Текст книги "Системный фермер. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Майоров

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 69 страниц)

Я смотрел, как вода растекается по огороду, и вдруг меня осенила одна интересная идея.

По руслам.

Вода шла туда, куда мы ей проложили путь. Мы сами прокопали борозды и направили поток от бака к грядкам. Не будь этих труб, вода растеклась бы лужей у бака и без толку впиталась в землю.

Мысль ударила меня, как обухом по голове. Я ведь могу это обернуть в свою пользу!

Глава 3

Живка ведь, как я понимал её, текла по тем же законам, что и вода. Дуб был словно живой колодец, от которого в разные стороны расходились каналы, по которым жизненная эссенция растекалась по всей округе: к моему участку, к полям Вернера, к наделам, хозяева которых и лопаты в землю не втыкали. Узел питал все земли в округе, как этот бак поил все грядки разом.

А что, если русло можно перекрыть?

Я присел на корточки у крайней борозды и запрудил её ладонью. Вода упёрлась в мою руку и вскоре покорно свернула на соседнюю грядку. Вся хитрость свелась к одному движению руки, и поток сам выбрал себе другую дорогу.

Вот оно! Нужно перекрыть Вернеру живку, как воду в борозде. Изумрудный катализатор забирает всю жизненную эссенцию из земли, и, если я перекрою это русло, то сколько бы Юлиан ни сыпал имперского удобрения на поля, тянуть ей станет просто неоткуда.

Вернер просто истощит живку на своём наделе, а у дуба будет время восстановиться от нанесённого вреда. Одиннадцать суток, которые мне дала система на решение этой проблемы, растянутся в месяцы.

Я встал в полный рост, вытер мокрую ладонь о штаны, и радость моя тут же осеклась о простую мысль. А что станет с людьми?

Вернер ведь не в сундук свой урожай складывал. Его обозы шли в центральный округ, туда, где земля перестала давать урожай и где народ пух с голоду. Если я перекрою поток живки для Вернера, его поля перестанут приносить прибыль. Обозы встанут. И где‑то за сотни вёрст отсюда кому‑то не достанется еды.

Я прошёлся вдоль борозды туда и обратно. Выходило погано с обеих сторон. Оставлю всё как есть, и через одиннадцать суток узел умрёт, а следом умрут и поля Вернера, и мои, и вся округа разом. Тогда обозы встанут уже навсегда, и голод расползётся из одного округа по всем землям империи. Перекрою, и я своими руками отниму хлеб у голодных сейчас, чтобы он был у них потом.

Меньшее зло. Терпеть не могу этих слов, но других у меня не находилось.

Была тут, впрочем, и ещё одна ниточка, за которую цеплялся мой расчёт. Разорится Вернер, и земля его не останется без владельца. Свято место пусто не бывает, на выкупленные наделы сядет новый хозяин. И с новым, глядишь, выйдет разговор, который не вышел со старым.

Предложу ему взаимовыгодное сотрудничество, буду поставлять удобрение из болотного торфа, назову приемлемую цену, и человек, не отравленный старой злобой на меня, сочтёт выгоду быстрее, чем Юлиан. Худой мир с новым соседом всяко лучше доброй ссоры со старым.

Всё это, правда, оставалось гаданием на кофейной гуще, покуда я не разрешил главный вопрос. Как?

Как перекрывают живку? Руку в её русло не сунешь, заслонку из досок не собьёшь. Я умел разговаривать с дубом, худо‑бедно, по слову в час, но одно дело спрашивать, и совсем другое дело просить. А уж тем более требовать.

Я отряхнул колени и пошёл к дубу.

Вечерело. Дуб стоял всё такой же поникший, с обвисшей листвой. Я приложил ладонь к коре, закрыл глаза и принялся выводить пальцем знаки, старательно, как первоклассник на грифельной доске.

«Закрыть закат»

Кора под пальцами никак не отреагировала. Ни сияния, ни ответной вязи. Я подождал, посчитал про себя до ста и попытался написать другую команду.

«Не давать закату»

Тишина. Только листья шуршали у меня над головой.

