Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 69 страниц)

Глава 28

Я сидел на кровати и таращился в темноту, где перед глазами висела строка.

Девяносто процентов.

Как?

Русло я отвёл давно. С той ночи прошли недели, и всё это время печать держалась, я проверял её через систему чуть ли не через день, и никаких проблем не было. Сто процентов, ровно, без всякой динамики.

Ничего не изменилось. Я вообще последнюю неделю провёл в Преславице, за тридцать вёрст оттуда, разбирая межевые тяжбы и возясь с грибной жижей.

Так почему сейчас?

Что вообще успело измениться за эту неделю? Я принял новый надел, нашёл под усадьбой второй узел. Я получил доступ к якорю.

Мысль эта мне очень не понравилась.

А ещё я подумал о другом, и от этой мысли у меня неприятно запульсировало в висках от напряжения. Если те, кто сюда пришёл до меня, потратили силы на то, чтобы вырезать вязь на живых деревьях, поставить печать, затворить русло и оставить при ней сторожа на много веков, то на то были явно веские причины.

Я натянул штаны и рубаху, вытащил книгу и сунул под мышку. Нужно идти к матери Руфь. Немедленно.

В тёмном коридоре я налетел на кого‑то и едва не сшиб.

– Ай! – отскакивая в сторону, сказал Радован. – Войцех? Ты чего?

Он стоял босиком, в ночной рубахе, с кружкой в руке.

– А ты чего?

– Воды пошёл попить. Не спится мне на новом месте, – он потёр глаз. – Слушай, я на этих кроватях с верёвочными сетками ночь провёл и понял, что Вернер эти перины, наверное, забрал из личной ко мне неприязни… Погоди. А ты куда собрался посреди ночи?

– К матери Руфь.

Радован моргнул.

– К ведьме? Сейчас?

– Сейчас.

– Ты понимаешь, что старуха тебя веником погонит? И правильно сделает.

– Пусть гонит, – я обошёл его и двинулся к лестнице.

– Да что стряслось‑то?

Я остановился на верхней ступеньке.

Объяснять было бесполезно и, честно сказать, некогда. Ни про печать, ни про то, что под ней лежит, Радован не знал. Знала одна старуха, да и та по обрывкам молвы минувших лет.

– Предчувствие у меня плохое, – сказал я. – Очень плохое. Иди спать.

Он поглядел на меня, поставил кружку на подоконник и потянулся за сапогами.

– Ага, конечно. Теперь я точно усну.

На улице никого не было. Ни огонька в окнах, ни собаки, ни припозднившегося гуляки. Радован семенил рядом, зевал во весь рот и ворчал.

– Знаешь, что самое обидное? Я ведь только‑только кабинет обжил. Чернильницы расставил по местам, книги разложил. Думал, впервые за три месяца высплюсь, как человек… Слушай, а может, завтра с утра? Ну правда. Что бы там ни было, до рассвета оно подождёт. Часа четыре осталось.

– Не подождёт.

– Ты хоть скажи, о чём с ней говорить будешь? Может, я тоже пригожусь.

– Не пригодишься.

– Вот всегда ты так, – обиделся он.

Дом матери Руфь стоял на отшибе, за поворотом дороги, у самой опушки, и в темноте выглядел покосившимся сильнее обычного. Ставни закрыты. Дым из трубы не идёт, но ночью ему и не с чего идти.

Я поднялся на крыльцо и постучал.

Тишина.

Постучал ещё раз, погромче. Внутри ничего не шевельнулось.

– Спит человек, – сказал Радован. – Как нормальные люди в такое позднее время.

Я забарабанил кулаком так, что дверь заходила в косяке.

– Мать Руфь! Это Войцех Мейер! Открой!

Ничего.

Я обошёл дом, нашёл окно её горницы и стал колотить в раму. Стекло дребезжало, ставня хлопала. Со стороны деревни забрехали собаки, а в доме, в трёх шагах от меня, стояла тишина.

Вот тут мне стало нехорошо.

– Радован, – сказал я. – Она старуха, но не глухая. Такой стук и покойника поднимет.

– Ну… – он замялся. – Сон у стариков крепкий бывает. Моя бабка, царствие ей, спала так, что…

– А ставни? Ставни изнутри закрыты, значит, она дома.

Радован замолчал.

Я огляделся, поднял с земли обломок жерди, всунул в щель под рамой и надавил. Дерево жалобно затрещало.

