Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 69 (всего у книги 72 страниц)
Песок, воск, нагретая над свечой печатка. Письмо повезет не обычный курьер, а свой человек, но оно все равно будет защищено должным образом. Человек за столом вспоминает рассказ марсельского любителя шумовых эффектов о бумаге, которая рассыпается порошком на солнечном свету, а писать – и читать – нужно при свечах. Забавная идея…
Передышку следует использовать. Вложить в нее все, что есть. Нормандия меньше нуждается в присмотре, там все обустроено, нужно только восстановить, а вот Шампань… безнадежная система – формально свободные крестьяне при дворянах-землевладельцах. Как ни дели, сколько ни осваивай, особенно на этих почвах – через поколение-два парцелляция приканчивает хозяйство и начинается новый круг долги-зависимость-запустение-долги.
Франконцы-вильгельмиане пошли простым и очевидным путем. Попытались исключить из цепочки землевладельцев. Нет владельца, нет наследника – земля принадлежит общине, община выделяет ее своим членам, община и спрашивает часть произведенного на земле на поддержание слабейших, не способных прокормить себя. Идиллия продержалась меньше поколения, а когда вымерли те, кто еще помнил, что такое принадлежать другому человеку, со всеми потрохами, жизнью и смертью – прекратилась вовсе. Вывелись новые хозяйчики, главы общин и их родня, духовные наставники, заменившие власть золота властью над умами, а потом все над той же жизнью и смертью. И тогда крестьяне попытались найти защиту у короля, а тот назначил над землями новых управителей… нет, круг не замкнулся, ибо управитель не завладел землей, но опираться они стали все на тех же глав общин. В результате все с грехом пополам накормлены, равно плохо одеты и обуты, чтобы починить крышу, нужно просить лес в ближайшем городе, дороги до которого пешком – на пару недель… и по сравнению с тем, что творится через границу, на землях Аурелии, это без пяти минут Царство Божие.
И это сейчас. А у нас на севере по последней переписи живет где-то на четверть меньше людей, чем до Великого Голода. Еще поколение, и разрыв исчезнет. А голод вызвали три дождливых лета. Всего три.
Нам не подойдет франконская дорога. Она заводит в тупик. Если все пойдет как сейчас, через три поколения Франкония окончательно распрощается с добычей руды и угля, выплавкой добротного железа и его обработкой, с мыловарением и стеклодувным делом – с любым промыслом, который мешает кормиться от земли. Не останется ничего, кроме полей от горизонта до горизонта. Франконию, может быть, не съедят после этого соседи, при всей нищете у них выживает не один ребенок из семи, как у нас, а один из четырех, сказывается эта общая полусытость. Армии и ополчения они могут выставлять огромные, но вот чем это ополчение будет воевать – вилами и косами? Это сгодится для войны на земле, но более не для чего. Нас на их месте сожрут – сначала Арелат, потом Галлия и даже Толедо забудет про вековую дружбу и урвет свой кусок.
И это не просто тупик… это тупик кровавый. И Франкония, и Альба стоят на недавних костях. И там, и там костей было много, слой на слой. Внутренняя война, все против всех, до почти полного уничтожения первых двух сословий и верхушки третьего, как во Франконии – или до всеобщего перемирия, где аппетиты сторон ограничены мечом у горла и стрелой на тетиве, как в Альбе. Там выживает каждый третий ребенок, в Альбе. И они поползли на юг. Юга им хватит надолго – и земля там хороша, и очень много людей ляжет в эту землю, прежде чем там станет безопасно.
Мы, если сумеем, сделаем все иначе. Вот за что спасибо Филиппу Арелатскому – за эту кампанию. Потому что там, где он рассчитывает закрепиться, он чинит и строит изо всех сил, но закрепиться я ему не дам, а уже построенное и починенное останется. Потому что при всех недостатках кузена Луи он все-таки иногда поддается гласу разума – и в разоренной войной Шампани отменены прежние долговые обязательства и введены льготы. Конечно, на время войны. Но это время не кончится, пока не будет освобождена вся земля, захваченная Арелатом за последний десяток лет – и, будем надеяться, что Филипп не станет уступать ее легко. За это время можно многое сделать, наладить все так, чтобы даже несколько лет дождей или засухи не становились ловушкой, и тогда уже колесо будет вращаться само под действием притяжения земли.
