Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 69 страниц)

– Ты кто такой и откуда?

– Гжегош я. Зверолов, – он повёл рукой на капканы, на куртку, на всё своё нищее хозяйство разом. – Из‑под Лемарка.

Лемарк. Провинция, оставленная войсками, первая строчка того самого указа. Я поглядел на его костерок из сырых веток, на похлёбку, которую он сварил из кореньев, на заношенную куртку добротного когда‑то сукна, и картина сложилась сама. Не браконьер‑промысловик, жирующий на чужом. Беженец. Из тех первых, что идут впереди обозов, потому что идут налегке и им нечего везти.

– Семья где? – спросил я уже другим голосом.

– На тракте, у Острога. Баба, тёща, трое мальцов, – Гжегош сглотнул. – Меня вперёд выслали, место искать и добычу. В Остроге за шкурку куницы дают, как за курицу, а мальцы третью неделю попрошайничают на рынке. Я как этот лес увидел, думал, что смогу заработать, так и… – он не договорил и махнул рукой. – Твоя земля, стало быть. Сдашь меня городской страже в Остроге‑на‑Выселках?

Беатрис за его спиной опустила лук, но стрелу с тетивы не сняла. Простить было нельзя. Спустить такое, и завтра каждый пришлый с тракта начнёт хозяйничать в моём лесу, а закон на фронтире держится ровно до тех пор, пока за него спрашивают. Но и ломать жизнь этому человеку об колено было незачем. Его уже лишили дома, там, под Лемарком, задолго до меня.

– Судить не буду, и городской страже не сдам, – ответил я. – Но и просто так ты не уйдёшь. За увечье моего работника тебе придётся заплатить. Денег у тебя нет, стало быть, отработаешь. Месяц на моём участке, на любой работе, какую дам, за кров и стол. Капканы сдашь все до единого, сам покажешь, где что стоит, и не приведи Боги, найдём хоть один незаявленный. Охотиться в моих угодьях будешь только под её началом, – я кивнул на Беатрис. – В этом лесу она старшая.

Гжегош поднял голову и поглядел на меня так, будто я заговорил на чужом языке.

– А семья? – хрипло спросил он.

– А семью забирай с тракта и веди сюда, – ответил я. – Отработаешь честно, тогда и поговорим, как жить дальше. Зверолов в хозяйстве лишним не бывает.

– Я не хочу вам отдавать свои капканы, – внезапно заявил браконьер. – Свою вину не отрицаю, но это моё имущество, за которое мой отец и дед в своё время щедро заплатили мастеру.

– Ты, видимо, меня плохо понял, – пристально посмотрев в глаза Гжегошу, ответил я. – Я тебе их верну после того, как отработаешь за свою провинность.

– По рукам, хозяин, – сказал он наконец и поднялся, кряхтя. – Отработаю. И это… – он замялся. – Рабочему твоему, который в мой капкан попал… Скажи, зверолов Гжегош прощения просит. Сам приду скажу, как дозволишь.

Обратно мы шли втроём, и два медвежьих капкана Гжегош нёс на собственном горбу, как кающийся грешник несёт свои грехи. Беатрис шагала рядом со мной и молчала до самой опушки.

– Правильно рассудил, – сказала она вдруг, у самых ворот. – Мой народ так же судил. Виру отработай, порядок прими, и живи. – Она помолчала и добавила тише. – Только запомни, Войцех. Он первый. С запада таких идёт много. И каждый будет пытаться установить здесь свои правила.

Я поглядел на тракт, терявшийся в вечерней дымке, и ничего не ответил. Беатрис была права. Война выплёскивала на фронтир людей, как половодье выплёскивает рыбу на луга, и среди этих людей будут звероловы с голодными мальцами. Моя земля богатела с каждым днём, и с каждым днём на её границах прибавлялось чужих глаз.

Значит, границы пора было укреплять. Обойти межу и поставить свои метки, чтобы всякий пришлый видел, что земля хозяйская. Выделить из переселенцев пару глазастых мужиков и пустить их дозором по опушкам, благо после сегодняшнего желающих на такую службу будет в достатке.