– Войцех! Ты что творишь! Это же взлом!

Крючок выскочил, рама пошла внутрь. Я подтянулся, перевалился через подоконник и ввалился внутрь, чуть не своротив стол.

Я нашарил на столе свечу, потом огниво. Пальцы не слушались, искра ушла в сторону два раза, на третий фитиль занялся, и по стенам поползли тени от развешанных пучков.

– Мать Руфь! – позвал я.

Тихо.

Я прошёл в горницу, поднял свечу и остановился.

Она лежала на своей лавке под лоскутным одеялом, наполовину сползшим на пол. Голова запрокинута, седые космы разметались по подушке. Глаза приоткрыты. И лицо.

Лицо у неё перекосило на сторону. Правый угол рта уехал вниз, щека обвисла, будто её потянули за кожу и так оставили, а левая половина осталась нормальной, и от этого делалось особенно жутко.

За спиной скрипнула рама, потом раздался грохот, потом сдавленный вскрик.

Радован влез следом, увидел лицо старухи в свете свечи и шарахнулся назад так, что впечатался в стену.

– Мать честная… – выдохнул он. – Что с ней⁈

– Не ори.

Я поставил свечу на табурет и опустился на колени у лавки.

– Мать Руфь. Ты меня слышишь? Это Войцех.

Ничего. Глаза приоткрыты, зрачки есть, но взгляд плавает и ни на чём не держится.

Я взял её за запястье. Рука была тёплая, и под пальцами колотилась жилка, часто и неровно. Дышала старуха тяжело, с бульканьем, и с угла рта тянулась ниточка слюны.

Я не лекарь. Ни в этой жизни, ни в прошлой. Но кое‑что я видел.

Инсульт. Удар, как здесь говорят. У соседа по даче в прошлой жизни было в точности так же: перекошенное лицо, полуоткрытые глаза, одна сторона тела как чужая. Его тогда увезли, и он потом ещё восемь лет прожил, только правой рукой шевелить не мог и говорил медленно.

Я осторожно положил её руку на одеяло.

– Радован.

– А?

– Бери мою лошадь. Гони к Луке. Скажи, удар у старухи, пусть берёт всё, что есть, и едет сюда.

Радован не стал спорить ни секунды. Вот за что я его люблю: языком он мелет без остановки, а как доходит до дела, вопросов не задаёт. Он загремел засовом, распахнул дверь изнутри, чтобы Луке не пришлось лезть в окно, и умчался в темноту.

А я остался сидеть на полу.

Я поправил старухе одеяло, подложил под голову вторую подушку, чтобы дышала полегче, смочил тряпицу в кадке и обтёр ей лицо. Больше я ничего не умел.

И вот тогда до меня дошло по‑настоящему.

Всё, что я знал о печатях, руслах и затворённых полянах, я узнал через неё. Вязь я разбирал по книге с её подсказками. Слово «затворено» перевела она. Технику отведения русла я дополнил потому, что она мне растолковала два десятка знаков, которые я в жизни бы сам не сложил. Она была моим единственным человеком, кто хоть немного понимал этот язык.

Второго такого человека на фронтире, наверное, не было.

А печать в это самое время осыпалась по проценту в четыре часа.

Я сидел в темноте рядом с парализованной старухой, слушал её тяжёлое дыхание и понимал, что теперь я один.

Лука приехал перед рассветом, злой, заспанный и с котомкой.

Он провозился со старухой с полчаса, потом вышел, сел на лавку и долго молчал.

– Удар, – сказал он наконец. – Правую сторону забрало. Речь отняло. Живая, дышит, сердце частит, но ровно. Дальше как повезёт.

– Что значит как повезёт?

– То и значит, – Лука посмотрел на меня устало. – Может, через неделю руку поднимет и мычать начнёт. Может, через месяц заговорит, коряво, но заговорит, я такое видел дважды. А может, второй удар придёт и заберёт совсем. Тут не я решаю, Войцех.

– Что нужно, чтобы она поправилась?

– Уход. Поить, кормить с ложки, переворачивать. Тепло, покой, чтобы не тревожили. – Он пожевал губами. – Одна она тут не выживет. Не через уход, так с голоду.

– Значит, перевезём в усадьбу, – сказал я. – Комнат хватает. Приставлю к ней двух баб, будут сидеть посменно. Ты приходи каждый день, её нужно поставить на ноги.