Простой секрет… старый, как раз крестьянский и как раз здешний, кстати. Никто не вскинется, не сочтет нововведением. Наоборот, разумный местный обычай. Минорат. Наследует младший, если остается при доме и дворе. Минорат – и виноградники. И шерсть. И лен. И бумага. Как только колесо сделает первые несколько оборотов, местные города начнут глотать все и всех. Все рабочие руки. А через некоторое время владетели и цеха столкнутся лбами, пытаясь установить контроль над сырьем – как на полуострове. Но на полуострове над ними нет короля, даже в Галлии, где король формально есть… и нет единого закона. Будем надеяться, что Его Величество Филипп не подхватит простуду, не упадет с лошади – и не оставит своих притязаний.
Уголь шевелится в камине, дом вздыхает и ежится во сне. Начало вечера, а список дел почти на исходе, и это удивительно, как удивительна и почти полная – невзирая на скрип шагов, птичью возню на чердаке, лошадиное ржание, – тишина. Полчаса можно потратить на дрессировку упрямого господина Гордона. Полтора часа на сон. Потом… а вот потом и посмотрим, улыбается человек за столом.
У меня есть время и есть возможности. Может быть, времени меньше, чем кажется, но – до той вешки и до следующей – оно все-таки есть. Может быть, возможности тоже не так велики, как я надеюсь – все переменчиво, даже нынешнее затишье, – но они все-таки есть. И то, что в силах человеческих, я сделаю. А это значит – очень много.
«Дорогой брат, – этого он не напишет никогда, – двадцать три года назад я решил, что буду жить.»
3.
Сказать, что в Дун Эйдине сегодня ветрено – хороший способ не сказать ничего. В Дун Эйдине всегда ветрено. Сказать, что в Дун Эйдине дует юго-западный, значит, вслух усомниться в разумности собеседника – а чему же в Дун Эйдине еще дуть? «Какие новости, граф?» «Жизнь прекрасна, сегодня в Дун Эйдине ветрено…» Если умен, отойдет, пока беды не вышло. Если глуп, не жалко.
За спиной королевский дворец и разрешение лететь на все четыре стороны. Ее Величество милостиво дозволяет своему верному слуге отбыть из столицы и велит направиться… «куда вы там хотели направиться?» написано на капризном личике, и Мерей, уже даже не скрипя зубами, подсказывает: на границу. Привык. Привык и даже доволен тем, что сводная сестра знает все на свете и не знает ничего о творящемся под носом. Потому что она пока еще спрашивает. Ничего, скоро перестанет.
Высокий человек в слишком пестром, слишком ярком для этого города платье идет по середине улицы, выбирая сухие места не глядя. Старый город – дома в пять-шесть этажей. В Роме такие зовут «инсулами», «островами», а здесь – «землями». Тень от этих «земель» как от настоящих – дождь был вчера вечером, а на обочинах до сих пор болото. Если кому-то нужно проехать, подождет. Как-нибудь уж уступит дорогу члену королевского совета.
И, главное, злость, по чести, сорвать не на ком. Знал ведь, что такое Мария-младшая, знал. И сам ее сюда на горбу приволок. И что такое Мерей, знал. И сам ему показал, где маслом намазано. Потому что Мерея она будет спрашивать и даже слушать какое-то время. А потом еще какое-то время не рискнет с ним ссориться, слишком уж большую силу он возьмет. А потом поссорится и поймет, что без него хуже… да и сам Мерей особо зарываться не станет – ему больше ни на каком месте столько власти не получить. Так что все даже хорошо. Настолько хорошо, насколько можно. Что ж так тошно-то?
