Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 69 страниц)

Он слушал саму землю, глубину, ходы под нею. Так слушают того, кто живёт внизу. А по фронтиру, спасибо болтливым языкам, уже гуляли слухи про ручного живкороя с моего участка, и цену этим слухам недавно назначили при мне самом. От пятисот до тысячи зиллингов. За такие деньги неудивительно, что явится охотник‑браконьер.

Наконец, всё встало на места. Никакой это был не переселенец. И охотился он в моём лесу вовсе не на кабана.

Я поднялся из ельника и вышел на поляну.

– Быстро же ты нашёл дорогу, которую полчаса назад потерял.

Он крутанулся на месте, вскинул арбалет наполовину, узнал меня и застыл. По лицу его прошла целая буря эмоций: испуг сменился яростью, а ярость переросла в деловую досаду.

– Ты, – процедил он. – Опять ты. Что, выследил? Стоял тут, ждал, значит. – Он сплюнул под ноги. – Слышь, фермер. Ты землёй своей занимайся, понял? Работников погоняй, грядки полей. А в лес не суйся. Ходишь тут по ночам, вынюхиваешь вместо того, чтоб хозяйством заниматься. Не надоело в чужие дела нос совать?

– Лес мой, – ответил я спокойно. – А ты на моей земле стоишь с арбалетом и врёшь мне в глаза с самого вечера. Так что нос я сую куда положено. Что ты тут выслеживаешь?

Он молчал, глядя на меня исподлобья, и я понял, что имени своего и дела он мне не назовёт. Значит, оставалось одно, к чему я, признаться, и клонил с самого начала.

– Слушай сюда, – голос мой стал жёстче. – Кем бы ты ни был, охота на этой земле для тебя закончилась. И не думай, что мне жалко для тебя добычи. Просто зверя здесь скоро не останется вовсе. По моему лесу уже шастают такие, как ты, ставят капканы, бьют без счёта. Вам, залётным, эта земля не принадлежит. Выбьете всё живое за сезон и уйдёте дальше, а мне тут жить и людей своих кормить. Так что забирай свои пожитки и ступай, откуда пришёл. По‑хорошему прошу. И чтобы духу твоего тут больше не было.

Я говорил, а он слушал, и лицо его с каждым словом корчилось от неприязни ко мне. Пришло понимание, что к мирному решению конфликта мы не придём. Не тот человек.

Гжегош, тот и вправду был бедой прибит, зверолов с голодными мальцами, что от нужды стал браконьером. С ним вышел разговор, потому что в нём совесть ещё была. А этот глядел на меня, как глядит волк на пастуха, вставшего между ним и стадом. Промысловый хищник, что пришёл взять своё и не любит, когда ему мешают.

Он дослушал меня до конца. А потом вскинул арбалет и навёл мне в грудь.

– Значит, так, – сказал он тихо. – Умный ты больно, фермер. И глазастый. Мне такие свидетели без надобности. Лучшее, что ты мог сделать, это вернуться к себе домой после нашей первой встречи. Я тебе дал шанс, а тебе даже ума не хватило с собой кого‑то позвать. Думаешь, что я поверю в твои басни, что ты меня просто так отпустишь?

– Я держу своё слово, – спокойно ответил я. – Почему ты не хочешь мне поверить?

– Вижу, что брешешь, – усмехнулся браконьер. – Первым же делом завтра пойдёшь жаловаться на меня стражникам. Я больше не смогу попасть ни в одно поселение, буду вынужден жить и скрываться в лесах. А вот если тебя прикончу тут, то и проблем никаких не будет.

– Не боишься такой грех на душу брать? – пытаясь разглядеть его глаза в темноте, поинтересовался я.

– Если бы ты знал, сколько их у меня за спиной, уже поседел бы от страха, – расхохотался браконьер. – Скажешь что‑нибудь напоследок?

Вот теперь стало по‑настоящему опасно. Передо мной стоял не просто браконьер, а самый настоящий бандит, который убежал от войны на фронтир.

