернер меня не послушал. Он был уверен, что будет и дальше удобрять свою землю изумрудным катализатором, отправлять одну повозку с провизией за другой в Острог‑На‑Выселки, только всё получилось ровно так, как я ему и предсказывал.

Если он ко мне сам приехал, то пусть сам изъясняется. Желания выяснять, что ему от меня надо, у меня просто не было.

– Думаю, ты слышал о том, что произошло с моей землёй? – горько усмехнувшись, поинтересовался сосед.

– Всё верно, – ответил я. – Я вчера был в Преславице.

– Ты думаешь, во всём виноват изумрудный катализатор?

Наконец Вернер перешёл к сути. Он не приехал ругаться, выяснять, почему все его рабочие стали переходить ко мне. Только почему это его внезапно стало волновать? Он ведь до этого даже слушать меня не хотел.

– Уверен, – поправил я.

– Как ты это понял? – Юлиан пристально посмотрел мне в глаза.

Это был весьма неудобный вопрос. Ведь мне тоже не сразу стало это известно. Я и сам пользовался изумрудным катализатором первое время. Всё окончательно встало на свои места, когда я впервые использовал торфяное удобрение на своей земле, а региональный узел стал посылать сигналы об истощении запасов живки.

– Всё очень просто, банальное предположение, – ответил я уклончиво.

– Погоди, что ты имеешь в виду? – нахмурившись, переспросил Вернер.

– Когда я начал использовать торфяное удобрение, то потребность в изумрудном катализаторе отпала, – объяснил я. – Да и с торфом оказалось гораздо проще работать. Изумрудный катализатор очень сильно сушит почву, требуется очень много воды добавлять… Ты же никогда самостоятельно с землёй не работал?

– К чему ты клонишь? – Юлиан подошёл ко мне почти вплотную.

– Когда работаешь сам, то обращаешь внимание на такие детали, – ответил я. – Да и о составе имперского удобрения никто не пишет. Это невольно навело меня на мысли, что его состав очень сомнительный. Если под его воздействием растение вырастает за пять минут, то оно должно откуда‑то брать ресурсы для этого роста.

– А разве изумрудный катализатор их не даёт?

– Если бы ты неоднократно работал с ним, а потом внезапно попробовал удобрить торфом, то уловил бы разницу, – ответил я.

Он поморщился, но спорить не стал. Видно, самому уже надоело спорить.

– Допустим, – сказал он и помолчал. – А если я сейчас всё переиграю? Куплю у тебя торф, перестану использовать изумрудный катализатор. Земля отойдёт?

Вот оно. Я так и знал, что он к этому ведёт. Не каяться приехал, а лазейку искать. И глядел он на меня уже с той жадной искоркой в глазах, которую я хорошо помнил по прошлым нашим разговорам.

– Нет, – сказал я.

– Почему нет? У тебя же растёт, – он кивнул на мучник. – Неужели уже поздно что‑то с моей землёй делать?

Я поглядел на его наделы за оградой. Работники уже успели прорубить «окно», открывающееся на земли соседа.

Серая, потрескавшаяся почва, будто выжженная. Через «Взор Фермера» я видел там пустоту, ни капли живки, ни единой ниточки, что тянулась бы к региональному узлу. Я сам перекрыл этот поток и отвёл русло обратно на дуб. Но ему‑то этого знать не надо.

– Торф землю кормит, Юлиан. Но кормить можно того, кто ещё жив. А твоя мертва. Это как коня загнать насмерть, а потом овса ему в кормушку насыпать. Овёс хороший, да только конь уже не встанет, – усмехнувшись, ответил я.

Вернер побледнел. Видно, до последнего надеялся, что я смогу исправить его положение.

– Значит, моей земле совсем ничего не поможет? – тихо переспросил он.

– Совсем.

Он отвернулся, поглядел на свои пустые поля, и плечи у него опустились. Я врал ему только наполовину. Оживить его землю было можно, только для этого мне нужно было перенаправить русло живки обратно на его участок.

Слишком много зла Вернер сделал мне за это время. Он ведь не попытался протянуть мне руку, когда на носу стояла проверка от земельного инспектора? Мог бы по‑соседски помочь построить амбар, выделить рабочих. А он, наоборот, решил у меня землю отнять, даже денег не пожалел, чтобы скупить всю рабочую силу в округе.

Где гарантия, что после моей помощи он вновь не решится сделать мне какую‑нибудь гадость? Такому человеку сколько добра ни делай, а всё равно будет точить на тебя зуб.

Вслух я, понятно, ничего такого не сказал.

– А Бреннер? – поинтересовался я, чтобы прощупать, с чем он вообще остался. – К нему за помощью не обращался? Ты же вроде хотел договориться с ним о покупке торфа.

– Отказал. – Он сплюнул под ноги. – Припомнил мне ту историю с наймом в Преславице.

Я едва сдержал усмешку. Долги имеют скверную привычку возвращаться, и к Вернеру они пришли все разом, со всех сторон.