Хотя… Нет. Этого недостаточно. Учитывая, сколько проблем в последнее время наваливается и на меня и на мой участок, имеет смысл организовать даже более серьёзную защиту. Чтобы уже никто не мог через неё пройти.

Такую, на которую никто не ожидается наткнуться. Возникает вопрос, может ли фермер такое сделать?

И ведь, если задуматься… Да, точно! Есть у меня одна затея. Одного дозора да разметок мало. У меня имеется пара козырей, которые выступят в качестве идеальной защиты. Нужно лишь выбрать время и подготовиться.

И, уверен, от меня уж точно никто такого не ожидает!

Глава 19

Первым делом я, конечно, подумал про Корнепия.

Он лучше охраняет участок и дом, чем сторожевая собака. Благодаря ему мне удалось поймать Гнусавого. Прихвостень бывшего хозяина Преславицы разбрасывал семена синекорневого бурьяна на моём участке, совсем не подозревая, что под землёй его ждал живкорой. Тогда нам диверсию удалось предотвратить.

Но мне не хотелось рисковать его жизнью. Мне уже хватило случая, когда Корнепий пострадал от бомбы «Грохоталки». Очень громкий звук в совокупности с едким порошком чемерицы полностью лишил боеспособности живкороя.

Этот метод борьбы Гнусавый позаимствовал у местных охотников‑живодёров. Стоит учитывать, что прихвостень Гулоса был всего лишь дилетантом, который ничего не понимает в охоте на этого зверя. Но даже этого хватило, чтобы чуть не отправить моего питомца на тот свет. Беатрис вовремя вмешалась в ситуацию, всадив стрелу в колено бандита.

Поэтому идея заставлять Корнепия патрулировать мои земли была сомнительной. Что будет, если он наткнётся на охотника, который как раз специализируется на живкороях? Я ведь могу и не успеть прийти на помощь.

Да и жил Корнепий недалеко от дома, его ходы кольцом охватывали двор и большую часть огорода. Зверь не полезет караулить угодья в три версты от родной норы, это против самой его природы. Да и не разорваться ему. Пока он стережёт восточную опушку, с западной можно выносить хоть весь двор.

Нет. Двор и огород оставались за Корнепием, тут ему цены не было. А для леса требовалось что‑то другое. Что‑то, что не спит, не устаёт, не просит еды и стоит на своём месте день и ночь, год за годом.

И тут я поймал себя на том, что описываю растение.

От этой мысли я даже выпрямился на крыльце. А ведь верно. Каждое растение, если глядеть на него с помощью навыка «Взор Фермера», это сгусток живки, накрепко вросший в общую сеть.

Корни потребляют жизненную эссенцию из русел, которые, в свою очередь, питаются от регионального узла живки. Дуб держит на себе всю округу, а с ним тесно связан я, да так, что он может связаться со мной через систему хоть на пруду, хоть в Преславице. Интересно, а могу ли я использовать это в своих целях?

Если региональный узел живки связан со всеми растениями в округе, то я могу получать уведомления через него так же, как было с Корнепием, когда он заметил проникновение Гнусавого на мой участок.

Значит, растение‑сторож. Культура, которая чует чужого и посылает сигнал региональному узлу живки, а тот, в свою очередь, уже связывается со мной. Посади такую траву полосой вдоль всей округи, и мой лес сам станет мне докладывать, кто и где в него вошёл.

Не забор, не капкан, не группа дозорных из работников. У меня будет живая сигнальная сеть, которой не нужно ни жалованья, ни смены караула.

Главный вопрос был в том, каким должен быть сторож. И тут я сразу, с порога, отсёк всё, что первым делом пришло на ум.

Ядовитые колючки, жгучий сок, шипы, что выстреливают в чужака? Звучало грозно, а на деле никуда не годилось. По моему лесу ходят мои же лесорубы, бегает детвора, бродит безобидное зверьё, Беатрис охотится в лесу, а скоро прибавится семья Гжегоша с тремя мальцами.

Посади я такое растение на своей земле, и первым в него влезет кто‑то из своих, к бабке не ходи. Кусаться сторожу незачем, его дело лаять. Мне нужно было чуткое и безвредное растение, вся сила которого уходит в один‑единственный сигнал, чтобы предупредить меня о потенциальной опасности.

