Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 69 страниц)

Глава 20

Я стоял по щиколотку в холодной воде и смотрел через «Взор Фермера» на первородных кровососов, пробуждающихся от долгого сна, и понимал, что времени у меня не осталось совсем. Из каждой треснувшей капсулы пробивался вверх чёрный хоботок. Где‑то уже разворачивались сложенные крылья, и до меня долетал тот самый низкий тяжёлый звон, от которого закладывало уши.

/Активных особей в радиусе 200 метров: 90… 110… подсчёт продолжается./

Я провёл языком по пересохшим губам. Живки во мне почти не осталось, на одно гнездо ушло всё подчистую. А этих гнёзд подо мной было не меньше десятка, и каждое уже зашевелилось. Если я сейчас начну запечатывать второе, то выжму на нём одном всю живку до капли и свалюсь прямо тут, под открытым небом, в окружении сотни просыпающихся кровососов.

Моё замешательство продлилось недолго. Я опустил взгляд на то место, где только что запечатал первое гнездо, и в голове мелькнула авантюрная мысль.

Я ведь потратил эту живку на барьер, направил её в торф и свил плотную сдерживающую оболочку вокруг гнезда. Сквозь неё кровососам не пробиться, потому что живка для них всё равно что отрава. Природный отпугиватель, репеллент, как назвали бы такое в моём прежнем мире. А что будет, если я сожму их этой сеткой, ужму оболочку в объёме?

Времени на размышления не было, поэтому я снова перехватил лопату над первым гнездом и мысленно обратился к системе.

/Навык «Жатва Живки»: доступно переключение режимов./

/«Насыщение»: передача живки в грунт. «Извлечение»: возврат живки из насыщенного грунта./

Вот оно. Я мог не просто запирать кровососов в живковой оболочке. У меня была возможность зажать целую группу тварей, ужать оболочку в объёме, раздавить их, а потом забрать живку обратно.

Над первым гнездом я сменил режим на «Насыщение» и направил ещё немного живки. Зелёную клетку я сводил всё туже, стягивал её к центру. Оболочка начала сдавливать капсулы с первородными кровососами, сжалась, как мокрая тряпка в кулаке, и я почувствовал, как там, на четырёхметровой глубине, что‑то глухо хрустнуло. Шевеление в гнезде разом стихло.

/Скопление подавлено. Биологическая активность: 0./

У третьего гнезда десяток тварей успел выбраться из капсул и полез вверх, к самой корке. Я перекинул часть живки на горстку беглецов и захлестнул их отдельной оболочкой прямо там, на полпути к поверхности.

Твари забились, как рыба в неводе. Они рвались вверх, дёргались из стороны в сторону, и каждый рывок отдавался болью в плечах. Я вцепился в лопату, стиснул зубы и потянул на себя, сдавливая оболочку. Эта горстка успела очнуться по‑настоящему, и справиться с ней оказалось куда тяжелее. По подбородку у меня потекла слюна, и я её не утирал. Руки ходили ходуном, в глазах темнело от натуги, но я давил из последних сил, пока оболочка не стянулась в тугой ком величиной с голову.

Я услышал знакомый хруст. Рывки разом стихли, и твари обмякли в оболочке все до единой. Я перевёл дух, потянул живку обратно в тело, и сил едва хватило, чтобы переползти к следующему гнезду. Наверх отсюда не ушёл никто.

Времени было в обрез. Стоило мне разглядеть через «Взор Фермера», что кровососы поднимаются к поверхности, я набрасывал на них оболочку и душил прямо в паре метров от себя. Возни прибавилось, живки на эти перехваты уходило больше, и к седьмому гнезду я еле ворочал руками. Всё далось бы куда легче, останься эти твари в своих капсулах в спячке. Но Бреннер с рабочими крепко мне всё усложнили.

К десятому гнезду я почти ничего вокруг не видел. Свет сузился до узкого пятна перед лицом, руки тряслись, а живку я гонял уже на одном упрямстве. Система отсчитывала подавленные скопления сухими строчками, и только они и держали меня в сознании.

