Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 69 страниц)

Неделя пролетела в работе, и в назначенный день я снова оказался в Остроге‑На‑Выселках, в той самой зале на первом этаже, где когда‑то рассказывал про окучивание.

Народу собралось изрядно, и публика подобралась такая, что я невольно присвистнул про себя.

Во главе стола сидел человек в сюртуке, которого я узнал сразу. Ганс Шредер, тот самый инспектор Земельного Бюро. Заметив меня, он коротко кивнул, без всякого намёка на доброжелательность, но и без прежней предвзятости. По правую руку от него расположился седой господин с цепью на шее, гильдмастер торговой гильдии Острога, а рядом ещё двое чиновников помельче, шуршащих бумагами.

Дальше по столу сидели землевладельцы.

Густав Бреннер, мой сосед‑торфяник, кивнул мне из своего угла, и шрам на его щеке дёрнулся в подобии улыбки. Казимир Корн, гладко выбритый, в новом кафтане, при виде меня сделал вид, что рассматривает потолок. Ещё человек шесть с наделов вокруг Острога, которых я знал по той самой лекции.

А в самом конце стола, отдельно от всех, сидел Юлиан Вернер.

Вот на кого тяжело было смотреть. От столичного щёголя с аккуратной бородкой и бархатным кафтаном осталась тень. Кафтан тот же, но помятый, бородка неровно подстрижена, руки лежат на столе без движения. Он не глядел ни на кого, а только в столешницу перед собой, и было в этом что‑то, отчего мне даже сделалось неловко.

Я занял место у окна и оглядел собравшихся.

Неужели все они претендуют на землю Вернера?

Корн, конечно, наверняка. Его надел граничит с преславицким с востока, деньги у него есть, подневольных должников тоже хватает. Торговая гильдия тоже вон сидит, и гильдмастер неспроста цепь нацепил.

А Бреннер‑то зачем здесь? Его Приболотный клин от Преславицы отделяют мой участок и добрый кусок леса, ему эта земля как телеге пятое колесо.

Впрочем, объяснение простое. Их всех просто уведомили. Всякий землевладелец округа имеет право заявить притязание на освобождающийся надел, вот их и созвали, чтобы потом никто не жаловался, будто решали втихую.

Я прикинул расклад.

С Бреннером я договорюсь при любом исходе. Даже если Преславицу отдадут ему, мы поделим её по‑соседски.

А вот Казимир Корн, если получит землю, станет мне новым конкурентом. Они с Юлианом и раньше на пару под меня копали, жалобы графу писали. Дай Корну Преславицу, и он тут же вспомнит, что мой участок стоит между его новыми владениями и городом.

Хотя, если рассудить трезво, радоваться им особо нечему. Земля там мёртвая, леса или торфа нет. Ни строевого бревна, ни сырья для удобрений. Одни голые поля, на которых сейчас не растёт даже сорняк, и четыре сотни голодных ртов в придачу.

Вся разница между нами упиралась в одну вещь. Они не знали, как эту землю оживить.

А я знал. Мне только время нужно.

Шредер постучал костяшками по столу, и гомон в зале стих.

– Господа, – начал он сухо, разворачивая бумагу. – Мы собрались по делу о наделе сорок пять дробь В, известном как Преславица, находящемся в аренде у землевладельца Юлиана Вернера. Инспекторский акт составлен. Согласно акту, продовольственные обязательства за текущий срок не исполнены, состояние земель признано непригодным к возделыванию. Держатель надела уведомлён и присутствует лично.

Вернер не поднял глаз.

– Прежде чем перейти к заявлениям претендентов, – продолжал Шредер, – Бюро обязано огласить…

Дверь в дальнем конце залы отворилась.

Шредер осёкся на полуслове. Гильдмастер повернул голову. Кто‑то из землевладельцев привстал, потом сел обратно.

В зале сделалось так тихо, что я услышал, как за окном во дворе фыркнула лошадь. Я смотрел на дверь и не верил своим глазам.

Этого человека я ожидал увидеть здесь меньше всего на свете.

Глава 26

Изабелль Грейфам.