С этими мыслями и закончился мой день. Я думал, какое растение можно использовать в своих целях, чтобы соединить его с региональным узлом живки.

Искал я не наугад. За небольшой срок жизни в этом мире я насмотрелся на местную зелень «Взором Фермера» и примерно представлял, что мне нужно. Растение, которое уже умеет отзываться на прикосновение, пусть не в таком ключе, в котором я нуждаюсь. Если есть похожие свойства, то генетический материал проще будет изменить с помощью навыка «Изумрудная Селекция».

Первым кандидатом была ползучая колючка с южной опушки, которая сворачивала листья на ночь. Я присел над ней, раскрыл Взор и забраковал через минуту. Сворачивалась она вовсе не от касания. По солнцу жила, как по часам, свет ушёл, и листья сложились, а чужак мог хоть плясать на ней, ей было всё равно.

Вторым кандидатом стал болотный хвощ у ручья. При тщательном наблюдении выявилось очень много минусов. Болотный хвощ вздрагивал от всего подряд: от ветра, от птицы, от упавшей шишки, и сигналил бы мне день и ночь о потенциальном вторжении на мою землю.

Сторож, который брешет на каждый упавший лист, очень сомнительный вариант. Нужно искать более чуткий на восприятие вариант. Хвощ отправился следом за колючкой.

Был ещё третий кандидат, на который я возлагал надежды, жгучая плакун‑трава с восточного оврага. Она честно отзывалась на касание, обжигая всякого, кто её тронет, и с первого взгляда годилась в сторожа лучше прочих. Со второго взгляда я вспомнил собственное правило про клыки и колокольчики и представил, как в этот овраг за укатившимся мячом лезет кто‑то из мелюзги. Плакун‑трава осталась расти, где росла.

А четвёртым был жилистый куст с сизым листом, который складывался от прикосновения весь, целиком. Я уже понадеялся, что нашёл подходящий вариант, и раскрыл над ним окно Селекции.

/Активирована способность: «Изумрудная Селекция» (Анализ жизнеспособности)./

/Объект: сизолист кустарниковый. Пластичность вида: крайне низкая./

/Адаптивная селекция невозможна. Изменение свойств не поддерживается./

Вот, значит, как. Красивое и чуткое растение, только толку от него нет. Оно абсолютно не подлежит селекции. Природа словно нарочно показывала мне, что готовых сторожей она не держит, и я побрёл дальше вдоль ручья.

Подходящего кандидата я нашёл там, где вовсе не искал.

Я возвращался вдоль ручья, когда впереди по тропе прошмыгнула детвора, Стась со своей ватагой, удравшие от родителей к воде. И я увидел, как трава у них под ногами шевельнулась. Причём шевельнулась сама, ещё до того, как на неё ступили, я разглядел это случайно.

Низенькая, невзрачная травка с мелкими округлыми листьями, растущая вдоль всей тропы, складывала листья, как ладошки, за полшага до бегущих ног, и разворачивала обратно спустя долгую минуту после того, как топот стихал.

Я сто раз ходил этой тропой и ни разу не глядел под ноги. Теперь я опустился возле растения на колени и посмотрел на него с помощью «Взора Фермера».

Внутри растение оказалось куда более интересным, чем снаружи. Живка в нём текла не так, как у прошлых вариантов. У обычной травы она стоит в стебле ровно, как вода в колодце, а у этой ходила волнами, туда‑сюда, от корней к листьям и обратно, и вся её крохотная сеть была натянута, как струна.

Чужой шаг отдавался в земле дрожью, и по натянутой сети пробегал всплеск, от которого листья складывались сами собой. Интересно, а зачем природа придумала ей такое приспособление? Ведь никакой пользы для растения оно не несёт.

/Активирована способность: «Изумрудная Селекция» (Анализ жизнеспособности)./

/Объект: дрожник малый, дикорастущая форма./

/Жизнеспособность: высокая. Склонность вида к мутациям: высокая./

/Особенность: повышенная чувствительность корневой сети к колебаниям почвы./

/Вид пригоден для адаптивной селекции./

Теперь мне стало чуточку понятнее, в чём было дело. Это была спонтанная мутация. Была ли от неё какая‑то польза для растения? Сомневаюсь.

