Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 69 страниц)

– Да не могу я! – он вдруг сорвался на крик. – Он же ждёт!

И повернулся к осине.

И принялся мазать дальше.

Тут я на него закричал так, как не повышал голос ни на кого за две свои жизни. Что он себя погубит. Что он деревню погубит. Что у него дома жена и четверо детей, и что он их своими руками закапывает. Я орал, надвигаясь на него, и последние шаги уже почти бежал.

А он меня не слышал.

Бажей вообще меня не слышал, вот что было самое страшное. Он спокойно вёл ладонью по коре, слева направо, старательно, как ребёнок обводит буквы, и по губам у него блуждала счастливая улыбка.

Я схватил его за руку, за ту, окровавленную, и отдёрнул от ствола.

Он не сопротивлялся, просто переступил в сторону, обошёл меня, как обходят столб посреди дороги, и снова потянулся к коре.

Тогда я встал между ним и осиной, спиной к стволу, и растопырил руки.

– Не пущу.

– Пусти, Войцех, – сказал он мягко. – Не мешай.

– Не пущу!

Он поглядел на меня. И вот тут я впервые заметил, что зрачки у него какие‑то не такие. Я схватил его за плечо и рванул на себя.

Бажей повернул голову.

И это был не Бажей.

Лицо осталось то же: круглая физиономия, воспалённый красный нос, редкая бороденка, соломенная шляпа набок. Но глаза стали другими. Пустыми. И улыбка держалась на прежнем месте, только теперь она сидела на лице отдельно, сама по себе, как приклеенная.

Он оглядел меня сверху донизу, неспешно, будто оценивал.

– Опоздал, – внезапно заявил он.

Голос был чужой. Словно вместо Бажея говорил другой человек.

– Отпусти его, – прохрипел я.

– Малый сам пришёл, – сказало оно и наклонило голову набок. – Я звал ласково и он услышал мой зов.

– Чего ты хочешь?

– Наружу, – просто ответило оно.

Я рванул его за плечо ещё раз, и на этот раз он позволил себя развернуть. Разжал пальцы. Уронил окровавленную руку вдоль тела.

– Уже поздно, – повторило оно искажённым голосом Бажея почти ласково. – Слушай.

Земля загудела.

Гул шёл снизу, из‑под ног, низкий, на самом краю слуха, такой, от которого сначала чувствуешь не ушами, а костями. Кобыла за деревьями заржала дико, потом захрустел валежник, и стук копыт пошёл прочь, к дому.

По голой земле в середине поляны побежала трещина.

Она пошла от центра, тонкая, как волос, потом от неё побежали вбок другие, и вся середина пустыря пошла швами, как разваливается на куски пересохшая корка. Из трещин потянуло холодным воздухом, и запах у него был как из погреба, где гнил картофель.

Оставшиеся знаки на деревьях вспыхнули зелёным сиянием разом. Все сразу, так ярко, что глаза заболели.

И погасли.

Бажей упал на землю. Шляпа скатилась с головы, глаза закатились. Он просто потерял сознание. Всё это время им руководило существо, давным‑давно запечатанное на этой поляне. А передо мной вспыхнула строка.

/Печать на затворённом русле: разрушена./

/Затворённое пробуждено./

Глава 30

Первой была вспышка.

Зелёный свет ударил из трещин снизу вверх, сплошным столбом, и в этом свете я успел разглядеть каждую травинку на поляне, каждую жилку на листьях, каждую каплю крови на коре.

А потом пришла волна.

Меня сорвало с места, как сухой лист. Ноги оторвались от земли раньше, чем я успел подумать о том, чтобы устоять, и мир завертелся: небо, кроны, небо, чёрная трещина, снова небо. Я летел спиной вперёд и понимал только, что лечу, и что земли под ногами больше нет.

Перед глазами неслись строки. Они шли одна за другой, наслаиваясь, и я выхватывал куски.

/Внимание. Затворённое пробуждено./

/Класс сущности: не определён. Превышает верхний предел шкалы./

/Уровень угрозы для носителя: критический./

/Настоятельная рекомендация: покинуть территорию немедленно./

Спасибо. Я как раз этим и занят.

Я летел прямо на россыпь валунов у края поляны, на тот самый серый валун, что торчал из земли по грудь человеку, и головой я шёл ровно на него.

