Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 69 страниц)

Военные? Но что военным делать вдали от боевых действий? Мы же на фронтире!

Хотя… Сотня переселенцев, у каждого своё прошлое, а, может быть, среди них дезертир или беглый, и пришли по его душу? Только выправка у этих двоих была не солдатская. Служивый человек стоит столбом, а эти вертели головами. С таким интересом, как оглядывают на ярмарке заморскую диковину.

– Господин Мейер? – женщина шагнула навстречу первой. – Войцех Мейер, землевладелец?

– Всё верно, – заявил я. – С кем имею честь говорить?

– Магистр Хельга Крамер, Имперское общество естествознания, – она отвернула ворот куртки, и на подкладке блеснул жетон, а следом она раскрыла передо мной книжицу в кожаном переплёте, с гербовой печатью и её именем. – Мой коллега, магистр Дорн. Мы исследователи, господин Мейер.

Я глядел на гербовую книжицу, а в голове у меня со щелчком встало на место словосочетание с мешков из имперских лавок. Разработано Имперским обществом естествознания. Та самая контора, что подарила империи изумрудный катализатор. Изобрели удобрение, которое досуха вытянуло жизненную эссенцию из центральных провинций.

Из‑за них недавно было столько проблем. Вернер же из‑за творений людей из этой организации чуть не погубил наш округ. Я посмотрел на них исподлобья. Они же стояли у моих ворот и вежливо мне улыбались. Явно что‑то от меня хотят.

И что же им понадобилось на моём участке?

– Чем обязан визиту светлых умов империи? – с едва заметной долей сарказма поинтересовался я.

– О, разговор у нас к вам небольшой, но, смеем надеяться, взаимно приятный, – магистр Крамер улыбнулась шире. – Видите ли, господин Мейер, по фронтиру ходят прелюбопытные слухи. Говорят, на вашем участке обитает живкорой. Крупная взрослая особь, притом, если слухи не врут, особь ручная.

Вот оно что. Их заинтересовал Корнепий. Ну конечно, полсотни переселенцев видели, как гигантский крот средь бела дня перепахал мне тридцать соток, и у половины из них рты не закрываются.

– Допустим, слухи не врут, – осторожно ответил я. – Дальше что?

– Дальше, господин Мейер, начинается интересная часть, – усмехнувшись, заявила магистр. – Мы хотим приобрести у вас эту особь. Разумеется, нам сперва нужно на неё взглянуть, оценить состояние, возраст, размеры. Но если живкорой таков, как о нём рассказывают, речь пойдёт об очень серьёзной сумме. От пятисот зиллингов, – она выдержала паузу, глядя мне в глаза. – До тысячи.

Тысяча зиллингов.

Тысяча зиллингов была ценой моего годового долга банку. Ценой, за которую можно было купить как минимум пятьдесят инструментов у Бауэра. Эти двое стояли у моих ворот и предлагали мне такие деньги за крота.

И чем больше я об этом думал, тем сильнее в моих мыслях ворочались два вопроса, на которые я не находил ответа.

Зачем Имперскому обществу естествознания, изобретателям катализатора, понадобился живой живкорой, да так, что они готовы платить за него столько золота?

И с чего эти двое взяли, что я вообще собираюсь его продавать?

Глава 17

Я не спешил отвечать. Молчание в торге всегда играет на того, кто умеет ждать. Я оглядел обоих гостей ещё раз, уже внимательнее.

Крамер стояла со сложенными руками на поясе, подбородок чуть вздёрнут. Так держатся люди, привыкшие, что их слушают с первого слова. А вот Дорн меня беспокоил сильнее. Он по‑прежнему не смотрел ни на меня, ни на свою говорливую спутницу. Его взгляд бродил по участку. Изредка он щурился, будто что‑то заметил.

– Присядем, – я кивнул на грубый стол во дворе, который недавно сделали мои новые рабочие. – Не на пороге же разговор вести.

Крамер поджала губы. Ей явно хотелось перейти ближе к делу. Но правила гостеприимства нарушать при местном хозяине она не стала и опустилась на лавку. Дорн сел рядом, всё так же глядя куда‑то в сторону.