Я узнал её сразу. Тот же серый дорожный плащ вместо приличествующего дворянке платья. Только теперь к ней добавилась кожаная папка под мышкой, а следом за дворянкой в аудиторию вошёл сухонький человечек в чёрном сюртуке, из тех, кого узнаёшь по одному лишь выражению лица. Банковский служащий, причём не из мелких.

Она обвела собравшихся спокойным взглядом, никого не выделив, и прошла к свободному месту у дальнего края стола.

Я сидел, вцепившись пальцами в подлокотник, и лихорадочно соображал.

Что она здесь делает?

Изабелль Грейфам не работала в Земельном Бюро. Она не была ни землевладельцем округа, ни чиновником, ни главой гильдии ремесленников. Она вообще была из столицы, и на фронтире ей делать нечего, кроме как плести интриги против графа. А сейчас она преспокойно уселась за один стол с человеком, которого обвиняла в убийстве родного брата.

Граф Родерик фон Вальде сидел по левую руку от Шредера, откинувшись на спинку стула, и на вошедшую поглядел без намёка на интерес. Скользнул взглядом и отвернулся к бумагам.

И она в его сторону не смотрела вовсе.

Ничего себе. Она плетёт против него заговор, а он даже ни о чём не догадывается.

Хотя чего я ждал? Что она бросится на него с кинжалом при местных чиновниках? Дворяне так дела не ведут.

И всё же я понял, что ничего толком не знаю про эту женщину. Кто она такая, чем занимается, на какие деньги живёт, откуда у неё связи в банке Розенберга. Всё, что у меня было, это три анонимки, один разговор на лавке у моих ворот да чужое письмо, оброненное банковским приказчиком.

Шредер откашлялся, и я заставил себя вернуться к столу.

– Прошу прощения за задержку, господа, – сказал инспектор, поправляя бумаги. – Итак. Заседание окружной земельной комиссии по делу о наделе номер сорок пять дробь В, именуемом Преславица, объявляю открытым. Присутствуют: наместник округа граф Родерик фон Вальде, представители Земельного Бюро, старшина торговой гильдии Острога‑На‑Выселках, землевладельцы округа, а также держатель означенного надела Юлиан Вернер.

Перо второго чиновника заскрипело по протоколу.

– На повестке дня один вопрос, – продолжал Шредер. – Определение дальнейшей судьбы надела. Позвольте изложить обстоятельства.

Он взял верхний лист и заговорил спокойным голосом, каким читают приговоры и сводки о погоде.

– Надел сорок пять дробь В находится в аренде у господина Вернера с середины лета текущего года. За истекший период с надела в имперские закрома поставлено провизии более, чем с любого другого хозяйства округа. Бюро отмечает, что до последнего времени Преславица считалась образцовым владением фронтира.

Вот это поворот. Я‑то приготовился слушать, как Вернера будут разбирать по косточкам за загубленную землю.

– В настоящее время, – всё так же ровно продолжал Шредер, – земли надела утратили пригодность к возделыванию. Согласно акту, составленному окружным инспектором седьмого числа сего месяца, всходов на полях не зафиксировано, содержание питательных веществ в почве определено как ничтожное, восстановление естественным путём в обозримый срок не прогнозируется.

Он отложил лист и оглядел стол.

– Господа, я обязан сказать следующее. Бюро не находит в действиях держателя надела ни умысла, ни небрежного отношения к земельному участку. Господин Вернер вёл хозяйство усердно, вносил удобрения в положенных нормах и сверх того, нанимал работников, исполнял обязательства в срок. То, что произошло с его землёй, происходит по всей империи. В центральном округе за последние восемь лет из оборота выведено сорок с лишним тысяч десятин, и ни одного из тамошних держателей никто ни в чём не обвинял. Причина явления Бюро неизвестна. Наука пока не даёт ответа.

Вот оно как. Значит, официально земля просто взяла и испортилась. Сама.

Я покосился на Вернера. Тот сидел всё так же, глядя в столешницу, выступающая вена на виске у него дёргалась.