Я попробовал в третий раз, в четвёртый. Просил, приказывал, злился. Составлял слова так и эдак, путался в вязи, начинал заново. Дуб молчал. То ли я коверкал знаки, то ли просил невозможного, то ли этим языком, как говорила мать Руфь, вправду только спрашивают, а на просьбы он глух.

Под конец я вывел простое, короткое слово, какое сумел написать чисто, ни разу не сбившись.

«Как?»

И на этот раз кора отозвалась. Сквозь веки пробилось слабое жёлтое свечение, я открыл глаза, и по стволу поплыла вязь, медленная, корявая, всё тем же терпеливым детским почерком.

Я вглядывался в неё до рези в глазах и не понимал ни знака. Символы были незнакомые, из тех дальних страниц, до которых мы с матерью Руфь так и не добрались. Вязь подержалась на коре, потускнела и исчезла.

Я стоял перед деревом, как двоечник перед доской. Ответ мне дали. Прочитать его я не смог.

Домой я вернулся уже ночью, зажёг лучину и снял с полки книгу. Ту самую, по которой мать Руфь учила меня складывать доимперские знаки в слова. Я устроился у стола, придвинул свет поближе и принялся листать.

Страницы шли знакомые, я мог спокойно их прочитать и уловить примерный смысл написанного: травы с подписями, столбцы знаков, от которых у меня в своё время пухла голова. То ли молитвы, то ли песни, мать Руфь и сама затруднялась их назвать. Я листал дальше, вглубь, туда, куда мы на уроках ещё не успели добраться, и читать это было труднее, так как слова были гораздо сложнее и вязь мельче.

И на одном развороте я замер.

Во всю страницу раскинулось дерево, и я сразу понял, что гляжу на чертёж, как у Иржи на его схемах. От ствола в стороны разбегались линии, и каждая тянулась к своему кружку, а кружки те были разбросаны по странице, словно деревни на карте. Одни нарисованы жирно, с нажимом. Другие заштрихованы частой сеткой. Третьи обведены двойной чертой, и подле каждого теснились столбики мелких знаков.

Я повёл пальцем от ствола по линиям, ведущим вниз. Вот крупная точка недалеко от дерева, обведённая двойной чертой. Если дерево было узлом, а я нутром чуял, что узлом, то эта точка ложилась ровно туда, где стоял мой участок. Вот россыпь точек помельче, сбитая в кучу, как дворы в деревне, и штриховка на них густая. Преславица, чем не она? А вот линия уходила к самому краю страницы, в угол, где пергамент потемнел от старости, и там кружок был перечёркнут крестом.

Перечёркнут. Кто‑то когда‑то взял и перечеркнул целое русло.

Я откинулся на лавке и протёр глаза. Выходило, что не я первый до этого додумался. Старики, что писали эту книгу, умели не только спрашивать у деревьев. Они рисовали русла живки и, судя по этому кресту, умели их закрывать. Была где‑то в этих их способностях обращаться с жизненной эссенцией своя заслонка или некий «стоп‑кран», за который можно взяться и повернуть.

Только где он и как за него браться, я толком разобрать не мог. Столбики знаков около кружков дразнили меня знакомыми буквами в незнакомых словах. Что‑то я разбирал через пятое на десятое. Ещё слово, похожее на «перекрёсток» или «развилку». Остальное расплывалось в темноте моего невежества, как дно в мутной воде.

Я сидел над книгой, водил пальцем по линиям и чувствовал себя человеком, которому дали в руки ключ, не сказав, где дверь. Ответ лежал передо мной на пергаменте. Между мной и им стояли только знаки, которых я не знал.

Пока что не знал.

Я загнул уголок страницы, закрыл книгу и придавил ладонью крышку переплёта. Мать Руфь разберёт, что тут написано, я в это верил. А одиннадцать моих суток, к слову, уже стали десятью.

Утром я запряг кобылу ещё до того, как Беатрис поставила кашу вариться в печи. Книга лежала у меня за пазухой, завёрнутая в чистую холстину, и углом переплёта давила мне в рёбра на каждой колдобине. Тянуть было некуда. Сам я в этих знаках мог копаться неделю и ни в чём толком не разобраться.

На въезде в Преславицу мне пришлось встать к обочине.