Всё, подумал я. Досеялся, агроном.

Удара не было.

Меня остановило.

Скорость просто ушла из тела, вся разом, будто я летел не по воздуху, а в воде, и вода вдруг сделалась густой, как кисель. Я опустился на траву в полушаге от камня, мягко, как кладут ребёнка в люльку.

Полежал. Пошевелил пальцами, потом ногами. Всё работало.

Тогда я приподнял голову.

Между мной и камнем стояли люди.

Их было десятка полтора. Они стояли полукругом, спиной ко мне, лицом к поляне, и сквозь них просвечивали деревья. Не насквозь, а как сквозь мутное стекло: ствол за спиной у крайнего был виден, но размытым, и края фигур подрагивали, будто кто‑то дышал на них сбоку.

Свет от них шёл слабый, зеленоватый, тот же, что жил в вязи на деревьях.

Одеты они были странно: долгополые рубахи, кожаные пояса в три оборота, на плечах шкуры мехом наружу. У кого‑то на голове венец из витых прутьев. Лица суровые, спокойные и очень усталые.

Крайний слева обернулся ко мне.

Старик. Совсем старик, с бельмом на левом глазу и с глубоким шрамом через бровь. Он поглядел на меня сверху вниз и медленно кивнул.

Так. Ясно. Я в трёх шагах от собственной смерти лежу, а меня встречает делегация покойников.

Я сел.

– Это вы меня в полёте остановили? – спросил я.

Старик кивнул.

– Спасибо.

Он не ответил. Просто смотрел, и мне стало неуютно, потому что смотрел он так, как смотрят на человека, которого собираются о чём‑то попросить, и знают, что просьба тяжёлая.

А потом из земли полез он.

Сначала из трещины вышла рука. Кисть длинная, кожа тёмная, с прозеленью, вся в мелких насечках, похожих на руническое письмо.

Он поднялся из земли во весь рост и встал на краю трещины, и я невольно попятился прямо на заднице, отталкиваясь пятками.

Человек. Почти человек.

Ростом он был головы на две выше меня, а я не из низкорослых. Сложён как кузнец, широкие плечи, тяжёлые руки, только всё это было будто вытянуто, удлинено, как бывает у отражения в воде. Тело обтягивало что‑то вроде кожаного доспеха, сросшегося с ним самим, потому что края его уходили под кожу без всякого шва, и по этому доспеху шли те же насечки‑руны, тёмные, глубоко врезанные.

Лицо. Скулы, тяжёлый подбородок, широкий рот. И нос, загнутый вниз хищным клювом, отчего всё лицо становилось птичьим.

Глаза светились зелёным. Ровно, без зрачков, как два фонаря за зелёным стеклом.

За спиной у него разворачивались крылья.

Огромные, в четыре человеческих роста в размахе, они шли из лопаток и раскладывались медленно, сустав за суставом. Перо было настоящим, плотным, слоями, и по нему шёл цвет: у корня белый, к середине зелёный, а на концах маховых перьев наливалось густым красным, и всё это переливалось при каждом движении.

А стоял он на птичьих ногах. Оперённых до колена, а ниже голых, чешуйчатых, с четырьмя пальцами и когтями в мою ладонь длиной. Когти уже вспороли землю на две пяди.

Он расправил крылья до конца, свёл их обратно и вдохнул. Просто вдохнул полной грудью, как человек, вышедший из бани.

И вот тогда меня накрыло.

По спине пошёл озноб, руки похолодели до пальцев, а в голову толкнулась одна‑единственная мысль, огромная и глупая: беги. Беги в лес, домой, куда угодно, только не смотри на него.

Я сжал зубы и остался сидеть.

Потому что страх был не мой.

Я поднялся на ноги.

Спящий повернул голову.

Не ко мне. Он посмотрел поверх леса, на запад, туда, где за холмами лежал Острог‑На‑Выселках, и смотрел долго, неподвижно, будто считал там дома.

Потом посмотрел на юг. В сторону Преславицы.

И только после этого он опустил взгляд на меня.

Заговорил он не сразу. Сперва открыл рот и издал звук, низкий и рваный, будто пробовал давно не работавший инструмент. Потом ещё раз. А на третий получились слова.

Язык был не наш.