– Ну, ничего обещать не могу, – с досадой заявил Лука. – Остаётся надеяться лишь на милость Богов.

Вскоре я вернулся домой. Спать я даже не пытался. Поставил свечу на дубовый стол в комнате, которую занял под себя, развернул холстину и раскрыл книгу.

Читал я до полудня.

Страницы шли одна за другой, и я узнавал много нового. Травы с подписями, столбцы знаков, рисунки корней в разрезе. Тут мать Руфь показывала мне, как отличать знак земли от знака воды. Тут я, помнится, три вечера бился над одним разворотом.

Я листал дальше и дальше, всё быстрее, ища хоть одно слово о печатях.

Дальние страницы были про историю фронтира. Кто, когда и откуда сюда пришёл, где ставил первые дворы, как делили землю. Потом пошли сказки, длинные, с повторами, про говорящего волка и про девицу, что вышла замуж за речного духа. Потом какие‑то счёты между родами: этот тому должен корову, тот этому обещал дочь, а на выхлопе получилась история в духе исландской саги с кровной враждой между семьями.

К полудню я добрался до того самого разворота, где мы с матерью Руфь читали про затворённое русло, и вцепился в него глазами. Схема каналов, знаки, вязь. Вот отсюда я вытянул технику отведения.

А продолжение должно было быть на следующем листе.

Следующего листа не было.

Я поднёс книгу к свету и осмотрел корешок. У переплёта торчал узкий рваный обрывок пергамента, шириной в палец. Лист выдрали. Причём выдрали не вчера: край обтрепался, потемнел, и в него въелась та же пыль, что и в соседние страницы.

Я сидел, глядел на этот обрывок и, честно говоря, готов был запустить книгой в стену.

Потом закрыл глаза и обратился мысленно к системе:

/Печать на затворённом русле: целостность 88%./

/Динамика: убывающая. Средняя скорость: 1% за четыре часа./

/Расчётный срок полного разрушения: около четырнадцати суток./

Значит, с ночи ушло ещё два процента. Всё ровно, без ускорения.

Мать Руфь не в состоянии мне помочь как‑то разобраться с этой ситуацией, но оставался ещё один вариант. Это страж с поляны, который теперь находился в моём теле.

Я мысленно обратился к нему. К сожалению, страж не ответил. Ладно, значит, придётся разбираться самому.

Четырнадцать суток. Единственный человек, который мог бы прочесть вязь, лежит в моей усадьбе и не может пошевелить рукой, но Лука не хоронит её, а говорит: может, через неделю замычит, а через месяц заговорит. Значит, шанс есть. Ждать, ничего не делая, глупо. Кидаться на печать вслепую, не понимая, что под ней и как её латают, ещё глупее.

Стало быть, остаётся только ждать и работать.

Потому что кроме печати у меня было четыреста десятин мёртвой земли, пять сотен голодных ртов и месяц срока перед графом, и вот эти вещи ждать точно не собирались.

Через два дня седьмая партия проросла.

Я вытряхнул на ладонь замоченные семена и уставился на них, не веря глазам. Из белых зёрен торчали крохотные корешки, и каждый корешок был обёрнут тончайшим зеленоватым пухом, как войлоком.

/Симбиотическое соединение установлено./

/Носитель: мучник, стадия проростка. Симбионт: живичная грибница./

/Функция симбионта: сбор рассеянной живки, передача носителю./

– Магистр! – заорал я на весь двор. – Магистр, идите сюда!

Дорн прибежал, поправляя окуляры, выхватил у меня семечко, поднёс к глазу, потом к другому, потом сел прямо на землю.

– Вошло, – сказал он тихо. – Оно вошло в корень, Мейер. Я вижу нити внутри ткани.

– Собирайтесь, – сказал я. – Едем в поле.

Место я выбрал у самой дороги, на четвёртом поле, в получасе езды от Преславицы. Взял с собой Дорна, Стася, две лопаты, ящик с проростками и шесть мешков своего торфяного удобрения.

Первым делом я прошёлся по полю и снял показания.

/Поле № 4. Уровень живки: 0%./

Ноль, как и везде. Хотя я уже знал, что этот ноль означает следы, слишком мелкие, чтобы система стала их считать.

– Значит, так, магистр. Ставим три опыта. Первый: сажаем как есть, в голую землю. Второй: сажаем в землю с торфяной подушкой, как я делаю у себя. Третий: сажаем в голую землю обычный мучник для сравнения.