/Скопление подавлено. Биологическая активность: 0./

/Очаги пробуждения в зоне: 11 из 12 нейтрализованы./

Оставалось последнее крупное гнездо. Я дополз до него на четвереньках, воткнул лопату в торф над скоплением и в последний раз переключил навык на «Насыщение». Тёмное пятно подо мной было большим, тварей в нём набилось гуще, чем во всех прочих. Я погнал в него живку и начал свивать оболочку.

И в этот самый миг, на грани обморока, система выдала мне предупреждение.

/ВНИМАНИЕ. Биологическая угроза. Дистанция: 4 метра. Объект насыщен. Зафиксирован свежий приём пищи./

Свежий приём пищи. Значит, эта тварь уже кого‑то достала. Видимо, она и сгубила тех солдат Бреннера, которых недосчитались. Странно только, что сытая тварь рвётся ко мне. Может, чует во мне угрозу своим сородичам?

Я скосил глаза, не поворачивая головы. Кровосос сидел на коряге в четырёх метрах, раздутый, с тёмным набрякшим брюхом. Хоботок он держал нацеленным в мою сторону и водил им вверх и вниз, словно примеривался.

Передо мной встал тяжёлый выбор. Брошу оболочку на полпути, и всё гнездо проснётся разом, плотно набитая орава полезет наверх. Схвачусь с раздутой тварью, и выйдет то же самое. А удержу оболочку, и подставлю кровососу горло.

Решился я мгновенно. Лучше я погибну, но утяну за собой всё гнездо, чем стану возиться с одной‑единственной тварью.

Тварь оторвалась от коряги, и я уже приготовился ощутить на себе, каково это, когда из тебя выпивают всю кровь за сорок секунд. Но в этот миг от кромки леса донёсся хриплый рёв.

– Вон она! Бей гадину!

Густав Бреннер вывалился из подлеска впереди своих солдат, размахивая саблей. Я насчитал за ним с полдесятка человек, кто с клинком, кто с топором, а двое с арбалетами.

Кровосос вильнул в воздухе, разом потеряв ко мне интерес, и развернулся к добыче пошумнее. Дальше я ловил происходящее урывками, краем глаза, потому что отвлечься мне было нельзя.

Солдаты налетели на тварь всем скопом. Звенела сталь о хитин, кто‑то ругался в голос, кто‑то коротко вскрикнул. Я услышал сухой треск и краем зрения поймал, как один из бойцов отшатнулся с обломком сабли в руке. Клинок переломился у самой рукояти, наскочив на панцирь, и боец застыл, тупо глядя на бесполезный огрызок стали. У второго раскололось лезвие топора и со звоном отлетело в жижу.

Хитин держал удары железа так же, как держал моё лезвие там, у дуба. На моих глазах тварь металась между людьми, доставала то одного, то другого боковыми ногами, и от каждого тычка взрослый мужик отлетал на пару шагов в сторону.

– По крыльям бейте, по крыльям! – рычал Бреннер, а сам рубил наотмашь.

Долговязый стрелок изловчился и всадил твари арбалетный болт под крыло. Раздался влажный хруст, крыло перестало двигаться, и кровосос плюхнулся в болотную жижу. Солдаты навалились сверху, не давая ему подняться. В куче тел замелькали обломки клинков. Тварь билась под ними, выгибалась, расшвыривала людей, но в воздух подняться уже не могла.

Наконец я свил последнюю оболочку для тварей в гнезде и сжал её.

/Скопление подавлено. Биологическая активность: 0./

/Очаги пробуждения в зоне: 12 из 12 нейтрализованы./

Я вытянул из спрессованного торфа последние крохи живки и завалился на бок, но тут же заставил себя подняться. Дело ещё не кончилось.

Лопата так и торчала там, где я её бросил. Я подобрал её, перехватил поудобнее и побрёл к свалке, где солдаты Бреннера всё ещё возились с кровососом.

– Расступись! – приказал я.

Бреннер услышал и повторил мой приказ своим людям. Солдаты подались в стороны, и тварь, прижатая к земле, задёргалась с новой силой, чуя свободу.