Он был тяжёлый, гортанный, с длинными гласными и щёлкающими согласными, и я в жизни его не слышал.

И я его понял.

Понял целиком, до последнего слова, как понимают родную речь. Слова входили в голову уже смыслом, и я даже не успевал заметить, что они чужие.

– Ты стоишь, – сказал он. – Хорошо. Значит, годен. Подойди и склонись.

Я оглянулся на старейшин.

Они стояли всё так же полукругом, теперь между мной и им, и одноглазый смотрел на меня с напряжённым ожиданием. Он чуть шевельнул рукой, будто хотел придержать меня за плечо.

– Это вы сделали? – спросил я его. – Что я его понимаю?

– Мы, – ответил старик, и голос его прозвучал прямо в голове. – Иначе он говорил бы с тобой без слов. А кто слушает его без слов, тот перестаёт быть собой к третьему вдоху.

– Спасибо и на этом.

Я повернулся обратно к крылатому и заговорил громко.

– Я тебя не знаю. Кто ты, откуда ты и почему я должен перед тобой кланяться? Назовись.

По полукругу призраков прошло движение. Одноглазый прикрыл глаза ладонью.

Спящий склонил голову набок и пристально посмотрел мне в глаза, так что меня передёрнуло.

– Меня называли Ярвидом, – сказал он. – Мне ставили столбы от солёной воды до восхода, отдавали первый сноп и последний сноп. – Он сделал шаг, и когти вспороли землю. – Меня называли так люди, чьи кости лежат под этой поляной. А потом их дети позвали меня в круг и заперли, как собаку в яме.

– Он не с этих земель, – торопливо сказал одноглазый у меня в голове. – Слушай, но не верь. Он пришёл сюда с полуночи, за поколение до печати. Его привели, потому что тут был голод. Он дал урожай. А после запросил цену.

– Какую цену?

– Ту, которая нас не устроила, – коротко ответил старик.

– Мёртвые говорят с тобой, – заметил Спящий спокойным тоном. – Они и при жизни много говорили. Только нет правды в их словах.

– Ты не ответил, – сказал я. – Зачем тебе я?

– Ты держишь силу, – он посмотрел на меня, и от этого взгляда захотелось отвернуться. – Я вижу её в тебе. Таких людей, как ты, на этой земле не осталось. Я искал полтораста лет, лёжа под камнем, и нашёл одного.

– Ну, допустим. И что дальше? – допытывался я.

– Ты станешь моим голосом, – внезапно заявил Спящий.

Он сказал это как нечто само собой разумеющееся.

– Я вышел, но не до конца, – продолжал он. – То, чем я был, осталось за камнем. Здесь стоит малая часть моей силы, и она не пробудет тут долго без того, кто держит меня в этом мире. Ты будешь держать и говорить моим словом. Станешь наместником при мне, и всё, что лежит отсюда до солёной воды, ляжет под твою руку.

Наместником.

Я чуть не засмеялся, честное слово. Второй раз за неделю мне предлагают стать наместником, и оба раза с одним и тем же условием: полная и безоговорочная верность.

– А почему не он? – я кивнул на Бажея, что лежал в траве кулём, лицом вниз.

– Малый? – Ярвид даже не посмотрел в его сторону. – Малый чист ухом и пуст рукой. Он услышал меня через камень, чего не смог никто за полтораста лет, и за это я вывел его сюда. Но в нём нет силы. Он мог отпереть дверь, он не может держать дверь открытой.

– То есть ты его использовал и выбросил?

– Я его наградил, – сказал крылатый. – Он получил то, о чём просил во сне. Куры его будут нестись.

Вот тут я и разозлился по‑настоящему.

Он не врал. Спящий ведь действительно считал, что расплатился. Мужику, который расписал себе руку ножом и лежит теперь в траве без памяти, он указал на ряску, богатую живкой, дал зачарованную удочку и полагал сделку честной.

– Не соглашайся!

Голос одноглазого прозвенел у меня в голове.

– Не соглашайся, слышишь! Он не сказал тебе самого главного! Если Спящий выйдет полностью, первое, что он сделает, он сотрёт нас, наших детей, детей наших детей, всех, кто живёт на этой земле от воды до восхода. Он не прощает.

Полукруг призраков зашевелился, зашумел, и я услышал сразу много голосов, перебивающих друг друга.