– Разумно, – Дорн уже раскладывал колышки. – Иначе мы не будем знать, что именно сработало.

Начали с третьего, с обычного.

Я воткнул лопату, вынул пласт, опустил в лунку проросток без грибницы, присыпал, полил и посмотрел через Взор Фермера.

/Прогноз развития: гибель в течение 2–3 суток. Вероятность выхода в стадию плодоношения: 0%./

Ноль. Ожидаемо, но всё равно неприятно.

Дальше пошёл первый опыт. Тот же голый грунт, но проросток с симбионтом.

Я сажал его осторожно, как ребёнка укладывал, и корешок с зеленоватым войлоком ушёл в мёртвую землю.

/Прогноз развития: выход в стадию плодоношения – 55%./

/Расчётный срок созревания: 40–50 суток./

/Примечание: часть растений остановится в росте на стадии стебля./

Я выпрямился и вытер лоб.

Пятьдесят пять. Не ноль, конечно. Из земли, где не растёт даже сорняк, растение полезет вверх, соберёт себе живку через гриб и в половине случаев дотянет до плодоношения.

А в другой половине не дотянет.

И сорок пять дней вместо девяти.

– Что там? – Дорн заглядывал мне в лицо.

– Поживём – увидим, – ответил я. – Надеюсь, что хотя бы половина вырастет.

Дорн всплеснул руками и засмеялся.

– Половина! На мёртвой земле! Мейер, да вы понимаете, что это… – он осёкся, увидев моё лицо. – А вам мало?

– Мало, магистр. Считайте со мной. Четыреста десятин. Половина всходов пропадёт, значит, семян надо вдвое. Сорок пять суток вместо девяти, значит, за сезон один урожай вместо трёх. И это при том, что часть выживших встанет на стебле и коробочек не даст вовсе. – Я воткнул лопату в землю. – Я не могу кормить пятьсот человек полтора месяца надеждой на половину урожая.

Дорн подумал и кивнул.

– Ставим второй опыт, – сказал он.

Вот тут началось интересное.

Я велел Стасю копать лунку глубокую, на два штыка, и широкую, шага в полтора. Мы выбрали из неё всю мёртвую землю подчистую и засыпали яму моим удобрением: торф Бреннера, зола, перегной. Получилась этакая пломба из живой земли, вставленная в мёртвое поле.

В середину пломбы я посадил проросток с симбионтом.

/Прогноз развития: выход в стадию плодоношения – 96%./

/Расчётный срок созревания: 11–13 суток./

/Примечание: корневая система выйдет за пределы обогащённого объёма на 9–11 сутки. Дальнейшее питание – через симбионт./

Девяносто шесть процентов. Двенадцать дней.

Я перечитал строку дважды.

Вот оно как. Растению не нужно кормить всю землю. Ему нужно дать разбег на старте. Пока корень сидит в пломбе, он растёт как на дрожжах и успевает нарастить массу. А когда корень выходит за пределы пломбы в мёртвый грунт, растение уже большое, и симбионт у него уже развитый, и вот тогда гриб начинает добирать рассеянную живку со всей округи.

– Магистр, – сказал я, – а сколько удобрения ушло на эту лунку?

Дорн прикинул.

– Ведра полтора. От силы два.

– А на сотку таких лунок сколько?

Мы посчитали прямо на земле, чертя палкой. Вышло, что при посадке гнёздами через полтора шага на десятину нужно около шести возов удобрения вместо пятидесяти с лишним.

Шесть вместо пятидесяти.

Хотя и шесть возов на четыреста десятин это две с половиной тысячи возов, а Бреннер даёт тридцать в день. Восемьдесят с лишним дней. Всё равно не месяц.

Я стоял посреди поля, глядел на три свои лунки и думал.

Все дороги упирались в одно. Сколько ни хитри с грибами, торфом и пломбами, я всё время пытался залатать дырку тряпочками, а дырка была одна: в этой земле нет живки. Ни капли. И покуда её нет, я буду возиться с процентами, вёдрами и сроками, и всё равно не успею.

Живку нужно вернуть.

Пустить сюда поток. Не насыщать вёдрами, а протянуть русло и открыть кран. Тогда земля начнёт наливаться сама, медленно, по проценту, но по всем четырёмстам десятинам разом, и через месяц‑другой здесь можно будет сеять как у меня на участке, без всяких пломб.