Беатрис вынесла кувшин с водой и три кружки, поставила на стол и молча отошла к крыльцу. Она не любила чужаков и держалась поодаль, пока не понимала, чего от них ожидать.

– Итак, – Крамер отпила глоток воды и поставила кружку. – Не будем ходить вокруг да около, господин Мейер. Общество естествознания готово выкупить у вас живкороя. Тысяча зиллингов – это верхняя граница, и, поверьте, для одного крота это неслыханная щедрость. Обычно за отлов таких особей платят охотникам от силы полсотни.

Похоже, она поняла, что я не собираюсь с ним прощаться. Если раньше она говорила о нижней границе в пятьсот зиллингов, то сейчас уже эту сумму даже не упоминает. Значит, эти имперские учёные настроены решительно на покупку.

– Так, а чего же вы к охотникам не обратились? – поинтересовался я. – Думаю, что они могут вам выследить живую особь. Да и выйдет это гораздо дешевле, мне кажется.

Я ходил вокруг да около, чтобы понять, что ими движет. Как далеко они готовы зайти, чтобы приобрести Корнепия.

Крамер и Дорн переглянулись. Точнее, Крамер бросила беглый взгляд на коллегу, а тот едва заметно покачал головой.

– Дикие особи не самый подходящий объект для изучения, – сухо ответила Крамер. – Они впадают в бешенство, особенно когда их увозят с насиженной территории. Изучать агрессивное животное, которое всеми силами пытается выбраться на свободу… Сами понимаете, что это очень тяжело. А ваш, если верить слухам, ходит за вами, как собака.

– И что вы с ним делать собираетесь? – я налил себе воды, не торопясь. – За тысячу зиллингов, надо полагать, не при императорском дворе фокусы показывать.

Тут впервые за весь разговор подал голос Дорн. Не поворачивая головы, он произнёс негромко:

– Вскрывать будем.

Крамер поморщилась, словно коллега выразился предельно бестактно.

– Прошу прощения, господин Мейер. Магистр Дорн бывает уж слишком прямолинеен, – она попыталась хоть как‑то сгладить ситуацию. – Мы проведём ряд исследований. Живкорой – существо, которое питается корнями, насыщенными живкой, и при этом сам аккумулирует её в тканях. Нас интересует, как именно его организм связывает жизненную эссенцию почвы. Это может дать ключ к…

– К тому, почему на земле в центральном округе перестали расти любые культуры, – закончил я за неё.

Крамер осеклась. Она пристально посмотрела на меня. Нетрудно догадаться, что я произвёл на неё впечатление.

– Вы удивительно догадливы для землевладельца фронтира, – подтвердила мои мысли магистр Крамер.

– Так вот, магистр. Крота я вам не продам, – я проигнорировал нелепый комплимент в свой адрес и уже сам перешёл ближе к сути. Надоели.

Крамер не скрывала своего удивления. Она явно перебрала в голове десяток причин отказа – мало денег, хочет поторговаться, набивает цену, – но ни одна не вязалась с моим тоном.

– Полторы тысячи, – произнесла она после паузы.

– Дело не в деньгах, – усмехнувшись, ответил я.

– Две.

– Магистр Крамер, – я поставил кружку. – Вы можете назвать хоть десять тысяч. Ответ будет тот же. Этот зверь не продаётся ни за какую цену. И причин тому три.

Я загнул палец.

– Первая. Я не собираюсь вам отдавать его. Живкорой не представляет угрозы для моего хозяйства и людей, живущих на моей земле. Не говоря уже о том, что этот зверь слишком много времени прожил рядом со мной. Признаюсь, привык к нему.

Загнул второй палец.

– Он мне нужен в хозяйстве. Тот, кто рассказал вам про ручного живкороя, наверняка рассказал и про то, как он защищал мой участок от местной агрессивной фауны. Думаю, в Преславице вы слышали о столкновении со смилодоном. Уверен, что там историю местами сильно преувеличили, но живкорой действительно прикончил одного из самых опасных хищников фронтира. Такого защитника я на золото не меняю.

– А третья? – по‑прежнему глядя в сторону, тихо спросил Дорн.

– А третья, – я посмотрел на него, – в том, что я сомневаюсь в целесообразности ваших планов в отношении живкороя.