Природа просто случайно развила этот признак. Возможно, что спустя десять поколений этот признак полностью атрофировался бы. Ведь он не помогает растению выжить. Ну, свернутся у него листья, а дальше что? Спасёт это его от травоядного животного? Нет.

Но для меня это было ценной находкой, которую я смогу использовать в своих целях. Ведь система ясно дала понять, что я могу взять его для селекции.

Дрожник. Даже имя у него было подходящее, будто система подслушала мои мысли. Я сорвал несколько кустиков с корнем, бережно, с комом земли, и почти бегом вернулся на участок.

Работал я под навесом, там же, где недавно занимался мучником. Задача передо мной стояла такая, за какую я ещё не брался. Дрожник умел вздрагивать от шума, но весь его отклик замыкался в его же корнях, никуда не уходя.

Мне нужно было научить его передавать сигнал дальше. Протянуть его корневую систему до ближайшего русла живки, чтобы всплеск не гас в его же корнях и бежал дальше по сети, как бежит круг от упавшего в воду камня.

/Активирована способность: «Изумрудная Селекция» (Адаптивная селекция)./

/Задача принята: усиление проводимости корневой сети. Сопряжение с внешними потоками живой эссенции./

/Внимание: глубокое изменение свойств потребует нескольких поколений и значительного расхода живки./

Несколько поколений. Для обычной травы это год, а то и два. Только у меня под навесом стояла бадья с торфом Бреннера, а в запасе была Селекция с её ускоренным созреванием. Я высадил дрожник в торфяную кашу, влил в неё живки, не скупясь, и погнал первое поколение в рост.

Дальше потянулась работа, похожая на промывку песка в лотке. Дрожник рос в торфе быстро, за день проходя путь, на который в лесу ушёл бы месяц, цвёл невзрачной метёлкой, дозревал до семян, и каждое новое поколение я просеивал через Анализ, отбирая кустики, у которых корневая система тянулась дальше, пытаясь выудить необходимые мне свойства.

Первое поколение не отличалось от лесного. Во втором один кустик из дюжины дотягивался до соседнего. К четвёртому импульс шёл через весь ящик с рассадой, от края до края, и стоило тронуть пальцем один куст, как листья складывались у всех разом, волной, как рябь по пруду.

Даром эта промывка мне не давалась. Ускоренное созревание жрало живку, как домница жрёт уголь, и тянуло оно её не из торфа, из меня. К вечеру второго дня у меня звенело в ушах и подрагивали пальцы.

В третьем поколении я поторопился, взял в отбор кустики покрупнее, польстившись на рост, и половина ящика выродилась в рослые глухие пустышки, у которых способность передавать импульс атрофировалась.

Урок с мучником, как выяснилось, следовало повторять. Спешка в селекции стоит дороже медлительности, и с четвёртого поколения я отбирал растения, не глядя на размеры, только на восприимчивость корневой системы.

На пятом поколении я вывел рассаду из‑под навеса и высадил пробную грядку у самого русла живки, того, что бежало под огородом к дубу. Опустился рядом на колени, положил ладонь на землю и тронул крайний кустик.

Импульс пробежал по грядке, нырнул в корни, коснулся русла. И русло отозвалось. Слабенько, едва‑едва, как отзывается длинная верёвка, если дёрнуть её за самый кончик, но по этой верёвке толчок добежал до дуба, а от дуба, знакомой дорожкой, до меня.

/Зафиксировано: выведен подтип культуры./

/Наименование: дрожник сигнальный./

/Свойство: передача колебательного импульса в сопряжённые потоки живой эссенции./

/Дальность устойчивой передачи: до трёхсот шагов от русла./

Я сидел над грядкой и ухмылялся во весь рот, как мальчишка, смастеривший первый в жизни силок. У меня получилось. Я ведь изначально скептически относился к этой затее. Всё‑таки полёт фантазии в этом мире имел свои границы, и я вполне мог наткнуться на то, что у меня просто не выйдет изменить определённые свойства растения.