До чего же серый город; серого – все оттенки, столько орлеанский портной не назовет, хотя они там бесятся – «уголь с молоком», «мокрый сланец», «замерзшая блоха». Еще бы промокших блох придумали, только за этим нужно ехать к нам, через Канал. Небо серое, земля серая, море – как отполированная сталь. Город серый, люди – серые, и лица, и одежда, все выцветшее, кажется, и мысли у всех серые. С вкраплениями бурого.
Я надеялся, что сложится какое-то равновесие между Мереем и Хантли, между лордом-протектором (кому, чего, от кого он, к чертям, протектор?) и канцлером. Хотя бы потому, что один королеве – сводный брат, а другой – католик, единоверец. Пока что не получилось, хотя в канцлера я верю, он просочится в нужную щель и все промахи Мерея себе на пользу обратит. Хотя бы на год, а то и на пару лет можно выдохнуть и перестать бояться, что все наше варево вскипит. Так в чем дело-то? В том, что меня эта дун эйдинская похлебка выталкивает, не принимает, и места мне тут нет? Да видал я это место – я же все время на материке только и мечтал, что заткну все щели, потушу все пожары, и займусь флотом, границей, собственным разоренным подчистую хозяйством…
Дел – непочатый край. Время есть. Даже деньги есть, с ума сойти. Последнюю порцию, правда, господа из милейшего алеманского торгового дома обратно затребовать попытались – мол, условие не выполнено, работа не сделана. А я им – как же. Я нанимателям моим что обещал? Что убью человека? Нет, я наш договор наизусть до последнего слова помню, не та штука, чтобы забывать. Я им обещал, что союзная армия не придет под Марсель. Она пришла? Нет, не пришла. Из-за чего? Из-за альбийского вторжения. А вторжение из-за чего вышло? Из-за нашей королевы. Которую украл кто? Ну кто это был? Скажите спасибо, что я оговоренные войска не требую, у меня тоже совесть есть.
Вот делами я и займусь. Всеми по очереди. Сначала – границей, без меня там, наверное, все подраспустились, потом – флотом, потом – опять границей, уже всерьез. Пока есть передышка, пока Альба больше смотрит на новый договор, чем на нас. Они, конечно, рано или поздно извернутся и найдут способ на нас свалиться – и непонятно, кто что раньше купит, король Людовик большинство в парламенте, или королева Маб его же… но вот добраться до столицы им будет очень, очень сложно, и, при надобности, я и парламенту покажу всевозможные неприличные жесты. Мало ли, кого вы там пригласили, пусть попробуют пройти.
Сквозь меня. А мне еще и не ударят в спину. Некому. Мерей воевать не станет, но и мне мешать не будет, и Конгрегацию придавит. Если понадобится всю придавить, всю и придавит, и имущество конфискует. Как подумать, так счастье же – несказанное. Противник только с одной стороны…
Человек останавливается, дергает щекой, лицо у него серо-желтое, как камни Дун Эйдина. «Что это с вами, граф?» «Да ничего, дует юго-западный.»
Что ж, до конца года посетим всех, кого в этой Богом забытой стране еще хочется видеть, то есть, сестру, матушку и канцлера – и на границу. Отдыхать, сиречь, заниматься полезным и приятным делом, зная, что хотя бы год-другой сделанное простоит и никакая стихия его не снесет. Если, конечно, у нас не выйдет как под Марселем, но тут никто ручаться не может.
И пусть эта коронованная цесарка морщит нос и топает ножкой кому-нибудь другому. Пока ехали, казалось еще – небезнадежна. Соображать может, если помочь, и аурелианские придворные бредни вроде бы повыветрились по дороге из головы, и нравилось же ей. А как первый раз налетела на жизнь без выдумок – как устроили ей любезные подданные скандал из-за открытия католической часовни, так и все. Даже в Орлеане такого слепого упрямства не было, кажется…
Впрочем, в Орлеане ее к решениям близко не подпускали.
А тошно, черт, вот из-за этого и тошно. Это же не на два года… это пока она замуж выйдет – да пока ребенка родит, сына, да пока ребенок тот вырастет. Это не на два, это на двадцать. И дышать мы сможем разве что, если ей муж толковый попадется. Или если ее после родов, вторых или третьих, Господь приберет. Но сам, только сам, потому что случись убийство – тут вспыхнет все и сразу.