Навстречу мне шли обозы. Одна повозка, за ней другая, словно конца им не было. Телеги шли открытые, гружённые с верхом, и в каждой лежали мешки, туго набитые, перетянутые бечевой.

Я прищурился и глянул на ближайшую телегу «Взором Фермера».

/Зерно пшеницы. Урожай текущего сезона./

/Насыщенность живкой : низкая./

/Происхождение : поля землевладельца Юлиана Вернера./

Я перевёл взгляд с мешков на поля за деревней, и мне стало дурно. Зерно, выращенное на катализаторе, выходило из земли пустым, как вылущенный орех. Вес есть, сытости нет. А живку, что должна была остаться в колосе, имперское удобрение высушило досуха, всё ушло в рост.

Я бы понял, если бы Вернер делал всё по уму, а у него выходила одна работа напоказ. Вырастить картошку гораздо проще, чем пшеницу. Нет необходимости внимательно следить за показателями роста, а вот со злаковыми нужно учитывать много тонкостей.

В итоге с этого зерна, которое Вернер привезёт в центральный округ, не будет никакого толку, потому что питательной ценности в нём нет. И он ещё со мной спорил с умным видом. Идиот!

Очередь из обозов всё тянулась. Я насчитал одиннадцать телег, сбился, начал заново. При Гулосе такого не бывало. Этот боров умел только кошмарить местное население, а до самой земли у него руки и не доходили. Вернер старался извлечь из этой земли наибольшую прибыль, взялся за наделы всерьёз. Почва у него работала на износ, как загнанная лошадь, которой не дают ни отдыха, ни овса.

И вся эта прорва зерна тянула соки из одного‑единственного дуба.

Одиннадцать суток мне отмерила система. А выдержит ли узел этот срок?

Я мысленно обратился к системе, чтобы узнать нынешнее положение дел:

/Запрос состояния регионарного узла живки./

/Резерв : продолжает убывать. Интенсивность выработки возросла./

/Уточнённый прогноз : 9 суток./

/Внимание : величина непостоянна. При дальнейшем росте выработки срок сократится./

Девять. Вчера было десять, а с утра уже девять, и система явно намекала, что примерный срок вполне может значительно сократиться. Вернер гнал урожай обоз за обозом, видимо, пытался выслужиться за счёт поставок, и каждая его телега лишь ускоряла гибель узла регионального значения.

Я тряхнул вожжами и погнал кобылу через деревню, к дому на отшибе, где жила мать Руфь.

У калитки я увидал мужика, здоровенного, с седой бородой, и вид у того был такой, точно он пытался запомнить что‑то очень важное и очень стыдное разом.

– … в исподнее, я сказала! – доносился со двора голос Руфи. – В самое исподнее, и носи неделю, не вынимая! И в баню в нём ходи, и спать в нём ложись!

– А если чесаться станет? – сипло спросил мужик.

– Станет чесаться, значит, действует! – отрезала старуха. – Всё, ступай. И жене скажи, чтоб не подглядывала, не то вся сила выйдет!

Мужик обернулся, увидел меня, побагровел до ушей и бочком пошёл вдоль забора, прижимая к груди какой‑то мешочек размером с кулак. Я проводил его взглядом и ехидно ухмыльнулся.

Мать Руфь стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на меня неласково.

– Явился, – усмехнувшись, заявила мать Руфь. – Я тебя через неделю ждала, на урок. Календаря у тебя нет или счёт до семи забыл?

– Не забыл, – слезая с телеги, сказал я. – Мне нужна твоя помощь. Времени ждать у меня нет.

– У всех свои дела есть. – Старуха кивнула вслед мужику. – Вон, тоже дело. Третий сын у него всё никак не родится, одни девки идут. Пришлось выпроводить болезного пораньше, раз ты в мои ворота с утра ломишься.

– И что, поможет ему мешочек? – не удержался я.

– Дурню от дури ничего не поможет. – Руфь скривила губы в улыбке. – Зато неделю жену слушать станет и в кабаке с мужиками пить не будет, побоится силу мужскую терять. А там, глядишь, и сын появится. Заходи уже, чего встал.

Я вытащил книгу из холстины, положил на стол и раскрыл на загнутой странице.