В воздухе повисла тишина. Крамер поджала губы так, что они превратились в белую полоску. Её взбесило, что я так долго тянул время, чтобы им отказать.

– Вы совершаете ошибку, – процедила она. – Общество не любит, когда ему отказывают. Одно слово в нужные уши, и ваша аренда на эту землю…

– Хельга.

Дорн произнёс её имя так, что Крамер осеклась на полуфразе. Впервые я понял, кто из этих двоих на самом деле принимает решения. Говорила всё время она. Но главным был он.

Дорн наконец повернулся ко мне. Глаза у него были усталые, в красных прожилках, как у человека, который годами спит по три часа.

– Угрозы тут не помогут, – сказал он не то мне, не то Крамер. – Человек, который убил древесного смилодона, а слухи и об этом ходят, не запугаешь. – Он налил себе воды, выпил всю кружку залпом. – Давайте иначе, господин Мейер. Забудем про опыты на живкорое. На самом деле мы приехали к вам за ответом.

Вот теперь начинался настоящий разговор. Я подался чуть вперёд.

– Каким ответом?

Дорн помолчал, будто решая, стоит ли посвящать меня в такие сведения. Потом махнул рукой, словно всё равно уже.

– Вы знаете, что говорят в столице про голод? Что мирдийские чернокнижники наслали проклятие на наши земли. Красивая сказка. Народу нужен враг, вот ему его и дали, – на лице магистра появилась натянутая улыбка. – Так вот, господин Мейер. Проклятия нет. Мы искали его целый год. Никакого следа вражеского воздействия на почву нет. Земля в центральных провинциях умирает сама. Мы засыпаем поля лучшим удобрением в империи, а растения даже не получается прорастить. А тут, на фронтире, у фермера на небольшом участке растёт картошка размером с детскую голову.

Он ткнул пальцем в мои грядки.

– Вот что нас сюда привело. Живкорой – это просто самый заметный признак того, что с вашей землёй что‑то не так.

Я слушал и чувствовал, как в голове складывается картина. Они подобрались близко. Очень близко. Изумрудный катализатор годами высасывал живку из почвы центральных провинций, поле за полем. А тут, на фронтире, живку исправно гнал наверх дуб‑узел, о котором я прочёл в книге матери Руфь. Дорн не знал слова «живка», не знал про узлы, но чутьём старого почвоведа нащупал самую суть.

Сказать им правду я не мог. Про дуб, про книгу, про то, что вижу землю насквозь. За такое меня либо сожгут как колдуна, либо уже опыты захотят на мне ставить.

Но и отмахнуться было нельзя. Эти двое не отстанут.

– Допустим, – медленно проговорил я. – Предположим, вы правы, и дело не в проклятии. Но я‑то тут при чём? На этих землях никогда ничего не выращивали. Местные занимались охотой, собирательством, рыбной ловлей, а не сельским хозяйством. Может, мне просто повезло с наделом?

– Повезло, – усмехнувшись, повторила Крамер. – Может быть, вы что‑то от нас знаете и скрываете от нас?

– Скрываю, – неожиданно согласился я.

Оба замерли.

– Знаю, что даже такими крупными клубнями империю не спасти, – глядя Дорну в глаза, продолжил я. – Даже если я завтра засажу картофелем весь фронтир. Но есть культура, которая может дать гораздо больше, чем зерновые.

– Что это? – Крамер наклонилась ближе.

– Вот что я вам предложу, магистры, – проигнорировав вопрос помощницы Дорна, ответил я. – Не так давно я нашёл на фронтире уникальную культуру. Подобрал странное семечко и решил его посадить. В итоге смог его вырастить и был крайне удивлён полученным результатом. Вместо плодов у него коробочки, в которых находится вещество, похожее на муку. Название дал говорящее – мучник. С одной коробочки получилось напечь немало буханок хлеба. Мне кажется, что у этой культуры большое будущее. Она может помочь империи решить вопрос с голодом.

Дорн слушал, подавшись вперёд, и усталость с его лица будто смыло.

– Одичавший реликт, – пробормотал он.

– Я хочу эту культуру зарегистрировать, чтобы она находилась в имперском реестре.