А из женихов у нас на горизонте пока что один младший Арран – но этого я, дойди дело до приготовлений к свадьбе, все-таки убью, всерьез. И не из ревности, не из зависти, и не из мести за прошлый год, а только потому, что если дети пойдут в папашу, так лучше сразу всей страной повеситься. Хватит нам дуры на троне, сумасшедших мы не переживем.
Впрочем, тут я буду в очереди третьим, за Мереем и самой невестой. Мерей удавится, а сына своего заклятого соратничка к трону не подпустит, а что до Марии, она сватовства к Маб век не забудет. И придется мне уступить дорогу и наблюдать за схваткой со стороны. Замечательное, должно быть, получилось бы зрелище.
Человек улыбается, шевелит губами, представляя подробности. Двое мелких Стюартов, посланных почти в открытую – присмотреть, куда он пойдет из дворца – переглядываются. Черт бы его побрал, этого Хейлза. Влетел под монарший гнев и приказание покинуть столицу, а вид у него счастливый, а уж улыбка… наверняка какую-нибудь гадость задумал и не простую, а особенную.
– Вы чем-то обеспокоены, господин граф? – канцлер слишком церемонен, чтобы смотреть на гостя, как на лягушку на блюде, но интонация выдает настроение. Хантли помнит, чем обязан гостю, и потому не скажет грубого слова, да и вообще недовольства не выкажет, пока его не доведешь, но вот яда теперь на языке – все шершни в округе позавидуют. – Мне казалось, что вы преуспели во всех начинаниях…
– Если бы мы находились в Орлеане, господин канцлер, я ответил бы, что слишком в них преуспел, а потому более не нужен. И добавил еще несколько горьких фраз о королевской благодарности. Но мы дома, поэтому я хочу сказать, что я вам сочувствую, что вы можете на меня рассчитывать и что я с наслаждением убираюсь отсюда – и надеюсь, что не увижу этот город в ближайшие два-три года.
– Ну что ж, вероятно, ваши пожелания сбудутся. Смотрите только, чтоб через два-три года в этом городе вас не начали считать первейшим врагом. Капля по капле, знаете ли… Будь я на вашем месте, я бы думал не о наслаждениях, а о необходимости. Но вы вольны наслаждаться.
Лорд канцлер сложил руки на толстой книге. Есть в нем что-то общее с Клодом, наверное, то, что как замрет, так и не пошевельнется, только губы и двигаются едва-едва – а голос охватывает сразу весь кабинет. Будто каменная статуя разговаривает, из того же камня, что и весь город сложен. Только глаза светлые – у них у всех такие, словно по одной мерке сделаны, что у младших, что у самого старшего.
– Господин канцлер, меня уже считают если не врагом, то лицом нежелательным.
– Просто удивительно, не так ли? Ведь вы проявили столько благоразумия. Например не далее как на прошлой неделе, вы всего лишь дважды вломились к этой бедняжке вдове Крэйг в поисках младшего Аррана. Кстати, вы уже, наверное, знаете, что во второй раз он там был – прятался у любовницы под кроватью, а потом сбежал через черный ход. Можно поинтересоваться, чего вы добивались?
Чего можно добиваться таким образом? Что за вопрос?
– Смерти Аррана.
Лорд канцлер не морщится. Недоверие просто каким-то образом передается через воздух. Как лихорадка.
– Не считайте меня уж настолько глупым человеком. Если бы вы хотели его убить, вы бы его убили. Вы хотели его дискредитировать. Человек, который ползает по полу, не может быть достойным принцем-консортом. Хороший план, очень хороший. Особенно последствия.
Вот тут хозяин дома преувеличивает. Да, Гамильтоны приволокли в столицу три сотни своих людей, но у меня-то было четыре с лишним. А младший Арран и правда трус – и не ввяжется в драку там, где ему не гарантируют победу. Конечно, он уступил, когда вмешались королева и Хантли, я и знал, что он уступит.
– Возможно, я был слишком тороплив, но тут ничего не поправишь. Отменить скандал не удастся, остается его использовать.