– Он уморит их голодом.

– Он выпьет землю досуха, как выпил тогда.

– Он спросит первый сноп, а после спросит первого сына, а после спросит всех.

Я поглядел на Ярвида.

Он слушал. Спокойно, склонив голову, как слушают жалобы, к которым давно привыкли.

– Правда? – спросил я.

– Правда, – ответил он.

Я прекрасно понимал, что не готов идти на такую жертву. Даже ради сомнительной силы.

– Их кровь заперла меня в яме, – сказал Ярвид ровно. – Я кормил их отцов, дал возможность расти колосу там, где до меня росла осока, развернул реку жизни на их поля, а они меня предали. Уверен, что имею право на месть.

– Ты слишком много брал, чтобы тебе молиться! – выкрикнул одноглазый. – Мы отдали тебе четыре урожая за одну зиму! Мы отдали тебе жеребят и телят! А потом ты пришёл за детьми, и вот тогда мы позвали тебя в круг! Не за колос мы тебя заперли!

Ярвид не удостоил его ответом.

Он смотрел на меня.

– Ну? – сказал он. – Ты слышал обе стороны. Только мёртвым нечего тебе дать. У тебя есть поля, которые ты хочешь поднять. У меня есть сила, которой ты хочешь владеть. Скажи слово, и я оставлю в живых всех, на кого ты укажешь. Назови имена. Я щедр.

Назови имена.

Мать. Элиза. Радован. Лука. Ванда. Бреннер со своим торфом. Дорн с его ящиком инструментов. Иржи. Беатрис. Стась.

А дальше?

Дальше пять сотен человек, что спят в моих бараках. Тысяча душ в Преславице, у которых колодцы, межи и тяжбы, и которые вчера стояли у моего крыльца и ждали моего слова. Острог. Выселки. Все деревни отсюда до солёной воды, чьих названий я даже не знаю.

Их я тоже назову по именам?

Я стоял и думал, и с каждой секундой мне становилось спокойнее. Потому что решать тут было нечего. Все мои решения кончились ровно в ту минуту, когда он сказал «правда».

– Нет, – сказал я.

Мне даже не дали договорить.

Ярвид не двинулся с места. Он просто раскрыл рот и произнёс одно слово.

Я не понял, что оно значит. Только осознал, какой силой слово обладает. Оно означало покорность, и не в смысле «согласись», а в смысле того, что покорность есть свойство мира, вроде тяжести. Что вода течёт вниз. Что зерно всходит вверх. Что малое ложится под большое.

Колени у меня подогнулись сами.

Я хлопнулся на четвереньки, упёрся ладонями в траву и понял, что через миг ткнусь лбом в землю, и ткнусь оттого, что так устроен мир, а вовсе не оттого, что решил.

– Отвечай! – заорал одноглазый. – Отвечай ему, иначе он тебя подчинит своей воле!

– Чем отвечать⁈

– Словом! Своим!

Я раскрыл рот и заявил первое, что пришло на ум.

– Не подчинится!

Я вдохнул и заявил снова.

– Не всё малое ложится под большое! – я стоял на четвереньках и кричал во весь голос. – Дуб больше жёлудя! А жёлудь его пережил!

Я оторвал руки от земли и встал на колени.

Ярвид сказал второе слово.

Это было слово о голоде.

Оно означало, что всё живое голодно, что голод есть основа основ и что голодный отдаст всё за еду. И оно было правдой, потому что я, чёрт возьми, полтора года только этим и занимался: смотрел, как голодные люди отдают всё за еду.

Слово навалилось сверху и стало вдавливать меня обратно.

– Отвечай! – кричали призраки.

И я ответил.

– Голод кончается! – рявкнул я. – Мне не нужен твой первый сноп, у меня мука на стебле растёт!

Я поднялся на ноги.

Ярвид посмотрел на меня внимательнее.

Третье слово было о власти.

И вот оно было тяжелее всех, потому что оно шло изнутри. Оно говорило, что всякий, кто может, берёт, и что я тоже беру. Что я взял землю Вернера, а Вернер лежал разорённый. Что я подписал договор с графом, который мечтает о короне. Что у меня в подчинении пять сотен человек и что я уже привык решать за них.

Это слово знало обо мне слишком много.