Я накопил живку в черенке и ударил сверху вниз, точно туда, где хитин на голове сходился едва заметным швом. Лезвие вошло, как горячий нож в масло, и прорубило панцирь насквозь. Солдатская сталь ломалась об этот хитин, а напитанная живкой лопата прошла его, словно гнилую доску. Тварь дёрнулась подо мной, выгнулась и обмякла. Ноги ещё подёргивались вразнобой несколько секунд, потом затихли и они.

Я выдернул лопату и оперся на неё, чтобы не упасть. Вокруг стояла тишина, и нарушало её только тяжёлое дыхание семерых перепуганных солдат.

Бреннер подошёл ко мне и убрал саблю в ножны. Лицо у него было хмурым. Он перевёл взгляд с убитой твари на меня, потом обвёл глазами обломки клинков, торчащие из жижи.

– Это та самая тварь? – насупившись, спросил он. – Что Юзефа высушила?

– Вполне возможно, – отдышавшись, ответил я. – Она и ещё кого‑то успела достать. Брюхо вон какое набитое.

Бреннер цокнул языком от досады и оглянулся на болото. Двое его людей стояли поодаль, у самой кромки, над чем‑то, что лежало в траве лицом вверх. Один стянул шапку. Я не стал подходить и приглядываться, мне и так хватило их сгорбленных спин, чтобы всё понять. В дозоре стоял этот солдат, пока остальные спали в лагере.

Объяснять старому вояке, что я полночи боролся с огромным выводком комаров на глубине, смысла не было. Про систему и живку Бреннеру знать было незачем. Расскажи я правду, и завтра вся Преславица станет коситься на меня так же, как косится на мать Руфь.

– Я выследил эту дрянь ещё с того дуба, – сказал я. – Знал, что полезет за добычей. Пришёл сюда, чтобы выманить её на себя и прикончить. Как видишь, всё пошло не совсем по плану.

Часть правды, часть выдумки. Бреннеру хватило и этого.

– Один, с лопатой, на этакое чудовище, – он покачал головой и сплюнул под ноги. – Кабы не ты, она бы ещё с десяток моих перетаскала, прежде чем мы её достали. Спасибо, Войцех. Только что делать с теми, что сидят на глубине? Придумал уже?

Он помолчал, глядя на тушу, потом протянул мне широкую ладонь. Я её пожал. За этим рукопожатием стояло больше, чем за иной грамотой с сургучной печатью. Военный человек цену словам знает плохо, а цену делу понимает с первого взгляда. Я полез в эту трясину ради его людей, и это он запомнит.

– Болото теперь чистое, – ответил я. – Твои люди могут копать дальше. Я говорил тут с одной старухой, из местных. Она сказала, что на этом болоте больше двух‑трёх таких тварей отродясь не водилось. Прочих ещё в стародавние времена перебили. Перестраховался я, выходит.

Бреннер посмотрел на меня долгим взглядом. Я ему соврал, потому что не мог рассказать про систему и про власть над живкой.

– С меня причитается, – буркнул он наконец. – Лучше перестраховаться, чем нарваться на крупные неприятности. Так ведь?

– Причитается, – согласился я. – И я скажу чем. Тот рыхлый торф, что сверху лежит и плохо у тебя горит. Отдавай его мне. Весь, сколько снимешь, прежде чем доберёшься до своего хорошего пласта.

Бреннер уставился на меня так, словно я попросил у него мешок навоза в подарок да ещё спасибо сказал.

– Верхний? – переспросил он. – Да на кой он тебе сдался?

– А мне он и нужен такой, негодный, – я пожал плечами. – Буду из него подкормку для земли делать. Для печи он дрянь, спору нет. А для огорода в самый раз. Перепреет, перемешаю с навозом, землю им сдобрю.

Бреннер потёр подбородок, переваривая. С одной стороны, чудак‑сосед выпрашивал то, что он и так каждый день выкидывал. С другой, отдавать даром было боязно.

– И много тебе этой дряни надо? – осторожно спросил он.

– Весь, сколько снимешь, – ответил я. – Прежде чем дойдёшь до нужного на продажу пласта, верхний‑то всё равно вон выбрасываешь. Вот его мне и вози.

Объяснять подробнее я не стал. Бреннер всё равно видел в этом торфе одно негодное сырьё, что плохо держит огонь. О том, что верхний слой пропитан живкой насквозь, что это та самая сила, которой древние запечатали болото, ему знать было ни к чему. Для меня же эта рыхлая верхушка стоила дороже любого золота на фронтире.