– Регистрация новой культуры – это не подпись на бумаге за обеденным столом, – заявил Дорн. – Нужны образцы. Живые растения на разных стадиях. Замеры урожайности. Пробы почвы. Испытание всхожести. И как минимум два свидетеля с учёной степенью, готовые поручиться именем.

– Двое как раз передо мной, – заметил я.

Дорн усмехнулся.

– Тогда давайте поступим так. – Он пристукнул ладонью по столешнице. – Мы задержимся на фронтире. Дождёмся, когда ваш мучник вырастет. Я лично сниму замеры, возьму пробы, составлю протокол. Хельга заверит. И если всё подтвердится, я своей рукой внесу мучник в реестр и поставлю ваше имя. – Он помолчал и добавил тише. – И, к слову, за такую культуру Общество могло бы выделить все необходимые финансовые вложения: на развитие, инвентарь, работников, семенной фонд, обустройство участка. Вам ведь пригодятся ресурсы, чтобы раскинуть посевы шире двадцати соток?

Вот оно. Ровно то, ради чего я и затевал весь этот разговор.

– Пригодятся, – не стал я скрывать.

– А если дело пойдёт совсем хорошо, – вставила Крамер. – Общество может договориться о поставках изумрудного катализатора. По себестоимости, без наценки. Представьте, что даст ваш мучник, если подкормить его лучшим имперским удобрением. Урожай удвоится, если не утроится.

Я едва не рассмеялся. Изумрудный катализатор. Самое дорогое, что есть у имперских агрономов, и они суют его мне, чтобы я убил свою землю.

– От катализатора откажусь, – сказал я спокойно. – Мучнику он ни к чему. Он тем и хорош, что растёт без подкормок.

Дорн медленно кивнул, и во взгляде его мелькнуло уважение. Человек, который отказывается от самого дорогого дара, потому что понимает своё дело лучше дарителя, такому веришь больше, чем тому, кто хватает всё подряд.

– Договоримся, – сказал он. – Когда увидим результат. Слово даю, господин Мейер.

– Большего и не прошу.

Мы с магистром пожали друг другу руки.

– Мы будем ждать вас в Преславице, в местной таверне. Пришлёте человека, как появятся всходы.

– Пришлю, – кивнул я и проводил обоих до ворот.

Дорн шёл рядом, но у самого выхода вдруг замедлил шаг и снова, как в начале, скользнул взглядом по участку. По грядкам, по дальнему полю, по тёмной кромке леса за ним. Что‑то он там высматривал, старый почвовед, чего сам пока не мог назвать словами. Потом молча тряхнул головой и полез в повозку.

Беатрис так и стояла у крыльца, пока гости не скрылись за оградой.

Возница щёлкнул вожжами, колёса скрипнули, и обе повозки одна за другой покатили по разбитой дороге прочь, поднимая за собой рыжую пыль. Я стоял у ворот и смотрел им вслед, пока пыльный след не растаял за поворотом.

И только тогда на душе стало почти легко. Корнепия отстоял. А взамен получил будущих союзников, тех самых, кто однажды поможет мне вывести мучник далеко за пределы фронтира.

Впрочем, рассиживаться некогда было. Пока я тут два часа торговался за крота и будущее мучника, хозяйство жило своей жизнью, и хозяйской ноги в этой жизни с самого утра не было. Я прошёлся вдоль сруба, где плотники как раз поднимали вторую стену, заглянул к загону, где утки уже мало напоминали тех заморышей, которых я когда‑то кормил, и повернул было к лункам мучника.

И тут моё внимание привлекла детвора.

У самой опушки, в тени, сбилась в кружок стайка ребятишек, голов пять или шесть, и вся эта стайка увлечённо что‑то ела. Руки у них так и сновали от подола к губам, а у самого мелкого, того, что вечно ревел на пне, вся мордаха была перемазана чем‑то тёмно‑сизым, от подбородка до бровей.

Ягоды. Они горстями ели какие‑то ягоды.

У меня внутри неприятно ёкнуло. Я обошёл свою землю вдоль и поперёк не по одному разу и никаких ягодников на ней не помнил. Ни малинника, ни черники, ни смородины дикой, ничего, что можно тянуть в рот горстями. А чужая детвора, только с обозов, здешнего леса не знает вовсе. Наестся какой‑нибудь волчьей радости, и к вечеру вместо стройки у меня будет лазарет.