Прежде чем сажать живую сеть в почву, я сходил к дубу. Не за разрешением, мне хотелось поглядеть, как он примет мою затею. Я приложил ладонь к коре и показал ему символами доимперской вязи, как умел, свой замысел.

Импульсы дрожника попадают в русла живки, направляются к стволу, и дуб должен будет обрабатывать эти сигналы, чтобы передавать их мне.

Региональный узел живки принял мою затею без особых раздумий. Видимо, сигнальный импульс был для него не тяжелее комариного звона. Конечно, это могло его раздражать, но, учитывая, что я спас ему жизнь, за ним был должок.

Да и охрана участка от непрошеных гостей была взаимовыгодным делом.

Оставалось рассадить по всей земле мою сигнализацию.

Следующие два дня моя огородная бригада недоумевала, чем занят хозяин. Я выращивал дрожник в торфе ящик за ящиком, а по вечерам уходил с рассадой вдоль границ участка и высаживал её полосами в самых глухих местах, постепенно приближаясь к месту, где работали мои люди.

Сплошной стеной сажать я и не пытался, на такое не хватило бы никакой рассады. Я выбирал звериные тропы, по которым удобно идти человеку. Прогалы между кустами, где ставят капканы. Спуски к ручью. Всякий, кто пойдёт через мой лес, волей‑неволей выйдет на одну из этих ловушек, потому что лес сам ведёт идущего, а я всего лишь посадил дрожник там, куда он ведёт.

Юрека и Стася я приставил к делу, не открывая сути. Для них это была просто новая хозяйская причуда, травка от сглаза по границе, и пусть так и думают. Чем меньше народу знает, где растут сторожевые растения, тем меньше чужаков прознает про мою сеть.

К концу второго дня сеть накрыла восточные и южные границы участка, и я успел даже испытать её в деле, самым простым способом. Отправил Стася бегом по дальней тропе, а сам встал посреди огорода, закрыл глаза и стал слушать.

Дуб передал мне точное место. Потом ещё раз, ближе, и ещё, и по этим сигналам я отслеживал мальчишку через весь лес. Вот он на тропе у ручья, вот свернул к малиннику, а вот Стась встал и, судя по замолчавшим сигналам, полез собирать малину, хотя послан был с конкретным заданием.

Вернувшегося Стася я встретил у ворот вопросом, вкусна ли была малина, и мальчишка застыл с открытым ртом.

– А вы почём знаете⁈ Вы ж тут стояли!

– Земля слухом полнится, – усмехнувшись, ответил я, и Стась поглядел себе под ноги с таким подозрением, что я едва сохранил серьёзную мину. Пусть гадает. Слух о том, что хозяин видит свой лес насквозь, мне только на пользу, такие слухи стерегут землю не хуже дрожника.

Живая сигнализация работала. Грубо, вслепую, не называя ни имён, ни лиц, но работала, и, возможно, в будущем у меня получится настроить её ещё чутче.

Вечером третьего дня я высаживал последнюю полосу на северной меже, самой дальней и глухой, у старого бурелома. Солнце уже легло на верхушки, рассада кончалась, спина гудела, и я как раз прикидывал, что на сегодня хватит, когда это случилось.

Дуб сообщил мне о незваном госте.

Далеко, на юго‑восточной нитке, у спуска к ручью, там, где я сажал в первый вечер. Один сигнал, потом тишина, потом снова, уже от соседней полосы рассады, и снова, и снова, с ровными долгими промежутками.

Я замер с рассадой в руках и полностью сосредоточился на том, что передавал мне региональный узел живки.

Так не ходит зверь. Косуля прошла бы сигнализацию, отделавшись двумя‑тремя сигналами за раз, и ушла. Кабан протопал бы всю полосу сигнальных растений разом. А этот вторженец на мою землю шёл медленно, с остановками, от укрытия к укрытию, и каждый сигнал ложился аккурат там, где я сам поставил бы ногу, если бы хотел пройти тихо и никем не замеченным.

По моей земле, в сгущающихся сумерках, крался человек. Зверь так не ходит, у зверя нет терпения красться от куста к кусту с оглядкой. Так ходит тот, кто знает, что делает, и очень не хочет, чтобы об этом узнали другие.