Мне вдруг стало не по себе. Умысла в моих действиях, положим, тоже не было, я поворачивал русло, чтобы спасти дуб, а не чтобы разорить соседа. И Дорн уже дышит катализатору в затылок, так что настоящая причина рано или поздно вскроется. Но сидеть в зале, где твоего соседа официально признают невиновным в том, к чему ты приложил руку, оказалось занятием на редкость необычным.

– Таким образом, – подытожил Шредер, – аренда подлежит расторжению по причине непригодности земель, без взыскания и без порицания держателя. Надел возвращается в казну. Бюро предстоит решить, списать его из реестра пахотных, как поступили с землями центрального округа, либо передать новому держателю. Прошу высказываться.

В зале зашумели.

Первым поднялся Казимир Корн. Кафтан на нём был новый, дорогого сукна, и держался он так, будто ему уже всё пообещали.

– Списывать нельзя, – заявил он. – Четыре сотни десятин, дороги, амбары, усадьба, водопой. Такое добро в реестре оставлять – грех. Я готов принять надел. Средства у меня есть, работники есть, залог внесу хоть завтра.

– И что вы будете на нём выращивать, господин Корн? – негромко спросил гильдмастер.

– Найдём что, – Корн развёл руками. – Земля отдохнёт, известью пройдёмся, навозу подвезём.

– Вы меня внимательно слушали? – поинтересовался Шредер. – Положительного прогноза, что эту землю можно восстановить, нет.

Дальше поднялся кто‑то из мелких землевладельцев с восточных наделов и предложил надел раздробить. Дескать, целиком его никто не поднимет, а по сотне десятин в одни руки будет в самый раз, и каждый со своим куском как‑нибудь управится. Идею подхватили сразу трое, и на минуту зала превратилась в базар, где вслух делили чужие поля: кому ближние к тракту, кому дальние, кому усадьбу с амбарами.

Я слушал и молчал. Дробить Преславицу означало похоронить всю мою затею. Русло, если я его когда‑нибудь проложу, не разрежешь на четыре части по чужим межам.

– Позвольте, – голос графа прозвучал негромко, но гомон стих сразу.

Фон Вальде не встал. Ему и не нужно было.

– Господа, вы обсуждаете, как поделить телегу, которая в гору не едет, – сказал он. – Позвольте наместнику напомнить, зачем эта комиссия собралась. Империя воюет третий год. Военная подать объявлена месяц назад. Столица недоедает, армии не хватает провизии, а мы сидим здесь и решаем, кому достанется четыре сотни десятин, на которых не растёт даже сорняк. Вопрос не в том, кто эту землю получит. Вопрос в том, кто с неё что‑то соберёт.

Он выдержал паузу.

– Я предлагаю рассмотреть кандидатуру землевладельца Войцеха Мейера, надел сорок семь дробь два.

Головы повернулись ко мне. Я поднялся, поклонился комиссии и сел обратно, не сказав ни слова, как и было условлено.

– На каком основании? – Корн даже привстал. – Ваше сиятельство, при всём почтении! Он на фронтире без году неделя, а надел ему подавай сразу с усадьбой?

– Без году неделя, – повторил граф и посмотрел на Корна поверх бокала. – Вот тут вы, господин Корн, оговорились крайне удачно. Господин Шредер, будьте любезны, когда открыт надел сорок четыре дробь В?

Шредер зашуршал бумагами.

– Двадцать шестого числа прошлого месяца, – сказал он.

– Три недели, – кивнул граф. – А надел господина Мейера?

– В прошлом году. Полных четырнадцать месяцев.

– Вот, господа, и вся арифметика, – граф обвёл стол взглядом. – Большинство присутствующих здесь землевладельцев получили наделы этим летом. Господин Мейер приехал сюда, когда на фронтире не было такого количества переселенцев. Принял участок, который Бюро числило безнадёжным, а прежний держатель довёл до полного запустения. За четырнадцать месяцев он поднял его в одиночку и сегодня поставляет провизию по договору с казной исправнее иных старожилов. Я лично проверял его хозяйство.

– Это верно, – подал голос второй чиновник Бюро, тот, что помоложе. – Помидофель, ваше сиятельство? Про него в Остроге легенды ходят.

– И картофель ваш, к слову, у нас в конторе на весь округ обсуждали, – добавил гильдмастер.