– Вот, – сказал я. – Расскажи мне, что тут написано.

Руфь глянула на разворот, и лицо у неё на моих глазах переменилось. Усмешка сошла, взгляд сделался серьёзным.

– Мы разве на этом месте остановились? – тихо спросила она. – Мы с тобой до этих страниц не добирались.

– Сам долистал. Ночью не спалось.

– Не спалось ему… – Она придвинула лучину ближе и склонилась над книгой. – А зачем тебе, Войцех, знать, что тут написано? Тех, кто понимал смысл написанного, давно уже черви в земле съели.

– А в чём проблема? – насупившись, спросил я. – Переведи мне то, что здесь написано. Мне кажется, что здесь находится очень важная информация, от которой зависит судьба этих земель.

Старуха покосилась на меня поверх страницы, пожевала губами, но спорить не стала. Палец её пополз по столбикам знаков.

– Дерево тут, сам видишь, – заговорила она медленно. – А вокруг него – кружочки. Округа, это по‑вашему. Это карта, Войцех. Мои далёкие предки иначе её изображали. Нынче от дорог и городов рисуют, а старики всё от дерева считали. Вот подписи: тут сказано «русло», тут «русло сильное», тут «русло спящее». А тут…

Палец её остановился на кружке, перечёркнутом крестом, в тёмном углу страницы.

– Тут написано «затворено», – сказала Руфь. – Русло затворено. Или запечатано, если на ваш язык переводить.

У меня по спине невольно пробежал холодок, тот самый, что приходит, когда догадка сходится с ответом. Значит, я прочёл чертёж верно. Русла живки, и одно из них кто‑то когда‑то закрыл, как закрывают заслонку в трубе.

– Затворено кем? – спросил я. – Как? Там написано?

– Написано‑то написано. – Старуха повела пальцем по мелкому столбику у самого креста и нахмурилась. – Слова я тебе переведу, только я сама ничего не понимаю. Слушай: «Спросили. Ответило. Затворили русло по слову корня». Понял чего‑нибудь?

– По слову корня, – повторил я.

– Вот и я говорю, бессмыслица. – Руфь распрямилась и потёрла нос. – Я, Войцех, читать умею, а понимать глубинный смысл написанного не моё. Бабка моя знания этого языка мне передала, ей достались от её бабки, и уже тогда никто не помнил, к чему они. Знания вязи остались, а разум из них вышел. Спрашивай что попроще.

Спросили. Ответило. Затворили. Я гонял эти три слова по кругу, и они цеплялись за то, что сказала мне Руфь на давнем уроке. Этим языком не приказывают, этим языком спрашивают. Выходило, старики не приказали узлу закрыть русло. Они спросили, и узел им ответил, и затворили они это русло вместе, по какому‑то слову, которого я не знал.

– А где это? – Я постучал пальцем по перечёркнутому кружку. – Место это, затворённое. По карте выходит, где‑то в наших краях?

– Почём мне знать. – Руфь пожала плечами. – Я по этой странице ничего дельного сказать не могу. Возьми карту округи да приложи, коли грамотный такой.

Я и не знал, как её отблагодарить. Старуха, сама не понимая смысла написанного, смогла дать мне подсказку. Наконец появилась первая серьёзная зацепка.

– Спасибо тебе, – сказал я и стал заворачивать книгу обратно в холстину.

– Спасибом не отделаешься. – Старуха погрозила мне пальцем. – Через неделю на урок придёшь, как уговаривались. И смотри мне, Войцех. – Голос её вдруг сел, потерял ворчливость. – Мои предки знали, что делали, да только где они теперь? Полезешь в затворённое – гляди, чтоб самого не затворило.

С этим напутствием я и вышел.

Лавка в Преславице была одна на всю деревню, и торговала она всем сразу, от гвоздей до пряников. Карты округи у лавочника, к моему удивлению, нашлись, целых три, сложенные в трубку. Спрос на них, видать, был невелик. Я выбрал ту, что поновее, отдал один зиллинг и развернул её прямо на телеге, а рядом раскрыл книгу.

Две карты легли передо мной, старая и новая, и я принялся сводить их, как сводят два чертежа.