– А ну стоять! – я зашагал к ним. – Что едим? Кто разрешил?

Стайка брызнула было врассыпную, но узнала хозяина и осталась на месте, пряча ладошки за спины. Только перемазанные рты выдавали всех с головой.

– Ягодки, господин Мейер, – честно сознался мелкий. – Сладкие!

– Покажи.

Мне на ладонь высыпали горсть. Ягоды были размером с добрую вишню, тёмно‑сизые, почти чёрные, с густым восковым налётом, который стирался пальцем до глянцевого блеска. Плотные, тяжёленькие, кожица тугая. На дикую я такую не помнил ни в этом мире, ни в прежнем.

Я раскрыл над горстью Взор Фермера, готовясь к худшему.

/Обнаружена культура: тучница сизая./

/Тип: дикорастущий ягодный кустарник. Токсичность: отсутствует./

/Особенность: аномально высокое содержание растительного белка. Питательная ценность сопоставима с бобовыми культурами./

/Плоды пригодны в пищу в свежем и сушёном виде. Рекомендация: ценный кормовой и пищевой ресурс./

Я перечитал уведомление дважды и медленно выдохнул. Не отрава, а, судя по строчкам, самое настоящее маленькое чудо, на которое детвора наткнулась раньше меня. Ягода, сытная, как гороховая каша.

– Вкусно? – спросил я уже спокойнее.

– Ага! – хором отозвалась стайка, почуяв, что гроза прошла стороной.

– Где набрали?

– А там! – мелкий махнул рукой в сторону, противоположную вырубке. – За старой поваленной лесиной! Там кусты, а на них во‑о‑от столько! – он развёл перемазанные ладошки на всю ширину, на какую хватило рук.

За поваленной лесиной. Я знал это место, здоровенное дерево рухнуло там и лежало, обрастая мхом. И кусты вокруг него я тоже знал. Жилистый серокорый кустарник. Ни цветка на нём тогда не было, ни завязи. Голые прутья.

– Ладно, ешьте, только смотрите не переедайте, – велел я. – А завтра покажете это место Ванде, будете ей ягоду собирать. За работу.

Детвора просияла, как на праздник, а я развернулся и пошёл к поваленному дереву сам. Ноги несли меня быстрее, чем следовало, и я знал почему. Голые прутья не плодоносят через месяц. Так не бывает.

Место я нашёл сразу. Сушина лежала, где лежала, мох на ней был всё тот же, а вот кусты вокруг было не узнать. Серокорые прутья, которые я весной списал в бесполезные, стояли усыпанные гроздьями. Тёмно‑сизые ягоды висели так густо, что ветки гнулись к земле, и в тени под листвой их прятались ещё сотни, зреющих, наливающихся. Куст, который сроду ничего не давал, плодоносил так, будто навёрстывал упущенные годы.

Я сорвал пару ягод и съел, благо система поручилась. Кожица лопнула на зубах, мякоть оказалась плотная, чуть мучнистая, со сладостью и сытным, почти ореховым послевкусием. Две ягоды, а во рту стояло ощущение, точно я заел ложку каши. Всё верно система написала. Не лакомство, еда.

Я стоял среди отяжелевших кустов и вертел в голове один вопрос.

Откуда?

Весной здесь были голые прутья, это я помнил твёрдо, память у фермера на такие вещи цепкая. Дичок не начинает плодоносить сам собой, посреди сезона, да ещё так, что ветки к земле гнутся. Чему‑то он радовался, этот серокорый упрямец. Что‑то его напоило.

И у меня было одно‑единственное подозрение, от которого по спине пробежал холодок. Русла. Живка, которую я завернул от полей Вернера, текла теперь через мои земли, и текла она не только в мои грядки. Она шла широко, полосой, и поила всё, до чего дотягивалась. Огород, лес, а выходит, что и этот пустоцвет у поваленной лесины. Если я прав, то тучница лишь первая ласточка, и моя земля скоро начнёт удивлять меня в местах, о которых я и не думал.

Додумать эту мысль мне не дали.