У меня была для этого способность. И якорь под усадьбой у меня тоже был.

– Магистр, – сказал я, – заканчивайте тут сами.

– А вы куда?

– Мне надо вернуться домой.

Всю дорогу я перебирал в голове одно и то же, и чем ближе подъезжал к усадьбе, тем медленнее становился шаг.

Русло. Тянуть новый канал от источника к якорю под Преславицей.

А откуда живка потечёт?

Из узла. Из моего дуба, который сам едва оправился. И течёт она к нему по одному‑единственному глубинному руслу, тому самому, что я развернул на себя.

Тому самому, что проходит через затворённую поляну.

Я осадил лошадь у ворот и сидел в седле, не спешиваясь.

Формирование русла тянет живку с потоком. Тронешь поток, и по всей его длине пойдёт волна: перепады, завихрения, просадки давления. А посреди этого потока стоит печать, которая и так осыпается по проценту в четыре часа. Что с ней станет, если я дёрну русло?

Может, ничего.

А может, четырнадцать суток превратятся в четырнадцать часов.

И тогда то, что там лежит под землёй, проснётся не через две недели, а сегодня к ночи. И проснётся оно, между прочим, в тридцати верстах от деревни, где живёт тысяча душ, из которых половина уже спит в моих бараках и ест мой хлеб.

Я слез с коня и пошёл к дому.

В сенях меня встретила баба, которую я приставил к старухе.

– Господин Мейер, я как раз за вами. Она пришла в себя!

Я взлетел по лестнице через три ступеньки.

Мать Руфь лежала на кровати в угловой комнате, обложенная подушками. Лицо всё так же перекошено, правая рука безжизненно вытянута поверх одеяла.

Но глаза смотрели.

Смотрели прямо на меня, осмысленно, зло и совершенно ясно, и в них было столько всего, что у меня перехватило горло.

– Мать Руфь, – я упал на колени у кровати. – Ты меня понимаешь?

Она моргнула. Один раз, медленно и отчётливо.

– Мне нужно тебя спросить. Про печать. Она рушится.

Старуха задышала чаще. Левая рука её поползла по одеялу ко мне, пальцы скрючились, и она вцепилась мне в рукав с силой, которой я от неё не ожидал.

Рот её приоткрылся.

– А‑а… – вышло у неё. – А‑а‑а…

Больше ничего.

Она давилась этим звуком, тянула его, глядела на меня в упор, и в глазах у неё стоял такой ужас, какого я в жизни не видел.

Потом пальцы разжались, и она обмякла на подушках. Неужели… умерла? И как мне теперь подготовиться к неминуемому пробуждению спящего⁈

Глава 29

– Лука! – я сразу же позвал лекаря. – Лука, иди сюда!

Старик увидел обмякшую на подушках старуху и резко изменился в лице. Скорее всего, он думал, что её состояние стабилизировалось. А с моим появлением резко всё изменилось.

– Отойди, – сухо сказал Лука.

Он сел на край кровати и взял мать Руфь за запястье. Долго держал, что‑то бормотал. Предположу, что он пытался нащупать пульс. Потом наклонился, приложил ухо к груди. Потом оттянул ей веко. Все эти действия со стороны Луки были направлены на вынесение вердикта: умерла старуха или нет.

Я стоял за его спиной и внимательно следил за всеми его проверками.

– Живая, – сказал наконец Лука.

– Живая⁈ – переспросил я.

– Живая, живая. Сердце бьётся. Тихо бьётся, редко. И дышит, хотя грудная клетка едва вздымается. Даже не знаю, сколько она так ещё протянет, – тяжело выдохнув, заявил Лука.

Я подошёл ближе и всмотрелся. Дышала она и правда, только неглубоко, так, что одеяло на груди едва шевелилось. Лицо разгладилось. Тот ужас, что стоял у неё в глазах минуту назад, ушёл.

– Мать Руфь, – позвал я. – Мать Руфь!

В моей душе до сих пор теплилась надежда, что она может прийти в себя. Но, увы, старуха не отвечала. Лука ущипнул её за руку выше локтя. Мать Руфь не дрогнула ни единой жилкой.

– Всё, больше не будем её беспокоить, – сказал лекарь. – Толку не будет.

– Что с ней? – поинтересовался я.

У меня уже были свои предположения на этот счёт, но хотелось услышать мнение врача. Лука выпрямился, поставил свечу на подоконник и потёр поясницу.