Дуб на старой странице стоял серёдкой всему. Я нашёл его место на новой карте, приложил, повёл пальцем. Жирная точка с двойной чертой легла аккурат на мой надел, тут я и не сомневался. Штрихованная россыпь накрыла Преславицу. Русло уходило на закат, к полям, где нынче хозяйничал Вернер. А перечёркнутый кружок…

Я сдвинул палец и замер.

Перечёркнутый кружок лежал по другую сторону от Преславицы, наискось от моего участка, в той стороне, куда уходила дорога на Острог‑на‑Выселках. По новой карте там не значилось ничего. Ни деревни, ни хутора, ни выпаса. Пустое место недалеко от той самой дороги, по которой я, к слову, ездил, и не раз.

Я свернул обе карты, убрал их в сумку и повернул кобылу в сторону дороги на город.

До места я добрался за пару часов. Дорога на Острог шла тут через редколесье, и я, сверяясь с картой, свернул с неё на заросший просёлок, которого раньше не замечал, хоть и проезжал мимо. Просёлок вился между холмами, и вскоре заросшая травой дорога вывела меня на открытое место.

Я натянул вожжи, и кобыла встала сама, хоть я её и не осаживал. Прядала ушами, переступала на месте, и идти дальше ей явно не хотелось.

Передо мной лежала земля, какой я не видел даже у Гулоса.

Деревья по краю поляны стояли невысокие, кривые, все как одно склонённые в одну сторону, прочь от середины. И тихо тут было по‑особенному. Ни птицы, ни кузнечика, ни комара над ухом.

Я слез с телеги и присел у обочины. Взял горсть земли, размял в пальцах. Земля была как земля, рассыпчатая, не худая с виду. Я глянул на неё «Взором Фермера».

/Анализ почвы…/

/Насыщенность живкой: 0%./

/Приток живки : отсутствует. Русло регионарного узла: перекрыто./

/Давность перекрытия : не поддаётся оценке. Ориентировочно – столетия./

Ноль. Такого значения я не видал ни разу. И на своей земле не видал, а она долгое время стояла засеянная синекорневым бурьяном. Живка сюда попросту не поступала. Кто‑то давным‑давно взял и затворил это русло, как затворяют заслонку у колодца, и с тех пор земля тут жила на одной дождевой воде, и ни капли жизненной эссенции в неё не попадало.

Я стоял посреди этой поляны, держал в кулаке горсть пустой земли, и по хребту у меня невольно пробежали мурашки.

Значит, правда. Русло можно перекрыть. Вот оно, перекрытое, лежит у меня под ногами, и лежит уже который век.

Оставалось мне понять, зачем старики его затворили. И главное, что такого они здесь заперли…

Глава 4

Я обошёл поляну по кругу. Ничего примечательного на глаза не попадалось. Если посмотреть на окружение глазом обычного человека, то это просто пустырь, на котором практически ничего не растёт.

Кобыла осталась у дороги, и я слышал за спиной, как она переступает с ноги на ногу, словно хочет поскорее уйти отсюда. У этого места явно была «плохая энергетика». Животные чувствительны к чему‑то подобному. В прошлой жизни у меня невольно закрадывались мысли, что доля правды в этом была. Хотя я достаточно скептичный человек.

Если местные, живущие на этих землях до прихода империи, закрыли тут русло жизненной эссенции, то заслонку свою они спрятали хорошо. Потому что даже с помощью навыка «Взор Фермера» мне не удаётся найти хоть какую‑то зацепку.

Возможно, дело было даже не в этом… Я ищу то, не знаю что. Никаких ориентиров или примерного понимания, что мне нужно отыскать.

Я остановился у кривой берёзы на краю поляны и провёл ладонью по стволу. В этом дереве не было даже одного процента живки. Странно, что оно до сих пор стоит, а не сгнило… Я уже хотел идти дальше, и тут взгляд мой зацепился за деталь, которую вряд ли бы заметил, если целенаправленно что‑то не выискивал.

Трещины на коре располагались по очень странной траектории. Они складывались в необычный узор: линия, петля, три косых насечки. Я отступил на шаг, прищурился. Наконец, мне удалось хоть что‑то здесь найти!