Со стороны вырубки, через весь участок, прокатился мужской вопль. Не окрик, не брань, какой хватает на лесоповале, а самый настоящий вопль, дурной, в полную глотку, от которого у меня разом подобрался живот, а птицы сорвались с опушки.

Топоры смолкли. Секунду над участком висела давящая тишина, а потом со стороны вырубки загалдели сразу в десяток голосов.

Я сунул горсть тучницы в карман и побежал на крик.

Глава 18

Я бежал через участок, и в голове у меня наперегонки неслись догадки, одна другой хуже.

После той встречи со смилодоном я знал, что здешние леса могут быть очень опасны. В них водятся хищные звери, от которых не отмашешься топором. Хотя в последнее время Беатрис не находила следов рядом с моим участком, всё было относительно спокойно.

Или дерево кого‑то придавило? Или топор соскочил, и какой‑нибудь бедолага сейчас зажимает обрубленные пальцы? Можно бесконечно гадать о том, что произошло. Лучше разберусь на месте!

У просеки толпились лесорубы, и по тому, как они стояли, кольцом, склонив головы к земле, я понял, что там находится пострадавший.

– Дорогу! – я протолкался в середину кольца и встал как вкопанный.

На земле сидел молодой лесоруб из бригады Тадеуша. Лицо у него было белое, губы дрожали, а обеими руками он держался за правую ногу чуть ниже колена.

И на этой ноге, прокусив сапог, висел капкан.

Здоровенный, кованый, с двумя зубчатыми дугами, каждая в палец толщиной, и с пружинами по бокам. Таким только медведя ловить, ну или другого крупного зверя.

– Он в кустах был, господин Мейер, – Тадеуш присел рядом со мной, голос у бригадира был растерянный. – Не знаю, как Милош на него наткнулся. Хорошо, что я рядом был. Так бы уже давно мужики капкан с ноги сняли, и бедолага бы кровью истёк.

– Верно, с этим делом торопиться не стоит, – я опустился на колени у капкана. – Да не дёргайся, Милош. Я сперва погляжу, что тут у нас. Смотри на меня, всё будет хорошо!

Парень закивал, но всё равно косо поглядывал в мою сторону. Я быстро осмотрел ногу. Зубья капкана вонзились в голень, кровь едва просачивалась сквозь ткань. Нога ниже колена, там, где сомкнулись дуги, стояла под едва заметным, неправильным углом, и когда я тронул её, Милош взвыл сквозь зубы. Значит, повреждена кость.

– Дела плохи, – глянув в сторону бригадира лесорубов, заявил я. – У него перелом.

– Что будем делать? – нетерпеливо поинтересовался Тадеуш. – Не оставлять же его здесь. А лекаря с города ещё нужно дождаться.

– Капкан во всяком случае придётся снять, – сухо ответил я. – Ждать лекаря даже смысла нет. У меня есть знакомый местный целитель. Думаю, он сможет нам помочь.

– Ну, если вы уверены, что сможете оказать ему помощь, – почесав затылок, неуверенно ответил бригадир лесорубов.

– Тадеуш, мне нужно два крепких помощника, – распорядился я. – Капкан и одному снять можно, но я не хочу паренька мучить. Поэтому давайте, двое сюда – жать разом, по моему слову, и держать, пока я ногу не выну. Милош, будет больно, ори сколько влезет, только не дёргайся лишний раз.

Мужики налегли на капкан всем весом, дуги нехотя разошлись, и я вытянул ногу из охотничьей ловушки, придерживая её за колено и пятку. Капкан щёлкнул, снова сомкнувшись, и от этого звука вздрогнули все, кто стоял вокруг.

Дальше пошла работа, знакомая мне ещё по прежнему миру. Ремень выше колена, чтобы остановить кровь и при этом не омертвить ногу. Рану промыть водой из фляги, замотать чистой тряпкой, которую уже тащил кто‑то сообразительный. На перелом две дранки с обеих сторон, обмотать поверх, туго, но без лишнего усердия.

Милош сначала орал, потом начал жалобно скулить. Ремень сделал своё дело, кровь остановилась. Пока я вязал последний узел, я незаметно направил в место перелома живку, чтобы оставить только поверхностное повреждение.

На срастание такой кости ушёл бы не один месяц. У меня же получилось за короткий срок подлатать повреждённую кость. Через неделю‑другую начнёт ходить как ни в чём не бывало.