– Чудно́, конечно, – хмыкнул старый вояка.

Платить мне за спасённых людей звонкой монетой ему было жалко, а сбагрить бесполезную верхушку оказалось проще пареной репы.

– Ну да забирай всё, что на продажу не годится.

– Договорились, – кивнул я.

Так я задаром разжился сырьём, которому на всём фронтире не было цены. А Бреннер при этом остался уверен, что ловко от меня откупился за подмогу. Союз наш после этого дня стал только крепче. Землевладелец‑вояка понял, что в беде я его не бросил, и для военного человека это значило больше любой бумаги.

Домой я вернулся под утро и рухнул спать, не раздеваясь.

Разбудили меня солнечные лучи уже ближе к обеду. Тело ломило так, будто меня ночью охаживали палками, но живка во мне за ночь восстановилась, и голова работала ясно. Первым делом я вышел во двор, к настилу.

Мешки рыхлого торфа, что я оставил подсыхать, лежали на сколоченных козлах со вчерашнего дня. Зелёные прожилки проступали в нём теперь так густо, что мне даже не понадобился «Взор Фермера», чтобы их разглядеть. Я всё же мысленно обратился к системе и присмотрелся.

/Объект: торф болотный, верхний пласт./

/Насыщенность живкой: 180%./

/Состояние: переувлажнён. Требуется просушка до второй стадии./

Сто восемьдесят. Я присвистнул. В обычной земле моего участка живки от силы набиралось процентов девяносто.

Просто сунуть мокрый торф под растения толку бы не дало, это я уже знал. Сырьё надо было довести. У торфа, как у теста, имелись свои стадии, и перескочить их одним махом не выходило. Сперва из него уходит свободная влага, потом он густеет до вязкой каши, а под конец рассыпается сухой ломкой крошкой. На каждой стадии живка ведёт себя по‑своему, и поймать её надо было в нужный миг, пока большая часть не выветрилась с водой.

Возни вышло до самого вечера. Я раскладывал торф на настиле тонким слоем, переворачивал деревянной лопаткой, давал ветру вытянуть лишнюю воду, потом сгребал в кучу и мял руками, следя, как живка перетекает под пальцами. Передержу торф на солнце, и зелёные нити начинают тускнеть, выветриваться вместе с влагой. Соберу сырым, и живка остаётся намертво запертой в воде, растению её оттуда не достать. Я ловил ту узкую середину, когда масса уже не текла между пальцев, но ещё хранила в себе тепло, и всякий раз сверялся со «Взором Фермера».

Радован покрутился рядом, поглядел, как я нянчусь с торфом, будто с малым дитём, и наморщил лоб.

– Войцех, – осторожно начал он, – ты на это весь день убил. А доброе удобрение вон, в сарае готовое стоит, целый мешок изумрудного катализатора. Сыпанул щепоть, и порядок. К чему тебе эта возня?

– К тому, что так выйдет куда дешевле, – ответил я, не отрываясь от работы. – Мешка катализатора мне до зимы хватит, а этого торфа у меня под боком на сто лет вперёд. Считать умеешь? Вот и прикинь выгоду.

К вечеру торф дошёл до нужной стадии. Из вязкой склизкой массы он превратился в тёмную крошку, плотную и рассыпчатую. Зелёные прожилки никуда не делись, теперь они пронизывали каждый комок ровной сеткой. Я набрал горсть, растёр её в ладони и почувствовал, как покалывает кожу, словно я сунул руку в крапиву.

Дальше я смешал крошку с перепревшим навозом из своей компостной ямы и горстью золы, как сделал бы с любой подкормкой, и мысленно обратился к системе, чтобы она оценила, что у меня вышло. Я ждал чего‑то вроде «удобрение, ранг обычный» и готовился, что с первого раза получится слабовато.

Система молчала дольше обычного. А потом перед глазами медленно всплыла строка.

/Анализ завершён. Создано удобрение неустановленного образца./

/Основа: законсервированная живка возрастом свыше 5000 лет./

/Свойство превышает имперский эталон. Классификация невозможна./

Я перечитал последнюю строку дважды и медленно опустил горсть тёмной крошки обратно на настил.