Тут в зале началось то, чего я, честно говоря, никак не ожидал.

Меня принялись обсуждать. Вслух. Прямо при мне, будто я не сидел у окна в трёх шагах.

– Я тоже слышал. Клубни, говорят, с кулак.

– С кулак? Мне кум рассказывал, будто у него куст и картошку, и помидоры разом даёт.

– Да брехня.

– Никакая не брехня, я сам видел. Он их графу возами шлёт.

– Господа, – Шредер постучал по столу, но без особого рвения.

– А что господа, – не унимался кто‑то с дальнего конца. – Мы же по делу. Нам надёжный держатель нужен, а не тот, у кого мошна толще. У Вернера тоже мошна была, и что? – он осёкся, покосился на молчащего Вернера и добавил тише: – Прошу прощения.

Вернер поднял голову. Впервые за всё заседание.

Он оглядел стол, всех этих людей, которые ещё не так давно боготворили его, а теперь делили его землю и обсуждали при нём его разорение, и на лице у него проступила такая злая, стянутая гримаса. Зубы он стиснул так, что желваки заходили по скулам. Но не сказал ни слова и снова опустил глаза.

Не завидую. Врагу бы не пожелал сидеть на таком заседании.

– Господа, вернёмся к порядку, – Шредер наконец повысил голос. – Я обязан задать кандидату вопрос. Господин Мейер, вы подали в Бюро заявление о готовности принять надел. Готовы ли вы подтвердить это здесь?

Я поднялся.

– Готов. Со всеми обязательствами: подати, недоимки, продовольственная программа.

– Земли непригодны к возделыванию. Вы это понимаете?

– Понимаю.

– И что вы намерены с ними делать?

Вот он, главный вопрос. Я его ждал.

– Восстанавливать плодородие, господин инспектор. Своими средствами и своими методами. Я не прошу у Бюро ни ссуды, ни отсрочки по своему нынешнему наделу. Прошу только землю и время.

– Сколько времени?

– Один месяц до первого посева.

По зале прокатился смешок. Кто‑то кашлянул в кулак, Корн громко усмехнулся.

– Месяц, – серьёзно задумавшись, повторил Шредер. – Господин Мейер, восстановление истощённых земель занимает от пяти до восьми лет при самом благоприятном раскладе. Это данные Общества естествознания.

– У Общества естествознания есть и другие сведения, – ответил я. – Магистр Дорн составил протокол на моём наделе шесть дней назад. Копия приложена к моему заявлению. Если Бюро сочтёт нужным, магистра можно вызвать, он сейчас в Преславице.

Шредер молча перебрал бумаги, вытянул нужный лист и пробежал глазами. Брови у него поползли вверх. Он перечитал ещё раз, потом передал лист гильдмастеру.

– Это… – начал он и осёкся. – Господа, воздержусь от оглашения цифр до внесения культуры в реестр. Скажу так. Если протокол верен, вопрос о продовольственных обязательствах господина Мейера можно считать закрытым на годы вперёд.

В зале зашумели с новой силой, уже совсем иначе. Гильдмастер разглядывал лист, шевеля губами и загибая пальцы. Корн вытянул шею, пытаясь заглянуть через плечо соседа.

– Итак, – Шредер положил ладонь на стол. – Прошу высказаться по существу. Кто за передачу надела землевладельцу Мейеру целиком?

Руки поднялись почти сразу. Гильдмастер. Оба чиновника Бюро. Бреннер, поднявший ладонь так резко, будто отдавал честь. Четверо землевладельцев с ближних наделов. Ещё двое помедлили, переглянулись и тоже подняли.

Корн сидел, скрестив руки.

И вот тут по столу проехал негромкий, спокойный женский голос.

– Господин инспектор, прежде чем комиссия примет решение, я обязана внести уточнение.

Изабелль Грейфам поднялась.

– Прошу простить, но я вас не знаю, – Шредер нахмурился. – В каком качестве вы присутствуете на заседании? В списке приглашённых…

По залу невольно пробежался смешок. Даже граф, до этого не обращавший внимания на женщину, которая плетёт против него заговоры, улыбнулся во весь рот.