Это же доимперская вязь! Создавалось впечатление, что вязь проросла из самого дерева. Эти символы не просто были вырезаны ножом. Словно дерево росло с этой надписью веками, как человек, получивший шрам в детском возрасте. Первый раз вижу что‑то подобное.

Одно дело, если это было бы сделано руками человека. Но здесь словно природа сама вывела слова на этой коре. Если не иметь хоть какого‑то представления о давно забытом языке, то эту деталь легко пропустить.

Я перешёл к соседнему дереву, к осине, и на ней тоже обнаружил доимперскую вязь. На каждом дереве по кругу была своя надпись, и все они были направлены внутрь, на середину пустыря.

Я пошёл от дерева к дереву и стал заниматься расшифровкой. Половину знаков я узнавал, вторую половину в большей степени угадывал, а какие‑то видел впервые. На берёзе я разобрал слово «стоять». На осине что‑то вроде «сна» или «спящего». Дальше шло «не будить», это я прочёл сразу, мы учили это с матерью Руфью на втором уроке. Потом слово «корень», потом «слово», потом опять «стоять».

Я сел на корточки посреди поляны, положил руки на колени и задумался.

Стоять. Спящее. Не будить. Корень. Слово. Из этих обрывков у меня в голове складывалась одна‑единственная картина, и она мне сильно не нравилась.

Это было явно какое‑то заклинание. И сдерживало оно точно не жизненную эссенцию. Здесь было велено кому‑то стоять и спать, или что будить нельзя – точно сказать затрудняюсь. Я невольно вспомнил предостережение матери Руфь, её голос, севший и растерявший ворчливость в тот момент.

«Полезешь в затворённое, гляди, чтоб самого не затворило».

Любой человек на моём месте встал бы, дошёл до телеги, развернул её и уехал домой. Если понимать примерный смысл символов на этих деревьях, то здравомыслящий не стал бы трогать то, что давно умершие жители этих земель заперли с помощью этих деревьев, которые, судя по всему, выступали в роли некоего барьера.

Только вот терять мне было нечего. Если я сейчас просто уйду, то никогда не докопаюсь до правды. Из‑за Вернера и его желания наживы я вынужден идти на риск, чтобы спасти фронтир и его людей.

Выбора мне не оставили. Всё, что я знал о затворённых руслах, лежало на этой поляне. Больше зацепок, как перекрыть жизненную эссенцию для жадного землевладельца, у меня не было.

Я поднялся и решил попробовать самое простое, что пришло мне в голову. Прочитать это заклинание вслух.

Каждое слово я произносил медленно, стараясь не допустить ошибку. Двигаясь по кругу, от берёзы к осине и дальше, мой собственный голос казался мне на этой глухой поляне чужим и слишком громким.

Знакомые слова я выговаривал как мог, незнакомые пропускал. Со стороны я, должно быть, выглядел как сумасшедший, который ходит по пустырю и разговаривает с деревьями.

Я прошёл по кругу, читая заклинание. Закончив, осмотрелся по сторонам.

Ничего не произошло.

Как минимум у меня были ожидания, что символы на деревьях вспыхнут огнём, как это было с древним дубом. Тут всего два варианта: либо я сделал что‑то неправильно, или… В этих деревьях нет живки, поэтому моё заклинание не сработало.

Я потёр глаза и по старой привычке, уже не думая, глянул себе под ноги «Взором Фермера».

И замер.

Сквозь засохшие заросли травы подо мной проступало едва заметное свечение. Словно угли под золой! Незнакомый символ. Прямо на поляне, на её середине, находился один громадный знак, и я стоял аккурат на нём.

Сердце у меня забилось чаще. Вот он – запечатанный канал, исходящий от дуба. Деревья, видимо, использовались для проведения ритуала, а доступ к глубинному каналу жизненной эссенции находился между ними на земле, скрытый от «невооружённого» глаза.

Заклинание моё, выходит, оказалось правильным.

Возможно, что на эту землю нога человека не ступала уже веками. Даже трудно представить, сколько времени прошло с тех пор, когда местные жители этих земель решили здесь закрыть поток живки.