Это была не просто подкормка для огорода. Та самая сила, что пять тысяч лет держала чудовищ в спячке, никуда из торфа не делась. Я растёр её сейчас между пальцев. И система, повидавшая имперские удобрения четырёх поколений, впервые на моей памяти не нашла слов, чтобы назвать то, что я держу в руках.

Я стоял посреди двора и смотрел на горсть чёрной крошки с зелёными жилами. Где‑то на краю мысли у меня шевельнулось то самое неопознанное семечко, что дожидалось меня под дубом в насыщенной живкой земле. Тогда система не сумела опознать его, не справилась и сейчас. Два неведомых ей чуда, и оба завязаны на одну и ту же древнюю силу.

Я ещё не знал, что именно держу в ладони. Но нутром старого фермера чуял, что наткнулся на что‑то такое, рядом с чем имперский изумрудный порошок годится разве что грядки присыпать.

Пора было опробовать мою версию катализатора на ростке помидофеля. Не терпелось узнать, чем моё удобрение окажется лучше хвалёного имперского порошка.

Глава 21

Куст помидофеля стоял в дальнем углу участка, подвязанный к ровной палке. Я присел рядом с ним на корточки, зачерпнул из мешочка горсть торфяной крошки с зелёными прожилками и рассыпал её под корень. Потом полил тёплой водой из ведёрка и мысленно обратился к системе, чтобы активировать «Взор Фермера».

Поначалу не было ничего. А потом куст дрогнул и начал расти прямо на глазах.

Желтизна у основания стебля поползла вверх и в скором времени исчезла, сменившись здоровым зелёным оттенком. Обвисшие листья потянулись к солнцу, расправились, налились соком. Я смотрел, как стебель утолщается за считаные секунды, как новые завязи набухают, и не верил собственным глазам.

Изумрудный катализатор ускорял рост растения так же быстро, я это видел много раз. Однако из‑за имперского порошка всё уходило в ботву и в толщину стебля. Поэтому помидоры приходилось то и дело подвязывать и пасынковать, иначе будущие плоды получились бы мелкими.

Этот куст рос иначе. Он рос правильно. Стебель тянулся ровно вверх, боковые побеги ложились так, словно кто‑то заранее задал кусту единственно верный рост. Будто вместе с удобрением я отдал ему чёткий приказ, как ему нужно расти, и он этот приказ послушно исполнял.

Может, дело было в моей живке? Я ведь отдал часть своей жизненной эссенции, чтобы получить это удобрение. Изумрудный катализатор, сколько я его ни сыпал, такого никогда не делал. Мне приходилось на каждом этапе поправлять рост растения, обрезать лишние побеги, подвязывать стебель, а сейчас в этом даже не было нужды. Интересно, почему?

Я перевёл «Взор Фермера» с куста на почву под ним и замер.

/Объект : грунт под культурой./

/Насыщенность живкой : 91%. Изменение за время вегетации: −1%./

Минус один процент. Я прочитал эту строчку дважды. Когда я удобрял растения изумрудным катализатором, почва после него теряла очень много живки, падала до десяти‑пятнадцати процентов. Имперский порошок вытягивал из земли всё подчистую, и я всегда считал это честной платой. Хочешь быстрый урожай, плати плодородием, а точнее, насыщением живкой.

А этот куст вымахал в полную силу, налился крупными плодами и забрал из земли всего один процент.

Я сидел на корточках и пытался уложить увиденное в голове. Удобрение из торфа кормило растение, но почти не трогало почву. Откуда тогда оно брало живку на весь этот буйный рост? Ответ напрашивался один. Живку оно несло в себе само, ту самую, законсервированную в болотном торфе пять тысяч лет. Растение поглощало её прямо из удобрения. Почва оставалась нетронутой.

– Войцех! Ты чего там в углу засел?

Я обернулся. От дома ко мне бежала Элиза, придерживая подол, и русые косы прыгали у неё за спиной. Сестрёнка прижилась у меня быстро, носилась по участку, как хозяйка.

– Иди сюда, – позвал я. – Глянь, что у нас выросло.