Хантли всеми силами старается не скривиться. Получается. Только лицо делается стеклянное, прозрачное, и хорошо видно, как внутри черепа медленно роятся те самые злые басовитые шершни. Нет, это не я ему сунул факел в улей, это общее положение дел, а я добавляю: уезжаю. Оставляю его наедине со всей сворой. Хотя непонятно, кого тут нужно жалеть – его или свору.
– Можно было бы и поправить. Терпение и умение при необходимости согнуть спину и закрыть рот даже слыша очередную глупость творят чудеса, господин граф. Вы же умудряетесь терять благосклонность даже на ровном месте. В нашем с вами положении это даже не роскошь, это попросту разврат какой-то.
Он на свой лад тактичен, наш лорд канцлер. На севере у него такие как я в вассалах ходят. А те, кто отказался ходить – мертвы. Но я служил Марии-регентше, которую он признавал госпожой. Не без скрипа, но признавал. Так что для Хантли я «господин граф», глава дома и клана, и претензии ко мне – это претензии к союзнику, не блюдущему должным образом интересы общего дела.
Сколько лет коврам за спиной хозяина – лучше и не думать, а то сразу придется представлять, как Гордоны их добыли, у кого, а потом – как поддерживали в порядке. Потому что Гордоны клан по здешним меркам молодой, даже младше нас, и такое старье они нажить не могли, только взять у кого-то. Да и не клан они, опять же, если по-здешнему считать – как и мы. Не потомки местного племени. Но взять, удержать и умножить умеют. И в порядке сохранят, и отнять не пробуй – руки откусят. По самую шею.
– В нашем положении разврат – оставлять границу без присмотра. Но это отговорки, конечно. Я бы честно старался исполнять свои обязанности члена совета… но вы же понимаете, господин канцлер, как бы я ни закрывал рот, все сказанное и сделанное мной прежде никуда не исчезнет. Даже если бы Ее Величество не потеряла расположения ко мне, лорд-протектор вряд ли забыл бы, как через полстраны от меня бегал. На границе он согласен терпеть меня живым. В столице, останься я здесь, у нас через месяц дойдет до драки. А убивать его сейчас я не хочу… сказал бы мне кто это полтора года назад, не поверил бы.
– Мне крайне жаль, что я и сам вынужден вам верить. Не могу не обратить ваше внимание на то, почему после довольно успешного сопровождения Ее Величества вы все-таки потеряли ее расположение. Хотя у вас были все шансы обойтись без подобного развития событий, и тогда лорд-протектор мог бы и далее бегать от вас в любом угодном ему направлении вплоть до самого Лондинума.
Ну как объяснишь главе католической партии страны, что беды его религии для меня – вещь важная, но не определяющая? Он, кажется, и не помнит, что я сам не католик, все пытается меня перетянуть на сторону своей партии. Прав был Клод, и в этом прав – если им слишком много силы дать, то они сначала всех соперников на севере изведут, а потом за остальную часть страны примутся. Ничего хорошего из этого не выйдет.
Холодно у лорда канцлера в кабинете, и во всем доме холодно, а дом странный – сколько ни оказываюсь здесь, все кажется, что хозяева недавно вернулись. Все по местам расставлено, с мебели будто только чехлы сняли, и в этом порядке отчаянно не хватает жизни. На севере в замках у них все иначе – а тут не жилье, тут… даже и не определишь, что. Здание для приемов и дел?..
– Если лорд-протектор будет слишком быстро бегать в разных направлениях – или слишком далеко в одном, он не сможет держать в руках Конгрегацию… а вы рискуете услышать от Ее Величества нечто вроде той фразы, которой она приветствовала подданных в день высадки. Это война, а войну мы проиграем.
– Что ж, вы выбрали, кому уступить свое место… – Это уже слишком и для канцлера, но я не буду ему об этом напоминать, потому что это мне Мерей у трона – меньшее зло, а ему – кость в горле. – Желаю вам удачи на границе. Не могли бы выполнить одну мою не слишком обременительную просьбу?