Я сел на корточки и принялся расчищать землю. Сгребал ладонями палую листву, выдирал пучки мёртвой травы. Запечатанный канал хорошо был скрыт. Даже если человек обладает такими же способностями, как у меня, то ему ещё необходимо хоть немного знать доимперский язык.

Нужно хорошенько расчистить это место. Может, это опять какая‑то древняя загадка, которую мне предстоит разгадать. Но под этим мусором сложно что‑то различить.

Я так увлёкся процессом, что даже и не заметил, как ко мне приблизились.

Перед моими глазами внезапно появились два копыта: широкие, тёмные, раздвоенные, каждое с мою ладонь. По спине невольно пробежал холодок. Как это животное подобралось ко мне так близко? Я даже не слышал его приближения или тяжёлого дыхания как сейчас…

Я поднял голову. Медленно, очень медленно, как поднимают голову перед тем, чего видеть совсем не хочется.

Надо мной стоял бык.

Громадный, тёмной масти, с грудью в две моих, с рогами в размах рук. Стоял он неподвижно и глядел на меня сверху вниз круглыми чёрными глазами. Может, у меня развилась паранойя из‑за предупреждений матери Руфь, но смотрел он на меня предельно осознанно. Словно это был человек, а не животное.

А на лбу у него, между рогами, горел символ. Вязь того же манера, что и на деревьях, только тут её вывела сама шерсть. Волос ложился завитками, складывался в слово, которого я не знал. Даже гадать нет смысла, что это значит.

Создавалось впечатление, что он просто появился передо мной. Доигрался, значит! Ведь знак на его лбу находится не просто так. Это животное как‑то связано с этим местом.

Бык шумно выдохнул, и из ноздрей мне в лицо ударило горячее дыхание. Он переступил передними ногами, нагнул голову на вершок ниже, и по этому движению я понял всё. Он собирается посадить меня на свои рога.

– Тихо, тихо, – сказал я негромко и начал медленно подниматься в полный рост. – Тихо, дружок. Я тебе не враг.

Голос у меня сам собой сел на тот особый лад, каким успокаивают скотину. Сомнительная идея, но это лучше, чем ничего.

Бык никак не отреагировал на мою попытку вывести «конфликт» в мирное русло. Он стучал копытом по земле, готовясь вот‑вот налететь на меня рогами вперёд.

Чёрт! А ведь лопата осталась в телеге. Сорок шагов. Я вряд ли успею добраться до неё. Меня просто ударят в спину.

В голове у меня со скрипом проворачивались мысли, как выкрутиться из этой ситуации, и все они сходились к одному. Худо твоё дело, Войцех. Бежать нет смысла, стоять тоже дурацкая идея, учитывая, что он уже ко мне агрессивно настроен.

– Я уйду, – сказал я тем же спокойным голосом и сделал один шаг назад. – Смотри. Я ухожу. Спи себе дальше, я тебя не трону.

Я сделал шаг в сторону. Второго бык мне не дал.

Он сорвался с места без каких‑либо звуков. Времени соображать у меня не было, но этот момент я отчётливо уловил. Тело сработало на инстинктах. Руки вылетели вперёд, и ладони мои легли на его рога, у самых оснований, где кость толще всего.

Удар должен был сбить меня с ног. У моего оппонента весовая категория гораздо выше. А дальше просто насадить на рога, отшвырнуть как тряпку через всю поляну. Я это знал так же верно, как собственное имя, потому что видел такое в прошлой жизни.

Только вот ничего подобного не произошло. Я смог устоять под его натиском.

Подошвы мои пропахали по земле две глубокие борозды, спина заныла, плечи хрустнули в суставах, но у меня получилось его остановить.

Бык стоял, упершись рогами в мои ладони, и мы глядели друг другу в глаза. В голове у меня билась одна дурная, неуместная мысль. Так не бывает. В нём тонна, во мне и семи пудов не наберётся, он должен был сбить меня с ног.

И тут я понял, почему мне удалось выдержать натиск зверя.

Я не ощущал его веса, как бы странно это ни звучало. И дело даже не в том, что у меня была невероятная физическая сила. Бык толкал меня другим способом. Эту силу я узнал в одно мгновение, потому что сам владел ей. После этого я окончательно убедился, что имею дело не с обычным животным. Бык использовал против меня мой же навык «Жатва Живки».