Оно давило, а я стоял и молчал, потому что возразить было нечего.

– Ну? – сказал Ярвид, и в зелёных фонарях его глаз мелькнуло удовлетворение.

– Если ты ничего не скажешь, то он тебя одолеет! – закричал одноглазый. – Отвечай!

Я молчал.

А потом вспомнил чугунную плиту в камине. И то, как я стоял на крыльце перед тридцатью мужиками, и жилистый спросил про колодец. И то, что я тогда ответил.

– Вода не товар, – сказал я.

Ярвид застыл.

– Что?

– Я отменил плату за колодец! – я шагнул к нему. – Я мог брать по два медяка с двора, как Вернер, и никто бы мне слова не сказал!

– Это малое, – усмехнувшись, ответил он.

– Это моё! – заорал я. – Ты только что сказал мне, что всякий, кто может, берёт! Значит, ты врёшь!

Я почувствовал, как лопнуло давление, которое древнее чудовище пыталось оказать на меня. У него не получится меня подчинить своей воле. Я стою прямо, дышу полной грудью, и голова у меня совершенно ясная.

А зелёный свет в его глазах дрогнул.

Дальше пошло по‑другому.

Он говорил, и я отвечал, и с каждым разом я отвечал быстрее.

Спящий говорил о том, что всё умирает, а я отвечал ему про перегной, про то, что мёртвое кормит живое.

Он говорил о том, что верность покупается, а я отвечал про Радована, который отдал мне последнюю бронзу из своего узелка на почту и не взял расписки.

Он говорил о том, что кровь помнит обиду, а я отвечал ему про Гжегоша, который ставил капканы на моей земле, и который сегодня рубит мне дрова и приведёт сюда семью.

Он говорил всё быстрее. Он начал повторяться. А потом я поймал себя на том, что уже не отвечаю, а спрашиваю сам, и что он отвечает мне.

– Хлеб был мой, – сказал он.

– Хлеб был их, – ответил я. – Ты его забрал у них силой.

– Я дал.

– Ты одолжил под процент.

– Меня предали.

– Тебя остановили.

Он отступил на шаг.

Я этого не ждал, честное слово. Я говорил и говорил, потому что боялся замолчать, а он взял и попятился, и когти его пропахали в дёрне две борозды.

И тут я понял, чего мне стоило бы бояться.

Я почувствовал, как в его сторону утекает что‑то. Не из меня, к счастью. Из него. Каждое слово, которое он ронял и не мог подтвердить, отваливалось от него куском, и от того, что стояло передо мной, оставалось всё меньше.

А заодно я понял, что было бы, проиграй я на первом слове.

Он не убил бы меня. Ему незачем. Он вложил бы в меня свои слова вместо моих, все до единого, и я остался бы жить, ходить, распоряжаться и говорить. И где‑то там, в самой глубине, я всё бы понимал и всё бы видел, и не мог бы шевельнуть даже мизинцем без его воли.

Мне сделалось так гадко, что я озверел.

– Слушай сюда, – сказал я, надвигаясь. – Ты полтораста лет лежал под камнем и считал обиды. А эти люди наверху всё это время пахали. Они хоронили детей, они жгли лес под пашню, они таскали торф из болота на своём горбу. Они не звали тебя. Они справились без тебя.

– Они голодали, – прошипел он.

– И голодали без тебя. И перестанут без тебя.

Крылья за его спиной дёрнулись.

Он крутанулся на месте, ударил ими вниз, и по поляне прошёл вихрь, сбивший меня с ног в третий раз за утро. Он собирался уйти. Просто взять и подняться в воздух, чтобы улететь на запад, туда, куда смотрел вначале.

Куда угодно, лишь бы подальше от разговора, который он проигрывал.

И вот тут случилось то, чего я до сих пор объяснить не могу.

Я лежал на боку, упирался локтем в дёрн и был очень зол. И всё, что во мне было, всё, что я научился чуять во Взоре Фермера и передавать в корни, вышло из ладони в землю одним потоком.

Земля отозвалась.

Из‑под дёрна выползли корни.

Не деревьев по кругу. Своё, местное, мелкое, то, что жило в этом дёрне и в этой поляне: корневища трав, тонкие сосущие нити, вся эта подземная мочалка, которую пахарь режет лемехом и не замечает. Она поднялась вся сразу, тысячами белых волокон, и вцепилась ему в ноги.