– Вы же знаете, господин канцлер, я почту за честь выполнить любую вашу просьбу. – Я даже не кривлю душой, потому что в политических делах Хантли никогда не станет меня ни о чем просить – он будет либо приказывать, там, где имеет право приказывать, либо спорить, как сейчас.
– Тогда я попросил бы вас забрать Джорджа на границу – и найти ему там дело, которым можно достойно заниматься до конца дней.
У нас зима, зима у нас, а не лето. Мух нет. В уши они мне забиться не могли. Я не сплю, я омерзительно трезв, руки-ноги на месте, голова тоже. И я только что своими ушами слышал, как лорд Хантли, Большой Гордон, просит меня забрать его старшего сына и наследника с собой черт-те в какую дыру, гонять чужих бандитов, рейдерствовать самому, жить на первой линии обороны… до конца дней. А сын и наследник сидит себе паинькой у окна и белой бровью не ведет. Серьезный такой, блеклый весь. Никакой. Это они поссорились, что ли? Но кто ж так ссорится?
– Я присоединяюсь к этой просьбе, господин граф, – и голос у Джорджа-младшего такой же, блеклый и серьезный. – Вы можете всецело располагать мною.
– Х-хорошо, господин канцлер. Благодарю вас, Джордж. – Нет, я не буду сейчас спрашивать, что у них вышло, и я не буду думать, что у этих чертовых Гордонов означает «до конца дней» и с каких, опять же, чертей меня то ли попросили заткнуть старшим сыном и наследником самую опасную дыру, то ли отвернуться, когда он в первую же расщелину свалится… Или не попросили. Надеюсь.
– Я у вас в долгу, господин граф, – говорит канцлер. Не «я вам признателен», а «я у вас в долгу». Я сейчас с ума сойду, мало мне королевы… – Но я не смею более злоупотреблять вашим временем – вы ведь собираетесь завтра покинуть столицу?
– Да, господин канцлер. Завтра же. Как только соберусь. – «Забирай и проваливай побыстрее». Да я же сейчас от любопытства лопну и Хантли выскобленный пол испачкаю… нет, я понимаю, чем я канцлера уязвил, но собственное чадо-то? Что он такого сделать мог?
– Тогда счастливой дороги вам обоим. – Большой Гордон медленно встает во весь свой большой рост. Когда он сидит, не видно, что он на пол-ладони выше меня. А в то, что он, несмотря на возраст, способен очень лихо двигаться в полном вооружении, вообще никто не верит – если не привелось увидеть.
Мне, например, привелось. Разок на севере. Жутковатое зрелище, на кабана с ножом ходить спокойнее. Впрочем, самым жутким зрелищем, которое я там видел, была все же леди Гордон. Тоненькая милая женщина, одетая по предпоследней орлеанской моде. Мне рассказывали, что когда к ней притащили Вилли Макинтоша, она плела кружева. Вступил в заговор? Хотел убить лорда моего мужа? Его уже судили и приговорили а сюда привезли ради безопасности? Не знают, что с ним делать до возвращения лорда? Ну что ж такое, со всем ко мне… Выведите его во двор, там есть колода для водопоя, она подходит. И смыть все легко. И занялась кружевами снова, в полной уверенности, что приказ выполнят. Как оно и было…
– Джордж… – вот снаружи уже можно и спросить, две пары лишних ушей не расслышат, а больше вокруг и нет никого. – Что вы такого сделали? Разрушили фамильную часовню? Покусились на честь собственной матушки? Собрались свататься к Ее Величеству?
Последнее – камень не в тот огород, очень уж горячими глазами смотрел на королеву младший брат Джорджа, Джон… но чем черт не шутит?
– Я сменил веру, – пожимает плечами Джордж. – Отец, как вы понимаете, был недоволен, но это дело совести – и возражать он не стал.
И молния в мостовую не ударила. Вот уж что отмел бы на корню. Не как невероятное даже, как невозможное.
Вот вам и Гордоны, которых ничем, никак с места не сдвинешь. То-то лорд канцлер стал еще более несгибаемым в вопросах веры. Еще бы, такой фортель в собственном доме случился… кажется, плохи дела у католиков, совсем плохи. Если уж старший сын лорда канцлера к нам перешел.