– Слушай, – он повернулся ко мне, и в глазах снова зажглась та искорка. – А доказать можно, что катализатор землю губит? Я же не виноват в том, что удобрение, которое одобрено светлыми умами империи, оказывает такое негативное воздействие на почву?

Вот теперь я понял, к чему он клонит. Не землю он спасать надумал, он уже мысленно простился со своим наделом. Он хотел найти виновного в своих проблемах, ткнуть пальцем в имперских учёных и сказать, мол, это не я разорился, это меня разорили, а раз разорили, то пусть они и платят. Взыскать за ущерб, покрыть недоимку чужими деньгами и выйти сухим перед Бюро.

– А тебе зачем? – спросил я прямо.

– Если получится доказать, что земля Преславицы пострадала из‑за изумрудного катализатора, – процедил он, – значит, с них и спрос. Смысл мне оправдываться перед Земельным Бюро, если на мне никакой вины нет.

Логика в словах Вернера была. И, надо признать, не лишённая смысла. Если катализатор и вправду признают вредным, то по имперским законам производитель, наверное, за это ответит, и не одному Вернеру.

– Есть один человек, – сказал я, подумав. – Магистр Дорн, из земельной коллегии. Он вчера у меня пробы брал с моих полей и с твоих заодно. Он этим и займётся, комиссию собирает против катализатора. Хочет доказать, что он всю имперскую почву травит.

Вернер вцепился в мои слова, как утопающий.

– Дорн, значит. Мы знакомы. И что, думаешь, получится доказать?

– Не знаю, – честно сказал я. – Может, получится доказать, но, скорее всего, его самого со свету сживут. Тут я тебе не смогу предсказать точный исход ситуации, Юлиан. Хочешь ущерб взыскивать, езжай к Дорну, говори с ним. Пробы твои у него есть. Только не жди скорого решения вопроса. Бюрократические дела годами тянутся, а иные и вовсе в стол ложатся.

Вернер постоял ещё немного, глядя на мой мучник.

– Что ж, спасибо и на этом, Мейер, – сказал он без всякого тепла. – Хоть с Дорном подсказал.

Он пошёл к своей карете, и в этот раз спина у него была уже не согнутая, как вчера, а прямая и злая. Он нашёл, на кого свалить вину, и это его держало. А земельный надел, судьба людей, живущих на нём? Чёрт с ними! Ему теперь не до земли.

Юлиан Вернер уехал, а я ещё долго стоял у ограды, глядя вслед его карете, пока та не скрылась за молодыми деревьями.

Внутри у меня боролись два чувства. С одной стороны, удовлетворение, что правосудие свершилось. Человек, который целый месяц копал мне яму, скупал работников, жаловался графу и мечтал прибрать мой участок к рукам, теперь сам приполз с протянутой рукой. И я эту руку не пожал. Пусть едет к Дорну, пусть тратит нервы и силы на разборки с имперскими учёными. Заслужил.

А с другой стороны – глухое, неприятное чувство, которое я старательно давил в себе. Ведь это я перекрыл поток живки к его земле, отвёл жизненную эссенцию обратно на дуб. Пусть ради спасения регионального узла, пусть у меня не было другого выхода, но факт оставался фактом.

Из‑за гордости и нежелания идти на сотрудничество Вернера пострадает очень много невинных людей. Мне нужно выжать из этой ситуации максимум, чтобы компенсировать потерю провизии с его земель. Только как это сделать в кратчайшие сроки?

– Зачем он приезжал? – внезапно ко мне подошёл Радован. – Чего хотел на этот раз? Небось хотел, чтобы ты ему торф продал?

– Считай, что так, – отворачиваясь от дороги, ответил я. – Только теперь он хотел, чтобы я его землю спас. Мол, торф куплю, перестану использовать изумрудный катализатор.

– И что ты ответил? – Радован прищурился.

– Сказал, что мертва его земля. Что ничего с ней уже не сделаешь.

Помощник хмыкнул и покачал головой.

– А ведь и вправду мертва. Я мимо его полей вчера проходил. Ни травинки. Жуть. Как будто солью посыпали.

Я промолчал. Знал я, отчего его земля перестала давать урожай. Но говорить об этом Радовану не собирался. Есть вещи, которые лучше держать при себе.

Мы вернулись к дому. Работа кипела вовсю. Свежие брёвна пахли смолой, стук топоров разносился по всему участку. Рядом, у длинных столов, Ванда с двумя помощницами разливала по мискам густую похлёбку – кормить нужно было почти сотню ртов.

Да, за эти недели мой участок изменился до неузнаваемости. Теперь здесь раскинулось настоящее хозяйство: ровные ряды мучника уходили к самому лесу, где мои люди валили деревья и корчевали пни, расширяя посевные площади.

Магистр Дорн, приезжавший брать пробы, чуть с ума не сошёл от восторга, когда я показал ему первые всходы. Он всё твердил, что это перевернёт представление имперской ботаники.

Я присел на скамью у стола, и Ванда тут же поставила передо мной миску похлёбки.