Он рванулся и не поднялся.

Корни вязали чешуйчатые лапы виток за витком, лопались, рвались, и на их месте вырастали новые. Их было слишком много. Полтораста лет он тянул из этой земли силу, и вся сила, что он успел из неё вытянуть, сейчас держала его за ноги.

– Держи! – заорал одноглазый. – Держи его, мы успеем!

Призраки хлынули к кругу.

Они встали по местам, каждый у своего дерева, у своего погасшего знака, и заговорили. Все разом, в один голос, и это уже была не речь, а что‑то другое: длинное, тягучее, на одной ноте.

Знаки на деревьях начали загораться.

Один за другим, по кругу, справа налево. Серые рубцы наливались зелёным изнутри древесины, и с каждым зажжённым знаком корни держали крепче.

Ярвид бил крыльями, рвал землю когтями и кричал.

А потом трещина под ним пошла обратно.

Она сходилась, как сходится порез на живом теле, и он уходил в неё, по колено, по пояс, по грудь. Крылья сложились сами, вжались в лопатки. Последним, что осталось над землёй, было лицо, и зелёные фонари в нём смотрели прямо на меня.

Он не сказал ни слова.

Земля сомкнулась.

Глава 31

Бык стоял в трёх шагах и смотрел на меня.

А за ним, на сомкнувшейся земле, снова собрались старейшины. Все полтора десятка, полукругом, и одноглазый вышел вперёд.

– Ты сделал то, чего мы не сумели, – сказал он. – Нам пришлось принести великую жертву, чтобы запереть Спящего.

– Мне помогли, – поднимаясь на ноги, буркнул я.

– Мы помогли, – согласился старик. – Только слова были твои. Мы могли дать тебе возможность говорить, но не могли вложить слова в твои уста. – Он оглядел меня с ног до головы.

Он говорил, а я уже прикидывал, о чём его спрашивать в первую очередь, потому что вопросов у меня накопилось на три ночи вперёд. Кто ставил печать и как обезопасить её, чтобы эта проблема больше не произошла. Что означают знаки на седьмом дереве, которые я так и не разобрал. Сколько ещё таких кругов на фронтире. Есть ли ещё узлы, кроме моего и того, что под усадьбой.

Но, видимо, этому было не суждено произойти. Духи старейшин стали «таять» на моих глазах.

Я успел заметить, как пропадают крайние: сначала перестало быть видно ноги, потом руки, потом сквозь них полез свет, и они рассыпались, как рассыпается пар над кружкой. Одноглазый уходил последним. Он поднял ладонь, то ли прощаясь, то ли благословляя, и я разглядел на этой ладони старый рубец через всю кисть.

А потом поляна опустела.

Остался только страж этой печати.

– Ты ведь тоже уйдёшь? – поинтересовался я.

– У меня нет выбора.

– Как тебя звали? – спросил я. – При жизни.

Страж помолчал.

– Не помню, – сказал он наконец.

Он шагнул ко мне, наклонил тяжёлую голову, и я, сам не понимая зачем, положил ладонь ему на лоб между рогов. Ладонь ничего не почувствовала.

– Спасибо, – сказал бык.

И развеялся.

Хорошо, что он стал свободен от долга службы. Он это заслужил больше всех.

Я опустил руку и мысленно обратился к системе.

/Печать на затворённом русле:  восстановлена. Целостность 100%./

/Основание печати:  живая воля носителя. Жертва не заложена./

/Прогноз устойчивости:  расчёт невозможен, аналогов не зафиксировано./

/Затворённое:  подавлено. Активность отсутствует./

Ну хоть так.

Я обошёл круг. Защитные знаки выглядели надежнее, чем прошлая печать. Земля в середине поляны сомкнулась без единого шва. Даже трава легла на прежнее место, будто ничего и не было.

Когда солнце поднялось над кронами мой сосед‑птичник, наконец, очнулся. Сел, поморгал, потрогал перевязанное мною запястье и поглядел на меня совершенно ясными глазами.

– Войцех? Что мы здесь делаем?

– Долго рассказывать.

Он огляделся. Долго. Потом снял с головы соломенную шляпу, почесал в затылке и надел обратно.