Я стоял в десяти шагах от него, на открытой поляне, и прицел был направлен мне в грудь. Арбалет был взведён, я слышал, как скрипнул ворот, когда он поднимал оружие.

Болт, рассчитанный на медведя, прошьёт меня насквозь, как гнилую доску, и никакое исцеление с помощью живки меня не спасёт, если сталь войдёт в сердце. А жизненной эссенции у меня оставалось всего ничего, я большую часть потратил на дрожник с прививками да на сотню мелких хозяйственных дел. Заштопать царапину я, может, и сумею, но дыру от арбалетного болта в груди у меня не получится.

Броситься? Десять шагов. Он спустит крючок раньше, чем я преодолею и половину.

И в этот самый миг, впервые за очень долгое время во мне зашевелился страж.

Бык, с которым не так давно произошла синхронизация души, впервые подал голос.

«Не бойся. Я с тобой. Я на твоей стороне.»

А как он поможет против арбалетного болта с десяти шагов? Я даже не знал толком, на что он способен в бою, я и звал‑то его по‑настоящему всего однажды, в воде, против той твари. Времени раздумывать не было.

Я решил довериться быку и сделал шаг вперёд, прямо на стальной лук.

– Ладно, обойдёмся без предсмертных слов! – Браконьер оскалился, будто только того и ждал. Палец его лёг на спуск, ворот коротко хрустнул, тетива сорвалась.

Арбалетный болт полетел в мою сторону.

Глава 21

Время словно остановилось. Страж вырвался из моей груди во всей своей красе, как в первую нашу встречу на поляне. Но даже этого не хватило, чтобы полностью уберечь меня.

Болт прошёл у самого плеча. Рубаху рвануло, кожу обожгло, словно по ней провели раскалённым прутом. Позади раздался треск дерева.

По плечу потекла кровь. Не похоже, что это царапина, но и серьёзной травмы от арбалетного болта я не получил. А ведь стреляли в упор!

Между нами было всего десять шагов. Такой выстрел проблематично пережить, а ещё тяжелее увернуться. Он целился мне точно в грудь.

Браконьер стоял с разряженным арбалетом. Смотрел он на меня, как смотрят на покойника, который взял и поднялся из гроба. Челюсть у него поползла вниз. Он перевёл взгляд с меня на арбалет, с арбалета обратно на меня. Понимаю его недоумение. Человек его ремесла с десяти шагов не промахивается. Никогда. А болт ушёл в сторону, будто его отвели ладонью.

Это был идеальный момент для наступления. Давать шанс ему опомниться нельзя!

Два прыжка, и я вложил в удар кулаком весь свой вес вместе со злостью за попытку меня убить. Целился в нос и попал. Хрустнуло. Браконьера снесло с ног, и он сел на землю, шлёпнулся на задницу, как мешок с гнилой картошкой. Из носа хлынуло ручьём.

Арбалет он не выпустил.

Пальцы его так и остались на ложе, и на миг мы оба поглядели на это оружие. Перезарядить такой самострел дело небыстрое. Нужно упереть его в землю, натянуть тетиву крюком на поясе, уложить болт в жёлоб. Времени на это я ему не дам, и он сообразил это раньше, чем я шагнул к нему.

Он отшвырнул арбалет и потянул руку к бедру.

Нож.

Вскочил браконьер куда легче, чем положено человеку, который до сих пор находился в шоке после промаха в упор и точного удара по лицу. Лезвие блеснуло у него в руке. Ждать замаха я не стал. Ударил ногой по запястью, снизу вверх, со всей дури. Нож вылетел из пальцев и пропал в высокой траве.

Дальше я работал, как молотилка. Сбил его наземь, уселся сверху, придавив локти коленями, и принялся месить кулаками. Он извивался подо мной, пытался скинуть. И у него это даже почти получилось. Вскоре я понял, что раньше разобью себе все костяшки, чем вырублю его, наклонился и добавил лбом в переносицу.

Голова браконьера мотнулась, глаза закатились, и он растянулся по земле.