– Спит, – сказал он. – Только это не сон.

– Как это понимать?

– А вот так и понимай, – он раздражённо мотнул головой. – Человек, когда спит, всё равно реагирует на разного рода воздействия извне. Ты его окликнешь, он проснётся. Ущипнёшь, дёрнется. А эта… – он помолчал. – Словно сама она не тут. Понимаешь? Тело лежит, дышит, сердце гонит кровь, а хозяйки в доме нет. Ушла куда‑то.

– Она сможет пойти на поправку? Сколько на это может потребоваться времени?

– А я знаю? – Лука вдруг вспылил. – Я, Войцех, большую часть своей жизни занимался лечением животных, а не людей. Мне, конечно, доводилось видеть как после удара люди лежат. Я видел, как в горячке бредят и как перед смертью человек затихает и уходит. А такого не видел ни разу.

Он сказал это громко, и сам от этого смутился. Помолчал, потом добавил тише:

– После удара она была в плохом состоянии. Симптомы напоминали то, что мне неоднократно доводилось видеть. Хрипела, глаза бегали, за рукав тебя хватала. А сейчас она словно впала в такое состояние… Как бы тебе это объяснить. Как медведь впадает в спячку, хотя, наверное, сравнение не совсем корректное. Может быть, как всякое насекомое замирает до наступления лета? Это, Войцех, не по моей части. Тут явно не лекарь нужен.

– А кто?

Лука посмотрел на меня из‑под седых бровей и промолчал.

Я и сам знал ответ. Нужен такой же человек, как и она. Знахарка, ведунья, старуха, что помнит доимперскую вязь и умеет говорить с землёй.

Только других таких на фронтире не осталось.

– Что делать? – спросил я.

– То же, что и делали. Будем переворачивать, губы смачивать. Кормить не сможем, глотать она не будет, захлебнётся. Дней пять, может, семь. Дольше без еды и питья не живут. – Он двинулся к выходу и остановился в дверях. – И ещё, Войцех. – Она мне сегодня не понравилась даже не тем, что лежит. А тем, что перед этим глядела так, будто в окно чего‑то увидела.

Он ушёл, шаркая, а я остался стоять у кровати.

И вот тогда я сложил два и два.

Она была связана с этим местом. Крепче, чем я, крепче, чем кто бы то ни было. Она читала вязь, она знала про затворённое, про спящего, и я до сих пор помнил, каким стало её лицо, когда она глянула на тот разворот в книге. Мать Руфь чуяла эту землю всем своим нутром.

А теперь печать разрушается, и старуха угасает на глазах.

Первый удар случился в ту самую ночь, когда система впервые сообщила о разрушении. Я тогда решил, что эти события никак не связаны. Всё‑таки человек уже в возрасте, всякое может быть со здоровьем.

Совпадение, как же.

Мысль эта была скверной со всех сторон. Но у неё имелась и обратная сторона, за которую я и ухватился: если старуха связана с печатью, то, залатав печать, я, может быть, смогу улучшить её самочувствие.

Идея сомнительная, конечно, но мне хотелось верить в лучшее. Я взял её руку и положил обратно на одеяло.

– Ты слышишь меня или нет, я не знаю, – сказал я вслух и почувствовал себя немного неловко. – Но если слышишь, то держись. Я разберусь, сделаю всё, чтобы тебе помочь.

Ответа, разумеется, не было.

Я вышел из комнаты и на ходу мысленно обратился к системе.

/Печать на затворённом русле: целостность 74%./

Я остановился посреди коридора как вкопанный.

Семьдесят четыре? С полудня было восемьдесят восемь. Прошло часов шесть, самое большее семь. По прежней скорости должно было уйти процента два, ну три.

Ушло четырнадцать.

/Динамика: убывающая. Текущая скорость: 5% в час./

/Расчётный срок полного разрушения: менее пятнадцати часов./

Пятнадцать часов. Как такое возможно?

Я побежал по лестнице, вылетел во двор и отдал указания, чтобы седлали мне лошадь.

Радован догнал меня уже у коновязи.

– Войцех! Ты куда собрался?

– На участок.

– Какой участок, на ночь глядя! – Он вцепился в узду. – Ты вторые сутки не спишь. Ты со вчерашнего утра ничего не ел. Ты с лошади свалишься на полдороге, и найдут тебя в канаве, а хозяйство на кого?

– На тебя.

– Не смешно!