– В списке я значусь, господин Шредер. Последней строкой. – Она раскрыла папку и подала бумагу ближайшему чиновнику. – Полномочный представитель банкирского дома Розенберга по делам фронтира. Доверенность заверена в столичной конторе, печать банка на обороте.

Чиновник глянул на бумагу, кивнул Шредеру и передал дальше. Смех в зале внезапно прекратился.

Я сидел и думал, что будет дальше.

Полномочный представитель банка… Не просто заказчица, что через Штоля пыталась отжать мою землю чужими руками, а лицо банка на фронтире. Вот откуда у неё бумаги о моей закладной, вот почему письмо Штолю писала её рука. Всё это время она не подговаривала банк. Она была одним из его представителей.

Розенберг, если он ещё жив, сидит в столице и в глаза не видел ни фронтира, ни Преславицы. Такие дома всегда ведут дела через доверенных лиц. И доверенное лицо с дворянским гербом на карете открывает куда больше дверей, чем любой Штоль.

– Слушаю вас, – сухо сказал Шредер.

– Благодарю. – Изабелль сложила руки перед собой. – Комиссия рассматривает кандидатуру, обременённую непогашенным долгом. Банкирский дом Розенберга держит закладную на имущество землевладельца Мейера. Сумма первоначального обязательства составляла две тысячи четыреста восемьдесят зиллингов. Внесено семьсот. Остаток, с учётом процента, превышает тысячу восемьсот.

Она сделала паузу, оценив реакцию присутствующих.

– Кроме того, по сведениям дома, на господине Мейере лежит вексель торговой компании «Бауэр и сыновья» на полторы тысячи зиллингов, выданный под будущий урожай и обеспеченный товаром в закладе. – Она посмотрела на Шредера. – Итого свыше трёх тысяч трёхсот зиллингов при отсутствии свободных средств. Господин инспектор, комиссия предлагает передать человеку в таком положении надел, влекущий подати с четырёхсот десятин. Дом Розенберга полагает своим долгом обратить на это внимание Бюро.

Красиво сработано, ничего не скажешь. Ни одного слова лжи и ни единого выпада лично против меня. Только сухие факты.

Я поднялся, чтобы ответить, но меня опередили.

– Сударыня, – гильдмастер отложил лист Дорна и повернулся к ней всем корпусом. – Дозвольте старику спросить. У кого из сидящих за этим столом сейчас нет долгов?

Изабелль слегка склонила голову, ожидая продолжения.

– Вот и я о том, – продолжал гильдмастер. – У меня в гильдии восемнадцать домов. Шестнадцать сидят в векселях по уши, потому что война, подати увеличили, новых поставок железа нет, а хлеб скоро будет дороже золота. Господин Корн вон, при всём уважении, третьего дня в моей конторе ссуду просил под залог леса. Было?

Корн побагровел и промолчал.

– Долг долгу рознь, – гильдмастер поднял палец. – Одно дело, когда человек занял и прогулял. Другое, когда занял и пустил в дело. Господин Мейер, за что взят вексель Бауэра?

– За три обоза инструментов, – ответил я. – Плуги, бороны, косы, топоры. Всё лежит у меня в амбаре.

– Слышите? – гильдмастер обвёл стол. – Человек взял в долг железо, и взял, заметьте, у Бауэра, которого Вернер оставил с тремя обозами на дороге. Отто мне на прошлой неделе руку жал и говорил, что Мейер его от разорения спас.

Наступила пауза.

– Позвольте и мне, – граф поставил бокал. – Сударыня, ваша забота о надёжном землевладельце для округи делает вам честь. Однако решает здесь не банкирский дом, а Бюро и наместник округа. Если дом Розенберга опасается за свои деньги, я готов дать личное поручительство по остатку закладной господина Мейера. Этого будет довольно?

Вот тут я едва не выдал себя.

Поручительство графа. Красивый жест на публику и удавка мне на шею одновременно. С этой минуты я должен буду уже не банку, а лично наместнику округа, и он это прекрасно понимал, когда открывал рот.

Изабелль медленно повернула голову и впервые за всё заседание посмотрела прямо на графа.