Я сполз с него и какое‑то время сидел рядом прямо на земле. Руки у меня тряслись. Не от страха. Тряслись они от нахлынувшего напряжения от произошедшей ситуации.

Мне уже доводилось попадать в ситуации, где меня могли прикончить. Но этот случай был самым безнадёжным. Даже с Божидаром всё было прозаичнее. Можно было рассчитывать хоть на какую‑то помощь от Радована в той ситуации, хоть он по итогу и не смог мне помочь. А здесь я смог избежать выстрела в упор.

Плечо горело. Я стянул рубаху с раненой стороны и осмотрел рану. Борозда через мышцу, кровит, но кость цела, и крупный кровеносный сосуд не задело. Повезло.

Хотя нет, при чём тут везение⁈

Я прижал ладонь к груди, туда, где предположительно находился страж‑хранитель.

– Ну спасибо, дружище, – сказал я вслух. – Выручил!

Ответа не последовало. Не знаю, почему он такой неразговорчивый, но не отблагодарить я не мог.

Если бы не он, лежать бы мне сейчас в этой траве с болтом в сердце. Будь у меня в руках даже зачарованная лопата Бажея, с такой дистанции я бы выстрел не отбил. Барьер ещё поставить нужно успеть, а тут весь счёт шёл на доли секунды.

Отдышавшись, я занялся делом. Оторвал уцелевший рукав, перетянул плечо, затянул узел зубами. Потом снял с браконьера его собственный ремень и скрутил ему руки за спиной. Подёргал. Связал надёжно.

Фляга нашлась у него на поясе. Я свернул крышку и вылил половину воды ему на лицо.

Браконьер не очнулся. Знатно я его приложил. Пришлось ждать, и это время я потратил с пользой. Прошёлся до кустов, где он прятал снаряжение, и вытащил на свет всё его добро.

Тяжёлый мешок из провощённой кожи. Внутри капкан на крупного зверя, мотки жил, склянки с мутным зельем, свёрток с ножами. Я развернул его и присвистнул. Ножи лежали один к одному, от короткого шкуросъёмного до тесака в локоть длиной. Такими не белку свежуют.

/Осмотр снаряжения. Назначение: отлов и разделка крупных особей./

/Оценка владельца: промысловик. Специализация: живкорои и родственные виды./

Вот и ответ, за кем он приходил.

За Корнепием.

Браконьер закашлялся, замычал что‑то невнятное и открыл глаза. Долго смотрел в небо, потом покосился на меня глазом из‑под гематомы, и лицо его, и без того разукрашенное, потемнело окончательно.

– Подъём, – сказал я. – Прогуляемся.

– Никуда я с тобой… – просипел он разбитым носом.

– Как знаешь.

Я ухватил его за шиворот и поволок.

Шёл он погано. Виснул на моей руке мешком, спотыкался на ровном месте, а два раза улёгся наземь нарочно, и мне приходилось вздёргивать его, как тяжёлый мешок с зерном, норовивший выпасть из рук. Плечо при каждом рывке простреливало до локтя, и злости во мне прибавлялось с каждым шагом. К участку я его не вывел, а выволок, потный и злой.

У опушки нас встретила Беатрис. Видимо, возвращается с охоты домой. Она не сразу разглядела, что происходит, поэтому встретила нас луком наизготовку, и стрела смотрела гостю точно в грудь, пока охотница не разглядела, кто кого тащит.

– Живой? – она оглядела моё перевязанное плечо, потом пленника.

– Живой.

– А этот кто такой? Это он тебя так?

– Да.

– Мог бы с ним и не церемониться, – сухо заявила охотница.

– Нет, он мне сначала ответит на пару вопросов, – сказал я. – А потом за него ответят те, кому положено. Подсоби лучше, у меня рука отваливается.

Во дворе поднялся переполох. Работники сбегались поглядеть на связанного чужака, бабы охали над моим плечом, Стась крутился под ногами и заглядывал в мешок с ножами, пока я не отогнал его подзатыльником, лёгким, а то ещё стащит под шумок.