– Какое необычное для вашего батюшки терпение… всю жизнь стоишь как столп католицизма, и тут на тебе – наследник выбирает истинную веру. Вы легко отделались…
– Я тоже так думаю, – кивает Джордж. – Но я больше не наследник. Титул и место в клане уходят к Джону. За мной остается Инвернесс и кое-какие земли, которые могут передаваться только по старшинству. Мы очень надежно все поделили. Ссора в такое время только повредила бы семье.
Черт побери этих Гордонов. Главное же – все тихо и прилично. Я полгода тут проболтался, с обоими встречался почти каждую неделю, в Дун Эйдине слухи расходятся быстрее, чем масло по сковороде растекается – и не знал, и не слышал. Только что-то вертится такое… ах, да. Эсме же когда-то обмолвился – «мастер Джон говорил», а я пропустил мимо ушей. А Джордж, надо думать, считает, что он теперь мученик за веру – потому и вид такой, блаженно-покорный. Беда с этими новообращенными…
Глаза светлые, волосы светлые, физиономия бледная, зато с девичьим румянцем. Вроде бы и одет хорошо, Гордоны богаты и показывают это всячески, и сидит на нем все ладно, а все равно – посмотришь, так сущий мальчишка, а ему же к тридцати, кажется? Безобидный такой, братья у него больше в отца, и пошумнее, и посуровее, а этот, кажется, в мать пошел. В ту самую леди Гордон с кружевами ее. И не только видом.
– Думаете, вам это зачтется на небесах? – Грех дразнить его, но мало ли что у нас грех.
– Нет, – улыбается. – Я очень рад, что все закончилось. Я не думал, что отец просто так возьмет и вас попросит.
– Ладно, нашего полку прибыло, и хорошо. – Хотя… – Джордж, я надеюсь, вы не Нокса наслушались?
Потому что если вы вздумаете его бредни повторять на границе, вы сами не успеете заметить, как в ту расщелину свалитесь и в дыру вылетите, к удовлетворению вашего батюшки. Хотя… хотя кое в чем с Ноксом я готов согласиться, с тем его трактатом о том, что женщина на троне – сатанинское искушение. Метил он в Маб, а угодил прямо в нашу Марию, и не промазал. Точь-в-точь по его писанине: ветрена, неразумна, слаба, прихотлива, недальновидна – и не имеет права приказывать мужчинам, ибо в силу своей податливости греху должна пребывать в состоянии подчиненном.
– Джеймс, я понимаю, что моя ссора с отцом не делает нам обоим чести, – морщится больше-не-наследник-но-видимо-все-еще-сын, – но неужели вы меня до такой степени не уважаете? Я не знаю, как мало-мальски образованные люди могут всерьез относиться к этому проповеднику. Если вас это всерьез интересует, я полагаю, что все необходимое было дано нам, когда мы получили Слово Божие. Может быть, в древности иудеям и нужны были священники и духовные учителя, но мы христиане – кто может по праву стоять между Богом и нашей совестью?
– Ну, простите… не имел в виду вас обидеть. – О Господи, это меня, наверное, Клод проклял. Сказанул в сердцах, чтоб мне с Гордонами век путешествовать, вот оно и сбывается. Это ж невозможно, от этой серьезности скулы сводит и зубы болят. Ладно, на границе и ветер другой, и места больше, и дело – толковое мужское дело, без всей этой богословской премудрости. Выметет…
– Вам собираться не надо? Потому что у меня, честно говоря, ничего не готово. Сегодняшняя беседа с Ее Величеством стала для меня сюрпризом. – И если бы единственным…
– Нет, я и мои люди в порядке. Если вам нужна помощь, я в вашем распоряжении, если нет, скажите, где найти вас завтра.