Некоторое время они глядели друг на друга через стол.

– В этом нет необходимости, ваше сиятельство, – сказала она наконец. – Дом Розенберга не сомневается в платёжеспособности господина Мейера. Дом лишь исполняет обязанность уведомить комиссию о состоянии дел. Уведомление внесено. Настаивать я не намерена.

Она села.

Шредер кашлянул, разгоняя тишину.

– Возражение принято к сведению и занесено в протокол. Господа, перейдём к голосованию. Кто за передачу надела сорок пять дробь В землевладельцу Войцеху Мейеру в полном составе, со всеми строениями и угодьями?

На этот раз поднялись все руки, кроме одной.

– Против?

Корн поднял ладонь, поглядел по сторонам, увидел, что он единственный, и опустил её обратно.

– Единогласно, – сказал Шредер и повернулся к писарю. – Заносите. Надел номер сорок пять дробь В, именуемый Преславица, передаётся в аренду землевладельцу Войцеху Мейеру со дня подписания, со всеми обязательствами по продовольственной программе и податями с полной площади. Испытательный срок до конца текущего сезона. Господин Мейер, прошу подойти для подписания.

Я шёл к столу, и в голове у меня было пусто и звонко.

Четыреста десятин. Усадьба Гулоса. Амбары, дороги, торговые лавки. Всё то, о чём я думал бессонными ночами, сейчас ложилось на лист бумаги под мою подпись.

Перо оказалось тяжёлым. Я расписался, писарь капнул сургуча, и я придавил его печаткой землевладельца, той самой, с колоском.

– Поздравляю, – с искренним уважением заявил Шредер и первым протянул руку.

Бреннер сгрёб меня в охапку так, что рёбра хрустнули. Гильдмастер долго тряс мою ладонь и приговаривал, что зайдёт к нам с интересным предложением. Даже Корн подошёл, кисло улыбнулся и сказал, что удачи мне понадобится вагон и маленькая тележка.

Юлиан Вернер поднялся, аккуратно задвинул стул и вышел из залы, ни на кого не взглянув.

Изабелль Грейфам вышла следом, сразу за ним, и её сухонький банковский спутник заторопился в дверях, догоняя.

Я стоял с бумагой в руках, принимал поздравления, кивал и улыбался, а сам смотрел им вслед и думал совсем о другом.

Отступила слишком легко. Женщина, которая через банк едва не отняла у меня участок, приехала на комиссию с доверенностью и выложила выверенный до зиллинга расчёт, а потом сдала назад с первого же возражения гильдейского старшины.

Не сходится.

Домой я вернулся затемно, и двор встретил меня факелами. Радован уже всё знал, потому что весть из Острога долетела раньше меня, и теперь носился между кострами, размахивая руками. Работники бросили ужин, обступили меня, кричали, хлопали по спине. Мать вышла на крыльцо и молча «перекрестила» меня издалека. Беатрис смотрела от сарая, скрестив руки, и уголки губ у неё чуть подрагивали.

Что тут началось, описывать не берусь.

Я вырвался из этого гвалта только через час, ушёл за амбар и присел на бревно, чтобы просто отдышаться. И вот тогда меня накрыло по‑настоящему.

Четыреста десятин мёртвой земли. Месяц срока. Подати, которые начнут капать с завтрашнего дня. Четыре сотни человек, которых нужно кормить с послезавтра. И полное отсутствие понимания, как я всё это подниму, потому что «Формирование русла» требует якоря, а якоря у меня нет.

Я закрыл глаза и позвал систему.

/Зафиксировано: принятие в держание надела № 45‑В. Площадь: 412 десятин./

/Статус почвы: уровень живки – 0%. Каналы притока: сохранены, но перекрыты./

/Внимание: обнаружен объект на территории надела./

Я нахмурился. Какой ещё объект?

/Уточнение: сосредоточение живки высшего порядка. Тип: не определён./

/Местоположение: подземный уровень, под усадьбой прежнего держателя./

/Примечание: соответствует требованиям к якорю./

Я медленно поднялся с бревна.

Под усадьбой Гулоса. Всё это время оно лежало у них прямо под ногами.