Браконьера я велел привязать к старой берёзе у ворот, на виду, и приставил к нему двоих мужиков покрепче. Сам же попал в руки деда Луки.

Лекарь размотал мою повязку, поглядел на борозду через плечо и покачал головой.

– До свадьбы заживёт, – промывая рану жгучим отваром, проворчал он. – А вот дурь твоя, Войцех, боюсь, никогда. Один на вооружённого человека разбираться полез, надо же было додуматься так своей жизнью рисковать.

– Ты, видимо, не всю историю произошедшего знаешь? – переспросил я сквозь зубы. – Я ведь пытался выпроводить его с моей земли, а он вернулся за этим вот добром. Так ещё и прикончить меня пытался.

Я кивнул на разложенное у крыльца снаряжение. Лука поглядел на тесаки, пожевал губами и спорить не стал.

Когда плечо было зашито и увязано по‑человечески, я подошёл к берёзе. Пленник сидел, привалившись к стволу, и глядел на меня из‑под заплывших век.

– Давай сразу к делу, – сказал я. – Ты пришёл за живкороем?

Он молчал.

– Мешок твой я разобрал. Капкан на крупного зверя, жильные растяжки, склянки с сонным зельем, ножи разделочные. За белками с таким не ходят. Слух о ручном кроте до города дошёл, так?

Браконьер сплюнул кровью себе под ноги.

– Догадливый какой, – прошипел он. – Ну, дошёл. Дальше что?

– Дальше расскажешь, кто тебя послал.

– Никто меня не посылал, – он усмехнулся, из‑за отёка на лице улыбка вышла кривая. – Сам пришёл. За такого зверя, как твой, знаешь сколько дают? Жир его лекари на вес золота берут, от любой хвори мажут. Когти со шкурой богатые чудаки в столице над камином вешают. Одна взрослая особь, и год можно не работать. А тут целый, ручной, ходит за хозяином, как бычок. Грех было не попробовать.

– И человека убить за этот жир тоже не грех?

– А ты бы мне его так отдал? – он поглядел на меня почти с любопытством. – Слышь, хозяин. Давай по‑хорошему. Отпусти, и я тебе долю…

– Нет, – оборвал я.

Разговаривать с ним дальше смысла не было. Всё, что мне требовалось, я услышал. Пришёл сам, по слуху, за деньгами. Не нужда его сюда привела, а промысел.

От толпы работников отделился Гжегош. Зверолов подошёл к разложенному снаряжению, присел на корточки, поднял один из тесаков и повертел в руках. Лицо у него внезапно стало хмурым.

– Доводилось мне такое снаряжение видеть, господин Мейер, – сказал он негромко. – У нас под Лемарком людей, которые таким пользовались, звали живодёрами. Они не для еды бьют и не для семьи. Под заказ работают. И по зверю, и… – он замялся и положил тесак на место. – И по людям, если заплатят.

– Ты‑то откуда знаешь? – буркнул пленник от берёзы.

– Твой арбалет даже медведя насквозь прошьёт. К чему такая сила натяжения на оружии? – Гжегош поднялся и поглядел на него в упор. – Ты же ведь не только на животных охотишься? Так ведь?

Браконьер отвернулся.

Вот и вся разница, подумал я. Одного голод в лес погнал, и он теперь честно отрабатывает свою вину на моей земле, приведёт сюда семью, и у него даже в мыслях не появится желание заниматься браконьерством.

Второй же не только на животных охотился, но и на людей. Скорее всего, на экипированных в тяжёлую броню солдат. Первому я руку протянул. Второго сдам страже, и рука у меня не дрогнет.

– Радован! – позвал я.

Помощник вынырнул из толпы с таким лицом, словно уже приготовился записывать.

– Седлай кобылу и дуй в Острог, в караулку. Скажешь, землевладелец Мейер взял на своей земле вооружённого чужака. Покушение на жизнь, браконьерство. Пусть присылают наряд и забирают.