Постепенно жизненная эссенция стала покидать моё тело: из ладоней, через рога, стремительно она уходила быку. Я чувствовал, как мои плечи наливаются усталостью, а пальцы вот‑вот перестанут сдерживать его натиск. Бык выжимал из меня всю живку, как это было при столкновении с Божидаром.

Это существо с самого начала не было животным. Скорее всего, это – Дух, страж, наваждение, как его ни назови. Мне удалось обнаружить место, где был перекрыт канал жизненной эссенции, только вот заклинание, видимо, я прочитал неправильно. Из‑за этого древний страж этого места пробудился.

Руки мои стали меняться на глазах. Кожа на кистях сохла и обвисала, покрывалась старческими морщинами, пальцы скрючило. Я уже видел такое. Нет, судьбу Божидара я повторять не собираюсь.

Не для того я всеми силами боролся за своё выживание. Я стиснул зубы, упёр ноги глубже в почву и потянул живку из быка в ответ.

Всё это время мы смотрели друг другу в глаза. Как противники во время смертельной схватки. Когда я активировал «Жатву Живки» в ответ, мне показалось, что в глазах быка промелькнуло удивление.

Если бы я сразу догадался, с чем столкнулся, то не потерял бы столько сил. Я сжимал зубы от напряжения так, что казалось, эмаль вот‑вот треснет. Возвращай, гад, что у меня отнял!

Бык стал интенсивно пыхтеть. Значит, я оказался не таким уж и простым противником для него. Ему тоже приходится прикладывать усилия, чтобы вытянуть из меня гораздо больше жизненной эссенции, чем я у него. Сражение шло на равных, и ни один из нас не планировал отступать или расслабляться хотя бы на секунду.

Постепенно в руки вернулась сила. Кожа на глазах вновь стала молодой, приобрела естественное для неё состояние. Значит, я был сильнее этого стража. Моя «Жатва Живки» значительно быстрее вытягивала из него силу, чем бык из меня.

Вскоре его напор на меня ослаб. Но я даже не давал ему времени реабилитироваться. Все мысли были сконцентрированы на том, чтобы выжить в этой смертельной схватке.

А потом я шагнул вперёд.

Один шаг. Второй. Бык пятился назад. Тонна мяса и рогов была просто наваждением, страж пятился от меня по земле, а его копыта оставляли в земле глубокие борозды.

И вдруг наш бой внезапно закончился.

Бык перестал сопротивляться, дёрнул головой в сторону, вырвался из моей хватки одним рывком. Я качнулся вперёд, поймал равновесие и замер в трёх шагах от него, тяжело дыша. Пот заливал мне глаза. Руки тряслись от перенапряжения. Бык остановился напротив меня. Он сдался? Или взял перерыв, чтобы перевести дух?

Мы стояли друг напротив друга посреди поляны, и я слышал, как заливается сердце от интенсивной физической нагрузки. А потом в голове у меня, поверх этого стука, раздался голос.

«Почему ты не убил меня?»

Я сглотнул вязкую слюну. Горло у меня пересохло начисто.

– А должен был? – тяжело дыша, спросил я. – Да и зачем мне это, если ты на меня больше не нападаешь?

«Если бы ты хотел, то не отпустил бы. Почему ты меня пощадил?»

– Вот нельзя было так сразу? – насупившись, спросил я. – Если ты можешь со мной общаться, то зачем сразу кидаться на меня?

Бык молчал долго. Он пристально смотрел на меня. Не знаю, о чём он думает, но, видимо, топор войны между нами был окончательно зарыт.

«Зачем ты пришёл сюда, человек?»

– За знанием, – ответил я. – Региональный узел живки умирает из‑за деятельности одного землевладельца. Я пришёл сюда, чтобы узнать, как остановить поступление живки на его земли.

«Ты умеешь читать на давно забытом людьми языке. Владеешь силами, которые даны не каждому, понимаешь мои слова… Я ведь чувствую, что ты пришлый. Не из потомков людей, которые жили испокон веков на этих землях».