– Убей не помню, – признался он растерянно. – За грибами вроде шёл. А рука‑то у меня чего?

– Об сук распорол, – сказал я. – Пойдём, отведу тебя домой.

Дорогой он всё пытался вспомнить, за какими такими грибами его понесло в эту сторону, где грибов отродясь не водилось, и злился на себя. Я слушал вполуха и молчал.

Сны ему больше не снились. Это я проверил через неделю, спросив как бы между прочим. Спал он крепко и видел, по его словам, одну ерунду вроде тёщи и телеги.

Мать Руфь очнулась на третий день.

Мне сообщили в поле, я бросил всё и поскакал в усадьбу, и когда влетел в угловую комнату, старуха уже сидела, обложенная подушками, и ругалась на бабу, которая пыталась кормить её с ложки.

– Отстань, говорю! Сама! Руки‑то есть!

Правая рука у неё, к слову, работала скверно, ложку она держала кое‑как и половину проливала. Лицо тоже до конца не выправилось, левый угол рта так и остался приспущенным. Лука потом сказал, что дальше уже вряд ли выправится.

Меня она увидела и замолчала.

– Ну? – сказала она.

– Заперли, – ответил я.

Старуха закрыла глаза. Долго молчала, и я даже испугался. Потом снова открыла.

– Я его видела, – сказала она хрипло. – Всё это время. Лежала и видела. Как он там ворочается, как строит планы о своей власти. И тебя видела на поляне, только докричаться не могла.

– Знаю.

Она отвернулась к стене, и я тихо вышел.

* * *

Через неделю я спустился под усадьбу.

Взял с собой два фонаря, моток верёвки на всякий случай и никого не позвал. Отодвинул чугунную плиту, сдвинул корзины и полез вниз, считая ступени.

Шесть столбов с вязью, круг, выложенный камнем, и в нём медленно колыхало зеленоватое сияние.

Я сел рядом с ним прямо на камень и мысленно обратился к системе.

/Формирование русла./

/Источник:  узел живки, участок 47‑В./

/Якорь: узловое сосредоточение, надел 45‑В. Пригодность подтверждена./

/Расстояние:  27 вёрст. Требуемый объём:  превышает запас носителя./

/Внимание:  недостающий объём будет восполнен из якоря после установления связи. Первичный прокол выполняется носителем./

Первичный прокол.

Ну, значит, колем.

Как это делается, я знал только в общих чертах, а если честно, то не знал вовсе. Когда я разворачивал русло у дуба, там было готовое течение, и я его просто подтолкнул, как подталкивают воду в борозде. А тут надо было провести канал через двадцать семь вёрст мёртвой земли, где никакого течения не было отродясь.

Я закрыл глаза и полностью сконцентрировался на процессе создания. Сначала мысленно вообразил линию. Тоньше волоса.

И повёл её от Преславицы на север, наугад, местами по памяти, вдоль дороги, через выселки, мимо Приболотного клина Бреннера, через лес, к дубу.

Это оказалось похоже на то, как тянут проволоку через фильеру. На седьмой версте потемнело в глазах. На пятнадцатой у меня пошла носом кровь, я это понял по вкусу железа во рту. На двадцать второй я перестал понимать, где нахожусь, и держался только за одну мысль: если бросишь сейчас, всё уйдёт впустую, живка рассеется, и второй попытки у тебя не будет ещё месяц. А на двадцать седьмой линия, наконец, нашла свою цель.

Региональный узел живки – Дуб.

И тогда рвануло.

Живка пошла по каналу с той стороны, сама, потоком, как вода в открытый шлюз, и меня отбросило спиной на камень. Круг в полу вспыхнул так, что я зажмурился. Сияние ударило вверх, до самого свода, потом опало, потом снова поднялось, ровнее.

/Русло сформировано./

/Приток к якорю:  установлен. Мощность: 6% в сутки от объёма надела./

/Внимание:  восстановление почвы надела 45‑В начато./

Шесть процентов в сутки.

Я лежал на спине, глядел в потолок пещеры и считал сколько времени это должно занять. Через неделю уровень живки на четырёхстах десятинах поднимется до половины того, что у меня на участке. Через две недели сравняется. Через месяц перевалит. А главное, что я даже не буду от кого‑либо зависеть. Не от поставок торфа, без визитов городских купцов, без графа с его свитой.