– Может, лучше Стася послать? Он верхом быстрее…

– Ты смеёшься, что ли? – сказал я. – Стражники таких, как ты, слушают, а таких, как Стась, за ухо домой отводят.

Радован приосанился, что при его комплекции выглядело забавно, и через четверть часа уже ехал по дороге к городу.

Наряд прибыл под утро. Немолодой усатый сержант и двое стражников въехали во двор, и сержант первым делом обошёл вокруг берёзы, разглядывая пленника, как лошадь на ярмарке.

Потом достал из сумки пачку мятых листов и принялся перебирать. На третьем листе он остановился, поглядел на рисунок, на пленника, снова на рисунок.

– Ты глянь‑ка, – протянул он с удивлением. – Никак Кривой Мартин собственной персоной.

– Он находится в розыске? – спросил я.

– Всё верно, – сержант хмыкнул в усы. – В центральном округе за ним лет пять розыскной лист висит. Ходил в шайке, что купеческие обозы щипала на западном тракте. Шайку года три как перевешали, а этот утёк и с тех пор браконьерским промыслом, видимо, занимался. И не всегда четвероногим. – Он повернулся ко мне и оглядел меня с ног до головы, задержавшись на перевязанном плече. – Это вы его так, господин Мейер? Один?

– Один.

– Ну и ну, – сержант покрутил головой. – Его в округе матёрым считали. Двоих наших он в позапрошлом году… – он осёкся и махнул рукой. – Ладно. Наше дело доставить, остальное суд решит. Снаряжение и арбалет мы изымем, улики.

– Забирайте, – согласился я. – Мне чужого не надо.

Пленника отвязали от берёзы и повели к телеге. У самого борта он обернулся и нашёл меня взглядом.

– Зря радуешься, хозяин, – просипел он. – Я не первый и не последний. Слух про твоего крота уже по всем трактирам гуляет. А слух, его в телегу не посадишь.

– Пусть приходят, – ответил я. – Приму, как тебя принял.

Телега укатила, и двор понемногу вернулся к обычной повседневной суете. А я стоял у ворот и думал, что в одном этот живодёр прав. Хозяйство моё росло, и вместе с ним росла его цена в глазах лихих людей. Дрожник границу держал, спору нет, сегодня он меня и выручил. Только сигнал сам по себе никого не остановит. Нужны люди, которые по этому сигналу встанут с оружием. Только как это реализовать?

Можно начать с подготовки народного ополчения, о котором мы толковали с Бреннером. Тем более сейчас на моей земле работает больше ста человек. Часть рабочих уже проходит подготовку вместо полноценного рабочего дня, но о результатах я ничего не знал.

Всю эту работу я переложил на Радована, потому что он занимается всей документацией, считает количество отработанных дней.

Я вышел на край поля и глянул на свои двадцать соток.

За ночь мучник переменился. Ещё вчера в пазухах листьев сидели тугие зелёные желваки, а сегодня стебли стояли, увешанные коробочками. Очень странно получается. Ведь мне нужно было ждать примерно неделю, а здесь буквально за пару дней до таких размеров вымахало.

Я посмотрел на поле через «Взор Фермера»:

/Культура «мучник». Стадия: плодоношение./

/Зрелых коробочек: 94. Дозревающих: свыше трёх тысяч./

/Рекомендация: пробный сбор./

Я стоял и смотрел, и, наверное, улыбался во весь рот, потому что подтянувшаяся бригада поглядывала на меня с откровенным недоумением. Люди видели поле, заросшее приземистой травой с коробочками на стеблях. Ни колоса тебе, ни початка, ни стручка. Они первый раз видели такую культуру.

Может, такой быстрый рост был связан с тем, что я перекрыл поток живки для Юлиана Вернера? Пока что трудно сказать.

– Господин Мейер, – не выдержал, наконец, Стась. – А чему вы радуетесь‑то? Трава травой. Её хоть есть можно?

– А вот сейчас и проверим. Срежь‑ка мне одну коробочку.

Мальчишка метнулся к ближайшему стеблю, посопел над коробочкой с ножом, скорлупа далась ему не сразу. Наконец он подковырнул её по шву, и створки разошлись.