Я забрал у него узду и вскочил в седло.

– Радован. Слушай меня внимательно и не перебивай. Если я к утру не вернусь, ты берёшь мать, Элизу и всех, кто живёт в Преславице, и уводишь их в Острог.

Он открыл рот и пристально посмотрел мне в глаза.

– Ты сейчас пошутил, да? – тихо спросил он. – Что произошло? Я ничего не понимаю.

– Нет, всё очень серьёзно. Я рассчитываю на тебя, Радован.

Я ударил пятками, и последнее, что я видел, оборачиваясь в воротах, была его фигура посреди двора.

Сначала я направился к дубу.

Мысль была довольно простая. Обратиться к региональному узлу живки, чтобы попросить совета. Всё‑таки он давал мне определённые советы, хоть и весьма завуалированные, но это лучше, чем ничего.

Я проскакал полдороги в сторону своего прежнего дома, прежде чем сообразил, какую глупость делаю.

Печать находится не на дубе, а на поляне. Знаки вырезаны на деревьях, что стоят вокруг пустыря, все до единого повёрнуты внутрь. Вот там и надо смотреть, что происходит. Вполне возможно, что на ускоренное разрушение печати повлиял какой‑то внешний фактор.

Я развернул кобылу и погнал на восток, к затворённой поляне.

Дорога шла вдоль полей. Я ехал мимо ровных чёрных квадратов, где не росло ничего, мимо колышков, которые мы с Дорном воткнули накануне, мимо трёх лунок, в которых прямо сейчас тянулась вверх рассада мучника.

Что я вообще собираюсь делать? Там, под землёй, лежит нечто, ради чего далёкие предки Руфь извели столько сил. Что, если я приеду и просто ничего не смогу? Постою, погляжу, как трескается земля, и всё? Но и не поехать я не мог. Оставалось надеяться, что на месте я что‑нибудь пойму, что страж наконец очнётся и заговорит.

И ещё одна мысль не давала мне покоя, паршивая и настырная.

Почему пять процентов в час?

Печать осыпалась ровно, как песок из прохудившегося мешка, целую неделю. По проценту в четыре часа, без единого рывка. А вчера, ровно в те часы, когда я стоял в поле и решал, тянуть мне русло или не тянуть, скорость выросла впятеро.

Я к руслу и пальцем не притронулся. Я даже не начал, только подумал.

Значит, дело не во мне. Там, на поляне, что‑то изменилось само.

– Слышишь? – сказал я вслух. – Мы туда едем. К твоей поляне. Если тебе есть что сказать, сейчас самое время.

Страж вновь ничего не ответил мне.

Опушку я узнал издалека, уже на рассвете. Соскочил с седла, накинул повод на сук и пошёл через подлесок пешком, потому что кобыла дальше идти отказалась наотрез, упёрлась всеми четырьмя и захрапела.

А выйдя к поляне, я остановился.

На пустыре кто‑то был.

Человек ходил от дерева к дереву, медленно, деловито, будто обходил свой огород. Останавливался у каждого ствола и переходил к следующему. Спина сгорбленная, походка вразвалку, на голове дурацкая соломенная шляпа.

Я сразу же узнал его. Это был мой сосед‑птичник. Кажется, мои предположения о внешнем вмешательстве были верны.

– Бажей⁈

Он не обернулся.

Я выбежал на поляну и пошёл к нему широким шагом, и с каждым шагом мне становилось всё хуже.

Деревья по кругу стояли не такими, как я их помнил. Вязь на стволах, та самая, что светилась изнутри древесины бледным зеленоватым светом, погасла на доброй половине из них. Знаки остались, но были серыми, как рубцы на коре.

А поверх них шла бурая полоса. Свежая, липкая, ещё блестящая.

Кровь⁈

– Бажей! – рявкнул я. – Ты что творишь⁈

Вот тут он обернулся.

Сосед стоял у осины, той самой, с которой я в своё время срисовывал знаки, и левой ладонью размазывал по коре кровь. Правое запястье у него было располосовано поперёк, неглубоко, но длинно, и с пальцев капало.

И улыбался он мне точно так же, как улыбался, когда притащил ведро ряски.

– О, Войцех! – обрадовался он. – Ты как здесь оказался?

– Что ты делаешь? – едва сдерживаясь от гнева, поинтересовался я.

– Дык это, – он смущённо повёл плечом, будто я его застал за чем‑то постыдным. – Сон мне недавно приснился.