– Несите к Ванде, – велел я. – Пусть отлеживается, пока не пойдёт на поправку. Кормить с общего котла, долю не резать, даром что не работает. Увечье он на моей земле получил, на работе, поэтому вопросы с лечением тоже я буду решать.

Милоша понесли к дому на двух жердях с наброшенной рогожей, и он, уже от опушки, слабым голосом крикнул, чтобы его топор никому не отдавали. Бригада отозвалась весёлым смехом. Самое страшное для этих людей позади.

По тому, как загудела бригада после моих слов про кормёжку и долю, я понял, что духом мои работники не пали. А потом я повернулся к капкану, и всё моё спокойствие, собранное для перевязки, кончилось.

Что делает капкан на моей земле?

Я поднял его палкой, тяжёлый, килограммов пять на вес, и осмотрел. Кованый, цепь с вертлюгом и колом, чтобы зверь не ушёл. Необычное изделие, такую снасть делает кузнец под заказ, для промысловика, который знает своё дело. И поставлена она была умеючи, в прогале между кустами, присыпана листьями. Любой человек мог угодить в эту ловушку.

– Чьё? – я обвёл взглядом оставшихся рабочих. – Кто‑нибудь видел подозрительных людей в округе? Говорите сразу, спрашивать буду один раз.

Лесорубы загудели, замотали головами. Никто не ставил, никто не видел, да и на кой‑лесорубу медвежий капкан?

Оставалась Беатрис. Охотница знала этот лес лучше всех, но за всё время я ни разу не видел у неё капканов, она била зверя стрелой и брала силками птицу.

Тогда чей?

По спине у меня невольно пополз холодок, и был он не от страха, от злости. Это моя земля. Моя, арендованная, записанная в Земельном бюро, с сотней людей, с детворой, которая с утра до вечера носится по опушкам. Вчера ребятня собирала ягоды в двухстах шагах отсюда. Ребёнку такой капкан ногу просто оторвёт.

Кто‑то пришёл в мой лес, как к себе домой, и разложил по нему охотничьи ловушки. Случайно такое не делается. А если не случайно, то выходило два ответа, и оба мне не нравились. Либо кто‑то в наглую, не спросясь, промышляет на моей земле, либо кому‑то очень хотелось, чтобы на ней начали калечиться люди.

– Тадеуш, сообщи всем работникам о произошедшем, чтобы были предельно аккуратны, – распорядился я. – Чтобы по всяким сомнительным местам не шастали, где угодно может находиться другой капкан. Детвору со двора в лес не пускать вовсе, передай бабам. А я пройдусь, погляжу, может, найду какие‑нибудь следы или самого браконьера.

– Один? – нахмурился бригадир.

– Да, – ответил я, и по моему голосу Тадеуш понял, что отговаривать без толку.

Я пошёл от капкана широкой дугой, раскрыв Взор Фермера на всю ширину. Железо Взор не видел, зато видел лес, живой, пронизанный живкой от подстилки до крон. И на этом живом полотне чужая работа проступала, как заплаты на рубахе.

Примятая трава, что легла под чужой стопой и ещё не поднялась. Куст с двумя обломанными ветками, причём обломала их человеческая рука, зверь так не грызёт.

Второй капкан я нашёл в сотне шагов, на тропе, ведущей к ручью. Третий у поваленной осины, четвёртый на краю зарослей малины. Все четыре стояли заряженные.

Разряжал я их палкой, с безопасного расстояния. Совал жердину в тарелку насторожки, и капкан с лязгом перекусывал дерево толщиной в руку. Четыре охотничьих ловушки на участке, где живёт сотня человек. Любая из них могла поймать не взрослого мужика вроде Милоша, а босоногого Стася или того мелкого, что перемазался вчера тучницей до бровей.

Пока я шёл от капкана к капкану, голова моя перебирала, чьих рук эта работа.

Вернер? Он бы никогда до чего‑то подобного не опустился. Вот Гулос в своё время мог бы что‑нибудь такое устроить, но и тот, если бы захотел навредить, попытался бы надавить с помощью других людей. В общем, явно не Вернер.