На ладонь Стасю потекла тонкая белая струйка.

Мальчишка замер с раскрытым ртом. Фермерская бригада сгрудилась вокруг, и над полем повисла тишина, какой я на своём дворе давно не слыхал.

– Это что… Мука? – выдохнула Марыля и, недолго думая, ткнула в порошок пальцем, лизнула. – Батюшки. Мука и есть!

– Свят‑свят‑свят, – Зофья протянула руки к нему, отступив на шаг. – Мука на траве растёт. Не бывает такого, чтобы хлеб без жерновов. Не к добру это, господин Мейер, ой не к добру, еретичество какое‑то…

– Зофья, – сказал я терпеливо. – А картофель размером с бычье сердце к добру был? Ты его вчера за обедом ела и не жаловалась.

Бабы прыснули, и Зофья, поворчав для порядка, тоже подошла поглядеть.

– Это, дорогие мои, называется мучник, – я поднял коробочку над головой, чтобы видели все. – Растение само выращивает муку и само её по коробочкам раскладывает. Ни жать, ни молотить, ни на мельницу возить. Вскрыл и меси тесто, добавив немного воды.

Я объяснял им простым и доступным языком. Если бы меня надоумило рассказать про то, что для меня семечко этого растения нашёл живкорой, да и вообще оно реликтовое, проще говоря, не встретишь его нигде, то это бы породило ещё куда большее количество вопросов.

– Так это что же, – медленно проговорил Юрек, – мельники теперь без работы останутся?

– Мельник переживёт. А вот голод в империи, если всё у нас получится, может закончиться.

Я отобрал с десяток самых спелых коробочек, половину отправил со Стасем на кухню, Ванде и матери, с наказом испечь к вечеру хлеб на пробу, на общий стол. А сам кликнул второго мальчишку, Яцека.

– Возьмёшь лошадь и съездишь в Преславицу, в таверну. Там на постое два магистра, Дорн и Крамер. Передашь слово в слово: «У господина Мейера растение взошло, он вас ждёт». Пусть приезжают посмотреть.

– Серьёзно? – переспросил мальчишка.

– Да, всё‑таки я погорячился, – весело усмехнувшись, заявил я. – Кого‑нибудь постарше с собой возьми.

Магистры прибыли после полудня, на двух повозках, гружённых ящиками с инструментом. Крамер соскочила первой и с ходу зашагала к полю, но Дорн, вопреки своей вечной медлительности, обогнал её ещё у ворот.

Столичный учёный дошёл до первого стебля, опустился перед ним на колени прямо на землю, нацепил на нос увеличительное стекло в проволочной оправе и замер.

– Ребристая коробочка… восковой налёт… – бормотал он себе под нос, осторожно, одним пальцем, трогая скорлупу. – Сколько дней от всходов, Мейер?

– Два‑три дня, точно не припомню, – ответил я.

– Так мало? – переспросил он и поглядел на меня поверх увеличительного стекла. – Вы понимаете, что злаку на это нужно шесть недель?

– Понимаю. Потому вы здесь.

Дальше Дорн работал так, что я, старый агроном, засмотрелся. Он обмерял стебли бечёвкой с узелками, выкапывал пробные растения с корнем, укладывал их в ящики с влажной ветошью, брал почву с трёх глубин в стеклянные пузырьки и каждый подписывал. Взвешивал коробочки на аптекарских весах, ссыпал муку в мерные плошки, что‑то считал, шевеля губами, и столбиком записывал в толстую тетрадь.

Крамер ходила за ним следом и тоже считала, только по лицу её было видно, что считает она не золотники муки.

– Урожайность с одного растения… – она заглянула в тетрадь коллеги, и брови её поползли вверх. – Это в пересчёте на надел… Господин Мейер, вы хоть понимаете, что это за цифры?

– Догадываюсь.