– Ешь, хозяин, – проворчала она. – С самого утра на ногах, а до сих пор ничего не ел.

Я поблагодарил её кивком и взялся за ложку. Есть и вправду хотелось. Навык «Жатва Живки» я в последние дни использовал часто – ускорял рост мучника, подпитывал истощённые участки почвы. А это выкачивало из меня силы почище любой физической работы.

Пока я ел, ко мне подсел Радован. Лицо у него было задумчивое.

– Слушай, Войцех, – начал он осторожно. – Я вот всё думаю про землю Вернера.

– И что ты думаешь? – не поднимая глаз от миски с едой, поинтересовался я.

– Ну… она же рядом с нашей. Прямо впритык. Амбары там готовые стоят, и скотные дворы, и риги. Гулос ведь всё это отстроил, когда хозяйничал, а Вернер потом до ума довёл. Четыре сотни десятин, Войцех. Четыре сотни! У нас‑то от силы двадцать под мучником, да лес корчуем помаленьку.

Я отложил ложку и посмотрел на него.

– К чему ты клонишь?

– Дак к тому, что земля‑то пропадает! – Радован даже привстал от возбуждения. – Через месяц казна её за долги заберёт. А потом что? Пришлют нового землевладельца, такого же борова, как Гулос. И будет он нам под боком сидеть, палки в колёса вставлять. А если бы ты её забрал…

– С долгами? – перебил я его. – Ты представляешь, сколько Вернер задолжал казне? Мне двух урожаев мучника не хватит, чтобы её покрыть. А у меня в кошеле сейчас ни зиллинга – всё в дело ушло. Продать урожай закон раньше чем через неделю не позволит.

Радован сник, но ненадолго.

– Так земля‑то мёртвая. Кто её с такими долгами возьмёт? Никто. Может, казна и рада будет спихнуть её хоть кому‑то. Может, долги‑то и скостят, если найдётся дурак, который согласится мёртвый надел поднимать.

Я замолчал, глядя на дымящуюся похлёбку. А ведь Радован, при всей своей простоте, был прав.

Земля Вернера мертва. Для всех, но не для меня. Я‑то знал правду: её убил не рок, не проклятие, а отвод русла живки и чрезмерное использование изумрудного катализатора. Верни я поток обратно – хотя бы частично, хотя бы тонким ручейком – и через месяц‑другой она начнёт оживать. А если пустить туда живичную росу из пещеры, торф Бреннера, подпитать «Жатвой Живки» – оживёт куда быстрее.

Готовые амбары. Скотные дворы. Риги. Четыре сотни десятин пахотной земли. И четыре сотни рабочих рук в придачу к моей сотне.

Это был даже не подарок судьбы. Это была возможность, которая выпадает раз в жизни.

Но долги…

– Знаешь что, – я поднялся из‑за стола. – Пойдём‑ка со мной. Хочу кое‑что проверить.

Мы прошли через весь участок к западной границе, туда, где мои владения впритык подходили к землям Вернера. Работники прорубили здесь широкое «окно» в поредевшем лесу, и через него открывался вид на соседские поля.

Зрелище было гнетущее. Там, где ещё пару дней назад колосились посевы Вернера, теперь простиралась серая, безжизненная пустошь. Даже сорняки не росли. Мёртвая корка тянулась до самого горизонта.

Я активировал «Взор Фермера».

Мир вокруг померк, стал монохромным, а под ногами и на моей стороне границы проступили знакомые зеленоватые нити живки – они тянулись от старого дуба, питая мою почву ровным потоком. Я обернулся, проследил взглядом за главной «аортой». Она уходила к дубу, и оттуда мощный поток вливался в земли на моём участке.

А потом я посмотрел на земли Вернера.

Русло, которое я когда‑то отвёл, зияло на карте живки чёрным провалом. Земля была не просто истощена – она была обескровлена. Как тело, из которого выпустили всю кровь до капли.

Но каналы никуда не делись. Стоит вернуть поток – и они наполнятся вновь.

/Анализ участка: Земля Вернера/

/Статус почвы: Уровень живки – 0%./

/Каналы притока: Сохранены, но перекрыты (искусственный отвод русла)./

/Прогноз восстановления: При возобновлении притока – 30–45 дней до пороговой плодородности./

/Ускоренный вариант: При прямом введении концентрата живки, живичной росы и органических удобрений – 7–10 дней./

Я усмехнулся про себя. Система подтверждала то, что я и так уже предположил. Земля не мертва. И я знаю, как её оживить.

– Ну что? – Радован нетерпеливо переминался рядом. – Что скажешь?

– Скажу, что задачка есть, – ответил я, отпуская «Взор». Мир снова наполнился красками. – И задачка непростая. Землю поднять я смогу, тут я даже не сомневаюсь. Проблема в другом… Как убедить Земельное Бюро отдать землю мне?

– Может, договориться как‑то? Рассрочку выпросить? – Радован почесал затылок.

– С казной не больно‑то договоришься, – покачал головой я. – Там всё по бумагам, по закону. Хотя…