Я остановился в трёх шагах от него.

– Какой ещё сон? – нахмурившись, поинтересовался я.

– Хороший, – он широко махнул окровавленной рукой, обводя поляну. – Третью ночь один и тот же, Войцех. Голос такой ласковый, обстоятельный. Говорит, иди, мол, Бажей, на пустое место за лесом, там круг деревьев, и есть на них знаки. И, значит, поднеси знакам крови своей, чтобы, значит, почтить. Освободить, стало быть, от запрета. Он мне так и растолковал, что вроде как заперли тут одного хорошего Бога, а он невиновный, и надо освободить его. И тогда, говорит, земля родить станет как встарь, и хвори уйдут, и куры нестись будут круглый год.

Он произнёс это всё ровно тем же тоном, каким рассказывал мне про ряску в озере. Обстоятельно, довольно собой и с полной верой в то, что делает доброе дело.

– Ты сколько уже деревьев обошёл? – спросил я.

– Дык почти все, – он оглядел круг и принялся считать, шевеля губами и загибая липкие пальцы. – Осталось четыре. Я вчера ещё приходил, только вот кровь плохо шла. А нынче с утра ножик поострее наточил.

Вчера.

Вчера он сделал шесть. И вчера же печать посыпалась впятеро быстрее.

Меня невольно продрало холодом до пяток.

Все мои предположения сходились. Всё, до последней мелочи.

Три ночи один сон. Ласковый голос. Указание, куда идти и что делать. Ничего у него не случайно. У Бажея в крови и правда есть какая‑то тонкая жилка, которой он слышит то, чего другие не слышат. И вот эту жилку кто‑то нашёл и стал использовать его в своих корыстных целях.

Оно и раньше умело до него дотянуться. А теперь, когда печать истончилась, всерьёз принялось промывать ему мозги через сновидения.

– Бажей, – сказал я, стараясь говорить спокойно, как с ребёнком у края крыши. – Отойди от дерева. Никакие это не Боги с тобой во сне разговаривают. И заперт там не хороший Бог, а такая дрянь, что её сюда закопали и знаками обложили со всех сторон.

– Да ты погоди нос воротить! – он замахал руками, и с пальцев полетели тёмные капли. – Ты ж мне про ряску тоже не поверил! А ряска‑то какая оказалась, а? Куры у меня как на дрожжах, ты сам видел!

– Я тебя из пруда за шкирку вытаскивал, забыл? Тебя из‑за этой самой ряски чуть на дно не утянули! Забыл, что ли?

– Так то ж я сам виноват, глубоко полез, – он развёл руками с обезоруживающей простотой. – Боги‑то тут при чём?

Я понял, что говорить с ним бесполезно, и просто пошёл к нему.

– Всё. Хватит. Пошли отсюда.

Бажей отступил на шаг и заслонил собой ствол.

– Не мешай, Войцех, – сказал он с укором. – Мне ж чуть‑чуть осталось. Четыре дерева всего. Я ж не для себя стараюсь, а для всех. Ты про землю подумай. Тебе ж поля поднимать, я слыхал, ты у Вернера надел себе взял. Так вот же оно, решение! Отопрём, и земля станет плодородной вновь!

– Бажей, – я показал на ближний ствол, где вязь погасла и стояла серым рубцом. – Ты видишь, что со знаками стало?

Разумеется, я был единственным человеком, который видел сияние вырезанных символов. Но теперь у меня не было сомнений, что некими силами Бажей тоже владеет. Вполне возможно, что вижу это не я один.

Он обернулся, поглядел и пожал плечами.

– Ну, потемнели маленько.

– Ты их разрушил. Каждый знак, который ты помазал своей кровью, погас насовсем.

– Так и надо же, – он посмотрел на меня с искренним удивлением. – Запрет ведь. Его снять положено, иначе как отпереть?

– Кто тебе это сказал?

– Голос.

– А ты его видел?

Бажей задумался. Всерьёз, наморщив лоб.

– Не‑е, – признался он. – Не видел. Слышал только.

– Голос, которого ты не видел, велел тебе резать себе руки и мазать кровью знаки на деревьях… – Я перевёл дыхание. – Бажей, ты хороший мужик, но ты сейчас делаешь самую большую глупость в своей жизни. Отойди от дерева, и я тебя даже ругать не стану. Пойдём, руку тебе Лука перевяжет.