Я тихо опустил рассаду на землю и прикинул расклад. До юго‑восточной нитки отсюда было с версту, напрямик через лес. Чужак шёл в глубь участка, к ручью, и если я срежу через малинник, то выйду ему наперерез аккурат у водопойной тропы. Звать людей было некогда, да и незачем, толпа в лесу шумит за сто шагов, а мой гость, судя по сигналам от дуба, был предельно осторожен.

Дрожник продолжал передавать мне сигналы. Я поднялся и беззвучно шагнул в темнеющий малинник, навстречу своему первому непрошеному гостю.

Глава 20

Малинник я прошёл насквозь, стараясь ступать беззвучно. Через двадцать минут я вышел к спуску у ручья, где, судя по всему, должен был находиться незваный гость. Дуб через полученные от дрожника сигналы чётко отслеживал маршрут. Вскоре я добрался до места, где чужак был в последний раз замечен.

И встал, потому что никого не увидел поблизости. Очень странно. Может, это и не человек вовсе, а дикий зверь? Всё‑таки я получаю сигнал о потенциальном проникновении на свои земли, а не четко обработанную информацию, кто именно.

Я внимательно осмотрелся. Вскоре заметил примятую осоку у воды и едва заметный след сапога на земле, но самого гостя не видать. Я замер, вслушиваясь. Тихо. Только вода журчала на перекате да где‑то в кустах возилась птица.

А потом дуб передал мне новую информацию о текущем местоположении чужака, и я понял, куда он направился.

Очевидно, что гость не стоял на месте. Он ушёл, пока я тихо старался приблизиться к его позиции, и теперь новые указания о местоположении от регионального узла живки вели меня вдоль ручья вверх по течению, на север, к дальнему бурелому. Больше чем на два километра он успел уйти, двигаясь быстро и всё так же тихо. Моя невидимая сигнализация четко отслеживала его местоположение, стоило ему попасть в область её восприятия.

Самого чужака я не видел и не слышал, зато хорошо знал место, где он в данный момент находился.

Что ж. Раньше я гадал, сработает ли моя затея. Теперь, наконец, пришло осознание, что не зря я столько времени потратил на эту авантюрную затею. Не успел высадить всю рассаду дрожника, как уже кто‑то попался в ловушку для чужака.

Идти было тяжело. Трое суток селекции вытянули из меня большую часть живки. Ноги после целого дня с рассадой гудели, и разумнее всего было бы вернуться, поднять Беатрис и идти вдвоём. Только пока я дойду до дома, найду саму охотницу, да пока мы вернёмся, гостя след простынет.

Единственный минус моей задумки был в том, что информацию о проникновении на мою землю получаю только я. Дуб ведь передавал эти сигналы только мне. Получается такая ситуация, что‑либо я иду один и пытаюсь узнать, зачем кто‑то бродит на моей земле, либо утром разглядываю остывшие следы.

Вполне возможно, что это был лазутчик Изабелль или ученый, который решил на моём участке свои замеры провести, ну, или как‑нибудь завлечь Корнепия с безопасного места около дома, в свою ловушку.

Я решил, что стоит рискнуть. Вполне возможно, что второго шанса поймать чужака, что‑то выискивающего на моей земле, не будет.

Я пошёл следом. На земле следов почти не было, чужак словно тщательно заметал за собой следы, старательно ступать на каменистые участки почвы. Только эти меры предосторожности ему всё равно не помогли.

Чужак ведь перемещался с «жучком» в кармане. Весь его маршрут отслеживался через дрожник.

Нагнал я его у поваленной сосны, там, где ручей делал петлю, поворачивая в сторону Преславицы.

Незваный гость стоял на коленях у самой воды, но не пил и не умывался. Он приложил ухо к земле, накрыл второе ладонью и слушал, застыв на месте. Спина напряжена, голова склонена набок. Что он, чёрт возьми, делает?

Я подошёл к нему шагов на десять и остановился.

– Далеко слышно?

Он вскочил с земли, будто под ним взорвалась петарда. Развернулся уже на ногах, рука легла у бедра, и уставился на меня полным ненависти взглядом.