Элиза подбежала, остановилась рядом и охнула.

На кусте, который ещё четверть часа назад выглядел ростком‑доходягой, висели помидоры. Крупные, тёмно‑красные, каждый размером с большой мужской кулак. Бычье сердце, точь‑в‑точь как я и задумывал, когда только брался за прививку. Я насчитал больше двадцати штук на одном кусте.

– Я никогда не видела таких крупных помидоров! – Элиза недоверчиво потрогала ближний плод. – Это же ведь помидоры? Или яблоки такие?

– Это сорт помидоров такой, – поправил я. – Тащи ящик из сарая. Снимать будем.

Она умчалась и через минуту приволокла дощатый ящик, и мы вдвоём принялись обрывать помидоры. Они ложились в ящик плотными рядами, тяжёлые, налитые, и скоро дно скрылось под ними целиком. Один помидор случайно лопнул у меня в пальцах, сок брызнул мне в глаз. Раз уж его продать не получится, то можно и съесть.

Я разломил его на две половинки, поделившись с сестрой. Элиза тут же отправила свою в рот и зажмурилась от удовольствия. Вкус и впрямь был насыщенным, сладким, почти сахарным, с едва уловимой кислинкой.

У нас получился полный ящик примерно на двадцать килограммов. И это всего лишь с одного куста.

А ведь ещё был урожай под землёй.

Я обхватил голый стебель у самого корня, упёрся ногами и потянул. Куст вышел из земли тяжело, с сочным треском рвущихся корней, и я едва не сел на землю от неожиданности. Под корнем висели клубни, крупные картофелины в две ладони каждая, облепленные чёрной землёй, тяжёлые настолько, что весь корневой ком я поднял с трудом.

– Картошка? – Элиза вытаращила глаза. – На помидорном кусте росла картошка? Как такое возможно?

Она присела рядом, обеими руками ухватила самый крупный клубень и завозилась, очищая его от грязи. На перепачканном землёй лице сестры застыло такое изумление, что я не выдержал и улыбнулся.

– Они из одного семейства, паслёновые, – ответил я. – Я сделал это с помощью прививки. Так растения тоже умеют размножать.

– То есть это не из семечка выросло? – округлив глаза, спросила сестра.

– Нет, для прививки нужны два разных растения, но в определённой степени родственных, как помидор и картофель.

– А когда новую прививку будешь делать, мне покажешь?

– Конечно.

Тем временем в голове у меня крутилась системная строка, которую я получил несколько дней назад, когда только решился на эту прививку. Тогда система мне ясно дала понять, что двойного урожая не выйдет. Растению хватит живки только на одну доминанту. Направишь живку в помидоры, и картошка под землёй останется с горошину. Погонишь её в клубни, и наверху вызреют зелёные ядовитые шарики. Получить и то и другое было невозможно.

Только вот сейчас я держал в руках и полный ящик спелых помидоров, и клубни с кулак. Как такое возможно, до меня дошло не сразу. Я сел прямо на грядку, положил корневой ком на колени и стал соображать.

Конфликт распределения ресурсов. Вот как тогда выразилась система. Растению не хватало живки на оба конца, и оно было вынуждено выбирать, куда её гнать, вверх или вниз. Изумрудный катализатор эту нехватку только усугублял. Он подстёгивал рост и одновременно высасывал живку из почвы, отчего помидофель всё равно сидел на голодном пайке.

А моё торфяное удобрение нехватку убрало. Оно вливало в куст столько живки, сколько тому требовалось, и при этом не забирало жизненную эссенцию из земли. Растению больше не нужно было выбирать. Хватало и на плод, и на клубень. Конфликта не стало, потому что удобрение удовлетворяло все потребности куста разом.

После такого открытия у меня даже пропало всякое желание возвращаться к изумрудному катализатору. Подвой снизу, привой сверху, удобрение из торфа в лунку. И с каждого такого куста я сниму два урожая разом, картошку и помидоры, ничего при этом не теряя.