Изабелль? Дворянка, что попыталась отобрать мою землю с помощью банка Розенберга, не стала бы возиться с охотничьими ловушками на моём участке. Этот вариант тоже отпадает.

Имперские учёные, желающие купить у меня Корнепия? Тоже маловероятно. Выходило, что никто из моих потенциальных неприятелей в этом деле не замешан. Новый недруг был хуже старого. От старых я хотя бы знал, что ожидать.

Ставил один человек. Следы это подтверждали. Крупный, стоптанный на внешнюю сторону, с косой заплатой через подошву. Такой след не спутаешь. А ещё у осины я нашёл зарубку на коре, свежую, двойную, косым крестом. Промысловая метка. Охотник помечал свои ловушки, чтобы самому же их и найти.

Он собирался вернуться. Капканы проверяют, иначе в них зазря гниёт добыча. И рано или поздно ему придётся их проверить.

Я мог пойти по следу сам. Только у меня уже был опытный следопыт и охотник, который справится с этой задачей гораздо лучше, чем я.

Мы встретились с Беатрис недалеко от входных ворот. Она выслушала меня, не перебивая. Я во всех подробностях рассказал, что мне удалось обнаружить.

– Скорее всего, он неместный, – с долей раздражения заявила охотница. – Здешние охотники капканы на зверя не ставят, потому что это слишком дорогое удовольствие. Железо в этих землях издавна добывали в малых количествах. И метку он режет высоко, на уровне груди. По ровной земле так метят. Он с равнин, Войцех. С запада.

– Найдёшь его?

Вместо ответа она поднялась и пошла вдоль забора к месту, где, по моим рассказам, оборвался след браконьера. Я шагал следом и помалкивал, в чужом ремесле поперёд мастера не лезут.

След вывел нас за границу участка, в ничейную полосу между моей землёй и трактом, и там, в ельнике, мы увидели дым. Жидкий, бедный дымок, какой даёт костерок из сырых веток.

На вытоптанной полянке у костерка сидел мужик. Крупный, сутулый, в добротной когда‑то, а теперь заношенной до дыр охотничьей куртке. У огня сушились портянки, на рогульке висел котелок, в котором булькала жидкая похлёбка, а у лапника, заменявшего постель, лежали ещё два капкана, и рядом с ними, на распялке из прутьев, сушилась, судя по всему, беличья шкурка. Сапог на вытянутой ноге глядел на меня косой заплатой через подошву.

Не ожидал, что мы его так быстро найдём. Но для Беатрис выследить его не составило труда.

Он услышал меня поздно, когда я уже почти вплотную подошёл к костру. Браконьер резко вскочил, и его рука потянулась к ножу на поясе.

– Это ты так незнакомых людей встречаешь в лесу? – усмехнувшись, поинтересовался я. – Только я бы тебе не советовал делать лишних телодвижений в мою сторону.

Из подлеска, шагах в десяти, на него глядела Беатрис, и наконечник её стрелы был направлен в сторону браконьера. Мужик косо посмотрел на неё, на меня, оценил расклад сил и медленно убрал ладонь с ножа.

– Твои капканы на моей земле? – я кивнул на охотничьи ловушки у лапника. – Двойная метка крестом, заплата на подошве. Тебя было не так уж и трудно найти.

– Мои, – глухо ответил он. Голос был сиплый, простуженный. – Прошу прощения, просто вы подобрались ко мне так незаметно, что я вас принял за разбойников.

– Почему ты охотишься на землях, которые принадлежат мне? – нахмурившись, я посмотрел в глаза браконьеру. – Сегодня мой работник ногой в один из твоих капканов угодил. В двухстах шагах от того места, где дети ягоды собирают. Ты хоть смотрел, куда ставишь? Просеку видел? Стук топоров слышал? Сотня человек рядом живёт, а ты капканы по кустам раскидал, как в глухой тайге.

Мужик молчал, глядя в костёр. Потом поднял глаза, и не было в них ни злобы, ни испуга. Только тяжёлая усталость, какую я видел недавно у глашатая на бочке.

– Слышал стук, – признал он. – Потому подальше и относил, думал, туда ваши не полезут. Просчитался, выходит. – Он помолчал. – Про человека твоего жалею. Не хотел.