Наверх я выбрался ползком.

Через три дня Дорн примчался с выпученными глазами, размахивая своими бумагами.

– Мейер! Полтора процента! На четвёртом поле, там, где мы высадили мучник! Я взял пробы на трёх глубинах, я перемерил дважды!

– Знаю, магистр.

– Что значит знаю? Три дня назад был ноль! Откуда⁈

– Если бы живки там не было, то ничего бы расти не стало – сказал я. – Поэтому догадаться было нетрудно. Для меня самое главное, чтобы хоть что‑то росло. Пейте чай, у вас руки трясутся.

Через пять дней взошли первые пробные посадки. Через восемь стало ясно, что торфяные пломбы можно больше не копать, потому что земля уже держала проросток сама. Через двенадцать я вывел в поле всех.

Пятьсот человек в один день.

Я до сих пор помню это утро. Рассвет, туман по низинам, и по дороге от Преславицы к четвёртому полю идёт народ. Мужики, бабы, подростки, старики. У каждого мешок с проростками через плечо и палка‑сажалка в руке, потому что лопат на всех не хватило и Иржи за неделю дал указ настрогать пятьсот заострённых кольев.

Радован стоял на телеге с ведомостью и орал, разбивая людей по бригадам. Ванда с бабами варила на трёх кострах. Стась носился между рядами с кружками воды, набранной из бочонка.

К вечеру мы засеяли шестьдесят десятин.

За неделю добили до двухсот.

К концу второй недели под мучником стояло всё, кроме дальнего клина у выселок, который я нарочно оставил под для небольшого сада по выращиванию медицинских трав для старика Луки.

А потом поле взошло.

* * *

Письмо из Земельного Бюро пришло на исходе третьей недели.

Радован притащил его в кабинет с таким лицом, будто нёс гадюку.

– Из Острога. С двумя печатями. Войцех, если это опять инспекция…

Я сломал печати и стал читать.

Бумага была длинная, на четыре страницы, и первые две я продирался сквозь официальные речевые обороты, как через ольшаник…

«Комиссия Имперского общества естествознания под председательством действительного магистра Дорна провела натурные испытания изумрудного катализатора на землях центрального округа и фронтира. Комиссия установила: длительное внесение катализатора приводит к необратимому истощению почвы на четвёртый и последующие годы применения. Обнародование результатов отложено до рассмотрения в столице. Впредь до особого распоряжения выдача катализатора землевладельцам фронтира приостановлена. »

Дорн смог это сделать! Магистр всё‑таки продавил свою комиссию, и она дала заключение против того, на чём тридцать лет Общество получало значительные деньги от империи.

Дальше шла третья страница.

«Культура, поименованная заявителем „мучник“, по итогам испытаний и на основании протоколов, представленных действительными магистрами Дорном и Крамер, внесена в Имперский реестр возделываемых культур за номером двести семнадцать. Правообладателем записи признан землевладелец Войцех Мейер, надел сорок семь дробь два. Культура допущена к свободному возделыванию на землях империи с отчислением в казну установленной доли. »

Я откинулся на спинку и уставился в потолок.

Двести семнадцатый номер. Между тыквой обыкновенной и мятой полевой, надо думать.

– Ну? – Радован приплясывал у стола. – Что там? Войцех, не молчи, у меня сердце сейчас остановится!

– Читай сам.

Он схватил бумагу, впился глазами, и я видел, как он доходит до третьей страницы, потому что у него медленно отвисла челюсть.

– Двести семнадцать, – прошептал он. – Войцех. Ты в реестре.

– Мы в реестре.

«Четвёртая страница была короткой. Земельное Бюро выражало землевладельцу Мейеру признательность за содействие продовольственной программе в военное время и уведомляло, что испытательный срок по наделу сорок пять дробь В снят досрочно. »

Внизу стояла подпись Ганса Шредера и приписка от руки, мелким аккуратным почерком: «Я до сих пор считаю, что за месяц это невозможно. Приеду смотреть сам».

* * *

Тучницу я посадил в начале четвёртой недели.

Не для красоты. У меня в голове с того самого дня на площади, когда глашатай орал про голодную армию, сидела одна мысль, и теперь под неё наконец появилась земля.