/Анализ удобрения подтверждён. Расход живки грунта при подкормке: минимальный./

/Зафиксировано снятие конфликта распределения ресурсов у культуры «Помидофель»./

Элиза дёргала меня за рукав и о чём‑то спрашивала, а я кивал невпопад и смотрел на чёрную крошку, прилипшую к ладони. Неужели…

Изумрудный катализатор выжигал землю досуха. Имперский порошок четвёртого поколения, гордость столичных алхимиков, тот, что рассыпали по всему Столичному округу как идеальное средство для быстрого роста. Я держал в руках мешок этого добра и сам видел, во что он превращает почву. Только вот мой участок стоял рядом с важным узлом живки, который насыщал всю округу.

А ведь катализатор сыпали на земли годами. По всему Столичному округу, на каждом наделе, из урожая в урожай гнались за быстрым зерном и не считали, сколько живки ушло из земли навсегда.

Я почти не сомневался, что причина голода была именно в этом. Вот отчего там ничего не родило, землю просто сожгли изумрудным катализатором. В народе виноватым звали то наказание Богов, то отголосок давней войны на южных рубежах, то порчу, наведённую на имперские земли врагами. Все искали виноватого где‑то далеко, за горизонтом, и никто не смотрел себе под ноги.

Я будто наяву увидел, как где‑то срубили главный узел живки под пашню или под дорогу, лишили землю донора, а сверху год за годом поливали катализатором, который добивал остатки. Никакого проклятия. Просто люди сами истощили свою землю до песка, не понимая, что творят, да ещё и хвалили имперских алхимиков за чудо‑порошок.

Я ещё не знал наверняка. Догадка есть догадка. Но руки у меня чесались бросить всё, доехать до Столичного округа и самому пройтись «Взором Фермера» по тамошним пашням. Если живка там упала до околонулевых значений, а главный узел и впрямь срублен, то мои подозрения превратятся в уверенность.

С этой мыслью я и взялся за последнее на сегодня дело. Хотелось испробовать новое удобрение на семечке, которое я прикопал у дуба несколько дней назад.

Я зашёл в дом за Радованом. Помощник, как обычно, сидел над бумагами.

– Не хочешь немного прогуляться? – спросил я.

– Прогуляться? – удивлённо переспросил он. – Войцех, мне тут ещё столько бумажек оформлять…

– Если точнее, я собрался полить то семечко, что недавно посадил.

– К дубу я идти не хочу, – насупившись, ответил Радован. – У меня до сих пор от того места мороз по коже.

– Хватит дуться. Ты единственный на участке, кто хорошо знает, как работает изумрудный катализатор, так что без тебя мне никак.

Радован понял, что выбора у него нет. Он нехотя поднялся со стула и вышел со мной из дома. Воды мы набрали каждый по два ведра и зашагали в сторону леса.

Вскоре мы добрались до узла живки. Радован нервно оглядывался и косился под ноги, словно ждал, что земля вот‑вот разверзнётся у него под сапогами.

– Давай, – я опустился на колени над прикопанным семечком. – Лей понемногу, я скажу, когда хватит.

Помощник принялся лить воду, а я разминал в ней торфяную крошку, размешивал её ладонью в кашицу и осторожно вдавливал пальцем эту жижу в землю над семечком. Глаз я не отрывал, чувствуя через «Взор Фермера», как живка из удобрения просачивается вниз, к спящему зерну.

И оно отозвалось.

Земля над семенем вспучилась, и из неё проклюнулся бледный росток. Вскоре он развернул первую пару листьев, потянулся вверх, и я отдёрнул руки, чтобы не добавить лишнего. Росток рос медленно, ничуть не похоже на буйный помидофель. Неопознанное семечко тянуло в себя живку из удобрения неспешными, упрямыми глотками. Радован выронил ведро, и оно с грохотом покатилось по корням дуба, выползшим на поверхность. Помощник попятился, осеняя себя знаком от нечистой силы, и губы у него зашевелились в торопливой молитве.

– Войцех, мне это место не нравится, – выдавил он севшим голосом. – Ты видел, как земля над ростком зашевелилась?

– Сядь и не мельтеши, – буркнул я. – Лучше за вторым ведром сходи.

Радован сходил, хотя и поглядывал на росток, как на гадюку.