– Ты!.. – переводя дух, выдохнул он и осёкся. – Совсем сдурел, подкрадываться так⁈ Мы в лесу, дурья башка! Я тебя за зверя принял, чуть душа в пятки не ушла!

Злость его была настоящей, испуг тоже. Только руку от бедра он убрал не сразу. Сперва скользнул ладонью, словно искал там что‑то и не нашёл, и это я заметил.

– Я даже не пытался скрыть своё присутствие, – ответил я спокойно. – Ты кто такой и что здесь делаешь?

– А тебе‑то что за печаль? – он выпрямился и вздёрнул подбородок. – С чего это я перед тобой отчитываться должен? Человек я свободный, хожу, где хочу. А вот ты кто таков, что по ночам за людьми крадёшься?

Держался он нагло и уверенно, и в другой раз я бы даже уважил такую дерзость. Но сейчас меня занимало другое.

– Мне принадлежит эта земля, – ответил я. – И у меня с незваными гостями разговор короткий, потому что в последнее время зачастили гости твоего сорта. Браконьеры. Ставят капканы, калечат моих людей. Один вон третьего дня чуть без ноги не остался. Так что ты делаешь в моём лесу?

Слово «браконьеры» я сказал нарочно и не зря. По его лицу, всего на миг, прошла тень. Что‑то дрогнуло в углах глаз, поджались губы, и наглость чуть подвяла, сменившись быстрым расчётом. Он взвешивал, что мне известно.

– Переселенец я, – сказал он, и голос его переменился, стал ровнее. – С запада иду, с обозом. От своих отбился нынче под вечер, хотел напрямки срезать, поселение тут ищу, сказывали, есть где‑то на фронтире, а сам заплутал в потёмках. К ручью вышел, думал, у воды и заночую, а поутру дорогу обратно буду искать.

Складно. Я слушал и почти поверил. Переселенцы и вправду шли теперь толпами, и отбиться в незнакомом лесу под вечер было проще простого. Только я стоял и чувствовал, всем нутром, что человек мне врёт. Не могу сказать, чем он себя выдал. Может, тем, что заблудившийся в лесу будет звать на помощь. А этот решил ночёвку устроить. Слабо мне в это верится, учитывая, какие слухи ходят между новыми жителями фронтира. Ведь лес далеко не самое безопасное место в этих краях.

Я оглядел его внимательнее. Одет слишком хорошо для переселенца. На этом справная куртка, добрые сапоги, пояс с петлями и подвесами, пустыми сейчас, но сделанными под дело. И вот что было главное. При нём не было ровным счётом ничего, ни котомки, ни припасов, ни фляги, ни оружия.

Заблудившийся переселенец идёт налегке, это правда. А этот был охотником, я готов был поспорить на весь свой дрожник. Значит, снаряжение он где‑то оставил. Спрятал, услышав меня.

Приметил я и руки. Когда он прижимал ладонь к груди, я разглядел на правой характерные натёртости, поперёк пальцев и у основания большого. Такие мозоли не набивают ни лопатой, ни топором.

Легенда его была правдоподобна ровно настолько, чтобы её нельзя было опровергнуть с ходу. И насквозь фальшива для того, кто умел смотреть.

Пытаться поймать на лжи чужака я не стал. Ни к чему было. Пусть думает, что купил меня своей сказкой.

– Ну, коли заплутал, это дело поправимое, – сказал я и позволил себе добродушную усмешку. – Тут до тракта рукой подать, я провожу. А оттуда до Преславицы прямая дорога, за два‑три часа дойдёшь.

Радость на его лице вышла такой же фальшивой, как и его рассказ о том, как он здесь оказался.

– Вот спасибо тебе, мил человек! А то я уж думал, пропаду тут в чащобе. Выручил! – криво улыбнулся чужак. – Не серчай, что накричал, испугался я.

– Бывает, – кивнул я. – Идём.

Я повёл его прочь от ручья, к восточной опушке, откуда рукой было подать до тракта. Шли молча. Он шагал ровно, глядел под ноги, и я нутром чуял, как он всю дорогу косо поглядывает на меня, словно пытался понять, купился я или нет. Я старался держать вид простоватого хозяина, который рад был помочь заплутавшему путнику.