– Общество готово взять культуру под своё крыло, – Крамер развернулась ко мне всем корпусом. – Полное сопровождение. Регистрация за неделю, семенные станции, поставки изумрудного катализатора по себестоимости. Разумеется, в реестре культура пойдёт как совместная разработка, ваше имя и Общество…

– Нет, – сухо ответил я.

– Простите? Что? – неуверенно переспросила Крамер.

– Всё нет, – усмехнувшись, ответил я. – Совместной разработки не было, вы эту культуру сегодня первый раз в глаза видите. И катализатора мне ваш не нужен. Ни по себестоимости, ни даром. Условие у меня простое, магистр. Культура регистрируется на моё имя, а в протоколе отдельной строкой будет записано, что выращена она без имперского удобрения. От всходов до урожая.

– Это вызов Обществу… – недовольно заявила Крамер.

– Это правда, – ответил я. – Только вызов Обществу у меня лежит в другом русле. Соберите независимую комиссию и проверьте, что ваш катализатор делает с почвой. Возьмите пробы в центральном округе, где его сыплют дольше всего, и сравните с землёй на фронтире. Если я не прав, вы меня публично высмеете. А если прав…

Крамер открыла рот, но Дорн поднял руку, не отрываясь от тетради, и она осеклась.

– Комиссию я соберу, – сказал он спокойно, дописал строку и захлопнул тетрадь. – Давно пора. А протокол по мучнику подпишу сегодня же. Замеры честные, культура чистая, урожайность я такую в последний раз видел в учебниках про золотой век. Хельга, заверишь второй подписью.

– Господин Дорн, вы ведь понимаете, чем это грозит? – тихо спросила Крамер.

– Понимаю, – Дорн снял окуляры и устало потёр переносицу. – Спасением империи от голода. Впервые за много лет у нас появился шанс.

К вечеру испекли первый хлеб на всех рабочих.

Ванда с матерью выставили на общие столы тридцать два каравая, испечённых из четырёх коробочек, и я нарочно велел им объявить это во всеуслышание. Из четырёх горстей порошка тридцать два пудовых каравая, румяных, ноздреватых, с духом, от которого у всего двора свело животы.

Что тут началось.

Работники передавали ломти по рукам, нюхали, разглядывали на просвет, как диковину. Бабка Агата жевала, качала головой и приговаривала, что за семьдесят лет впервые ест хлеб, который не сеяла, не жала и не молола. Юрек умял три ломтя и потянулся за четвёртым. Зофья, та самая, что утром крестилась на еретическую траву, теперь резала караваи и раздавала по очереди, покрикивая, чтобы не толпились, всем хватит.

Всем хватит.

Я стоял в стороне, у крыльца, смотрел на это и мусолил в голове два слова, от которых внутри у меня всё переворачивалось вверх дном. Всем хватит. Ради этих двух слов я ковырялся в здешней земле с первого дня, с той самой лунки под лопату и половинки картофелины.

Дорн подошёл и встал рядом. В руках у него был ломоть, надкушенный с одного края.

– Протокол я составил, обе подписи стоят, – сказал он. – Через неделю ваш мучник будет в имперском реестре, Мейер. Первая новая культура за тридцать с лишним лет. – Он помолчал, глядя на гудящий двор. – А теперь у меня к вам вопрос. Не как у магистра, как у почвоведа.

– Слушаю.

– По дороге к вам мы проезжали мимо полей Вернера. Я взял пробы, привычка. – Дорн повернулся, и глаза его, усталые, в красных прожилках, глядели на меня в упор. – Земля там мёртвая, как в центральном округе, господин Мейер. Живого в ней не осталось ничего, будто кто‑то выпил её досуха за одну ночь. – Он поднёс ломоть ко рту, но кусать не стал. – И вот я стою на вашей земле, где мука растёт на стеблях за такой короткий срок, невольно сравниваю с землёй вашего соседа, где внезапно всё перестало расти, и спрашиваю себя, какая сила так ровно провела эту границу.

Двор шумел, смеялся, делил хлеб.

– Это ваших рук дело, Мейер? – тихо спросил Дорн.

Чёрт! Откуда он знает⁈