/Пробуждение неопознанной культуры./

/Источник роста:  удобрение на основе законсервированной живки. Иные стимуляторы отторгаются./

Иные стимуляторы отторгаются. Я усмехнулся про себя. Сунул бы я под это семя имперский катализатор, и оно бы погибло, так и не начав расти. Растению требовалась чистая живка, какую я почти случайно собрал из болотного торфа. Имперское удобрение с его грубым подстёгиванием только спалило бы молодой росток.

Росток вытянулся мне до колена и остановился. Передо мной поднялось растение едва ли выше семидесяти сантиметров. Стебель у него был плотный, толстый, покрытый коротким белым ворсом. Листья широкие, мясистые, с восковым налётом, чем‑то похожие на табачные.

– Что за растение? – Радован осторожно выглянул из‑за моего плеча. – На сорняк не похоже.

– Сам не знаю, – честно ответил я. – Скоро зацветёт, тогда и поглядим.

Не успел я договорить, как на стебле, в пазухах листьев, набухли плотные семенные коробочки. Я насчитал их штук десять. Каждая размером с грецкий орех, с грубой ребристой скорлупой, твёрдой на ощупь. Я сорвал одну и попробовал расковырять ножом. Лезвие соскользнуло раз, другой, оставив на скорлупе лишь белую царапину. Пришлось приложить немалые усилия, прежде чем она треснула и раскрылась.

Внутри лежал белый порошок, мелкий, сухой, рассыпчатый. Я поднёс ладонь к лицу и потянул носом. Пахло едва уловимо, ореховым, чуть сладковатым. Я растёр порошок между пальцев, лизнул и нахмурился. По вкусу и на ощупь он чем‑то напоминал муку.

Я мысленно обратился к системе за отчётом.

/Объект : семенной порошок неопознанной культуры./

/Состав : крахмал, растительный белок, следы масел./

/Питательная ценность : высокая. Готов к употреблению без обработки./

Я медленно опустил коробочку. Крахмал и белок. То есть, считай, готовая мука, уже смолотая, прямо из растения. Чтобы получить муку из пшеницы, её надо вырастить, отвезти на мельницу, смолоть. Целая цепочка работ, на каждой из которых что‑то теряется. А тут зерно само вызрело в порошок, расфасовало его по коробочкам, и оставалось только вскрыть скорлупу.

В голове у меня уже складывалось слово, которым я это растение назову. Мучник. Раз из него мука сыплется, то и зваться ему мучником.

Дома я высыпал содержимое двух коробочек в миску. Порошка вышло на две пригоршни, и Элиза, сунувшаяся под руку, разочарованно протянула, мол, и хлеба‑то из такой малости не выйдет. Я долил в миску воды, бросил щепоть соли и стал месить.

Серая вязкая масса набухала прямо под моими пальцами, ползла через край миски, и я едва успевал подгребать её обратно. Из двух жалких пригоршней порошка получился такой ком теста, что из него впору было испечь десяток булок. Я месил и не понимал, откуда из горстки порошка берётся столько. Будто в эту муку уже подмешали дрожжи, и тесто поднималось само.

Я разделил расползающийся ком на караваи, и в печь их отправилось целых пять штук с одной только пары коробочек. Теста хватило бы и на десяток. Пока караваи пеклись, по дому пошёл приятный ореховый дух, будто я калил на сковороде орехи. Элиза караулила у заслонки печи, переминаясь с ноги на ногу, и каждые полминуты спрашивала, не пора ли доставать.

Через полчаса я вынул караваи из печи. Хлеб вышел на вид самый обычный. Румяная корка, мягкий серый мякиш, лёгкий и пористый. Я отломил горбушку, подул и откусил.

И остановился.

Хлеб был никакой. Совершенно пустой и безвкусный. У пшеничного каравая есть свой вкус, у ржаного свой, у ячменного третий, а этот не имел ровным счётом никакого. Я жевал, глотал, чувствовал, как тёплый мякиш ложится в желудке сытным комом, но язык мой при этом не получал ничего.

– Безвкусный, – я протянул горбушку Радовану. – На, проверь, может, у меня одного нёбо отнялось.

Помощник сжевал кусок, подумал и пожал плечами.

– И впрямь ничего не разберу, – заключил он. – Сытный, спору нет, а вкуса будто и не клали. Чудно.