По дороге я разок закинул удочку, лениво, между делом.

– С каких краёв обоз‑то идёт?

– С Лемарка мы, – отозвался он не задумываясь. – Почитай все нынче с Лемарка.

И это была чистая правда, все нынче шли с Лемарка, оттого ответ и не стоил ничего. Хорошую легенду из нынешних времён мог сшить себе любой, времена сами подсовывали выкройку.

У опушки, где деревья расступались перед серой лентой тракта, он остановился.

– Дальше сам, – я кивнул в сторону дороги. – Прямо пойдёшь, потом налево. К утру, может быть, в Преславице будешь. А своих чего искать не станешь?

– Да ушли, поди, мои‑то, – он махнул рукой в темноту. – Нагоню на тракте, обоз не быстро идёт. Спасибо тебе ещё раз, хозяин. Дай тебе Боги здоровья.

– И тебе не хворать, – ответил я.

Он поклонился, ступил на тракт и пошёл прямо, к Преславице, ни разу не обернувшись. Я постоял, глядя ему вслед, пока он не скрылся за холмом. Потом развернулся и пошёл обратно в лес.

Спать я не собирался.

Я слишком хорошо помнил, как он щупал ладонью пустое бедро, и как дрогнуло его лицо на слове «браконьеры», и как ловко он придумал сказку о цели своего пребывания на моей земле. Он явно оставил в лесу своё снаряжение. А за своими пожитками такие люди возвращаются, тем более что я, простак, любезно проводил его прочь и убедил, что опасаться нечего.

Я вернулся к поваленной сосне у ручья, туда, где нагнал его в первый раз. Осмотрелся. Дуплистая старая берёза шагах в двадцати, густой ельник, завал бурелома. Тайник он устроил где‑то тут, поблизости от того места, где я его застукал, дальше он оттащить не успел бы. Я выбрал себе укрытие в ельнике, откуда просматривалась и поляна, и берёза, и подступы от тракта, и затих.

И стал ждать.

Ожидание в засаде только со стороны похоже на отдых. Тело затекает по вершку, мысли лезут самые дрянные, и каждую минуту приходится заново уговаривать себя, что расчёт верен. Я коротал время тем, что перебирал в голове его слова и повадку, и чем дольше перебирал, тем меньше он походил на случайного залётного. Слишком чисто работал.

Ночь набирала силу. Похолодало, ныла спина, затекли ноги. Комары нашли меня быстро и звенели над ухом, но бить их я не смел, всякий хлопок мог выдать моё местоположение. Я сидел, ожидая, что вот‑вот дуб меня предупредит о его возвращении.

Тишина. Час прошёл, наверное, а то и больше, и я уже начал думать, что ошибся, что человек и вправду был просто заплутавшим переселенцем, а всё моё чутьё выеденного яйца не стоит.

А потом дуб передал мне сигнал от дрожника.

С юга, от тракта, кто‑то вошёл в лес и двинулся сюда, к ручью, тихо, с остановками. Сигнал за сигналом, он всё ближе подбирался ко мне, тем же путём, каким мы недавно шли к опушке.

Он возвращался. И шёл он уверенно, не плутая и не тыкаясь, дорогу он знал, как знают тропу к собственному дому.

Уж больно хорошо он ориентируется для человека, который заблудился.

Я вжался в тень и смотрел. Он вышел на поляну почти бесшумно, тёмный силуэт, постоял и неспешно огляделся. Убедился, что один, и шагнул прямиком к поваленной ели, сунул руку в дупло по самое плечо и вытащил оттуда сперва тугую котомку, а следом длинный свёрток. Размотал.

Даже в предрассветных потёмках я разглядел, что это арбалет. Тяжёлый, с воротом и стальным луком, из тех, какими бьют кабана и медведя, а не белку. Такой болт валит крупного зверя, а обычного человека и вовсе прошьёт насквозь.

Он деловито проверил ворот, уложил на плечо котомку, и котомка отозвалась глухим железным звяком.

И тут в голове у меня появилась мысль о цели его пребывания на моём участке. Браконьер приложил ухо к земле.