– Я на границу собирался не вполне прямо. Если составите мне компанию – буду рад. – Потому что из бывшего мастера Джорджа, с его чинной постной физиономией выйдет хороший щит и против сестры, и против матушки. При этом госте меня, может быть, сразу не убьют… – У меня, понимаете ли, сын родился…
– Поздравляю. – Если до того Джордж-младший был похож на серьезную белесую ученую мышь, каких на полуострове заводят для забавы и учат делать разные фокусы, то теперь он мышь веселая. – И сочувствую. И рад быть вашим гостем.
Щит не помог. Гостей в доме госпожи Агнес Синклер приняли со всеми надлежащими почестями и ни одного дурного слова, ни одного косого взгляда матушка себе не позволила. При госте – ни-ни, ну что вы. Одни только изъявления материнской радости и гостеприимства леди Морхэм по поводу явления в замок любимого сына в таком замечательном обществе. Пир горой, застольные беседы и хорошо протопленные комнаты для дорогих гостей. В общем, до утра – идиллия, как в сказку попал.
В сказку про «добрых соседей», где тебя сначала накормили, напоили, спать уложили – а потом как потребовали чего-нибудь этакого, что уже есть, а сам еще не знаешь…
Прямо с утра же, еще толком не рассвело – «господин граф, вас желает видеть ваша матушка». И, с порога:
– Сын мой, я вами крайне недовольна.
– Матушка, у вас есть к тому основания, но ваше неудовольствие, равно как и мое раскаяние, положения не исправят.
Эхо гуляет между стенами, сквозняки таскают слова туда-сюда. Матушкин гнев, мои покаяния. Да, матушка трижды права. Анна могла сто раз сама вешаться мне на шею – с благословения ее батюшки, между прочим – но мне не следовало принимать ее игру. Я очень хорошо понимаю такие вещи. Потом. И тут тоже холодно, а с утра и натощак выволочки получать – вдвойне противно, даром, что заслуженные.
– Я надеюсь, что вы не поспешите окончательно… исправлять это положение, – цедит матушка. – Вы достаточно позаботились об этой особе.
– Матушка, вы забываете, что я обручен, – и соответственно, не имею права исправлять положение далее. Не могу жениться на Анне, даже если бы захотел – а меньше я хочу разве что жениться на нашей королеве.
У стоящей у окна женщины дергается бровь.
– Джанет Битон умерла еще в начале прошлой весны. Вам не сообщили?
– Нет… мне очень жаль. – Не сообщили. А может быть это было в одном из тех перехваченных писем, разве теперь разберешь. В начале весны я был уже в Орлеане и бился о стенку головой, пытаясь предотвратить войну.
– Простите. Я была уверена, что вы уже знаете. – Лицо у матушки не меняется, и голос тоже. – Джеймс, у вас родился крепкий здоровый сын. Он унаследует мои владения. Но я не хотела бы видеть его мать вашей супругой. – Интересно, чем это Анна ухитрилась ее допечь? И ведь никакой тут материнской ревности нет и в помине, когда я сообщил о помолвке с Джанет, матушка только поджала губы и сказала: вы, сын мой, совершеннолетний, носитель титула и глава дома…
– Матушка, этого не произойдет. – К счастью, именно этого обещания я Анне и не давал. Даже наоборот. Объяснял, что позабочусь, что не оставлю, что дети получат имя, но что жениться на ней я не смогу, связан. И что решать – ей. Она предпочла мне не поверить, но я не лгал. Я связан, и вовсе не с Джанет. Я связан землей, людьми и должностью. И в жены я возьму большие деньги или хороший союз.
Холодно, холодно – а сесть не предложили, а то можно было бы устроиться у жаровни, но нет, матушка в этом доме полновластная хозяйка, еще с тех времен, когда отец с ней развелся, и порядок тут – ее. Порядок, конечно, подобающий, не хуже, чем у лорда канцлера, и тоже как-то… неуютно. Или не в замке и не в порядке дело, а в том, что мне здесь не слишком-то рады. Потому что раньше-то мне здесь нравилось, и ничего с тех пор не изменилось. Те же матушкины покои, те же узкие окна, кресла с высокими спинками, жаровни по углам, оставленное на столике у окна шитье, молитвенник, шаль – кажется, все та же, что и десять лет назад…
