Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 72 страниц)
– Отсюда уж видно должно быть…
Услышал Гуго раньше, чем увидел. Ветер переменился, снова с юга пошел – и прямо в уши и принес. Хриплый, но очень громкий и даже почти приятный женский голос.
– Там за рекой лежит страна…
И разноголосый, неслаженный хор за ней, глоток на двести хор:
– Вовек желанна нам она!
И еще три раза.
– Нас выведет одна лишь вера…
– На тот обетованный берег!
Соленая пятница – кто ж там может такое петь? Это ж вильгельмианский псалом, да не наш даже, а франконский… на нашем разговорном, да и на аурелианском только спьяну можно веру с берегом рифмовать.
Действительно, почти голые. Не совсем. Некоторые – одетые. Частично, потому что женщину в зимней толстой накидке поверх нижней рубахи полностью одетой считать никак нельзя, равно как и мужчину в добротной куртке, но без штанов и босиком. Словно погорельцы. Только погорельцев этих – действительно, сотни две. А если бы в Марселе был большой пожар, мы бы дым увидели. Женщины простоволосые, мужчины без головных уборов, дети – вот дети почему-то получше одеты, почти все… значит, не погорельцы. Значит, одежду у них отбирали, какая приглянулась… это ж что за сволочь такая нашлась?
Впереди всех – та, что поет. Такую бы бабу – да нам в армию, первой мыслью подумал порученец, да не в поварихи… ей бы меч, да коня. Лет на пять помладше матушки Гуго, стать внушительная, голос… с таким голосом полками командовать. И дети вокруг, мал мала меньше. На руках двое, совсем грудных. Интересно, все ее?..
Потом де Жилли устыдился своих мыслей, своего праздного интереса к чужой беде. Подал коня вперед, остановил в пяти шагах от предводительницы шествия, дождался, пока она куплет закончит.
По одежде – горожанка, по виду – так нет, и как к ней прикажешь обращаться? Да ну, глупости.
– Добрая госпожа, я Гуго де Жилли, адъютант командующего, что у вас стряслось и чем мы можем вам помочь?
Сейчас упадет, подумал Гуго. С солдатами такое бывает: идет, поет, пришел – и свалился, где команду дали. Нет, не упала, только глянула как-то диковато, младенца одного сунула приземистому мужлану с разбитой физиономией. Что это я с ней из седла разговариваю, спросил сам себя адъютант, спешился. И вот только сейчас заметил, что у людей за поющей, почти у всех – и лица в крови, и руки. На одежде, где видно – тоже пятна, уже не алые, темные. И не все стоят на своих ногах, кое-кто висит на плечах товарищей…
– Нас, – вполне твердым голосом ответила горожанка, – выгнали. Мы добрые верующие, – так и есть, вильгельмиане. – Из Марселя. Со мной две сотни без шестнадцати. За нами еще должны быть. Сотен семь. Они отстали… Господин Гуго, нам бы воды детям, будьте добросердечны…
Она не просила. Не выпрашивала. Просто сказала, глядя в глаза, а ростом они вровень, говорили, как два офицера на поле боя.
– Все будет, – пообещал Гуго, изловил за плечо вестового, рявкнул: – Что стоишь?! Быстро в полк, скажи, на… на тысячу ртов готовить еду, питье, лекарей чтоб позвали! Бы-ыстро!
Паренек повернулся бежать.
– Стой! Скажешь, возьми коня – и к командующему. Скажи – срочно. Скажи – от меня. Девятьсот с лишним человек беженцев. Может быть не просто так.
Дурак, что сразу не сообразил. Но хорошо, что сообразил. Беженцы-то настоящие, не подделаешь такого. И что большинство босиком в жизни по земле не ходило, и синяки, и одежду эту безумную, а главное – глаза. Не подменишь такие глаза. Но кто мешает ударить, пока мы с ними возиться будем?
Глупо спрашивать, дойдут ли до расположения полка, тут всего-ничего, три лиги, а все-таки язык так и чешется. Хорошо еще, своего коня оставил, не захотел мальчишке отдавать – да вообще надо было не брать вестового в седло, а подождать, пока он себе лошадь отыщет. Теперь бы детей можно было бы посадить верхом на двух коней. Вода им нужна… а одна фляга Гуго – да курам же на смех, по глотку и то всем не хватит, но все равно – сунул высокой горожанке в свободную руку. Она лучше разберется.
Ничего, одернул он себя, досюда дошли – и еще пройдут, а младших детей мы сейчас усадим, покатаются, да не на городском водовозе, а на породистом толедском жеребце.
Кабы вот только не пожаловали за этими… псалмопевцами марсельские солдаты. Да без всяких псалмов. Нет, ну какие ж сволочи… вот так вот выгнали! Католики, единоверцы… тьфу, разрази Господь таких единоверцев, всех да сразу! Или есть за что? Да полно, дети-то в чем виноваты? Но хорошо хоть, не погром.
– Пошли, – громко приказал Гуго, – пошли, недалеко уже!
Не нужно им сейчас останавливаться надолго. Пусть уж топают, в полку разберемся, кто побитый, кто хворый, кто что. Вот же съездил посмотреть, вот не сиделось же мне в штабе!..
Главное, не останавливаться. От города не так уж далеко, но без одежды, да по грязи, да еще неизвестно, когда их схватили всех, может, день держали, может, больше. Да и когда свои из родного дома гонят, то и без грязи небо с овчинку. Всем известно, после победы раненых меньше умирает, чем после поражения. Нельзя останавливаться – а то лягут тут посреди голого места, померзнут же. Ночь скоро, уже и холодом повеяло. Это неважно, что середина мая, на земле еще спать нельзя без костра…
Хоть бы в полку додумались нам людей навстречу послать.
Додумались поздно – поймаю сопляка, уши надеру, злобно подумал Гуго, ведя коня в поводу. Надел мундир, так думай как солдат, а не как малолетний раззява. Уже почти сами дошли. Зато встречать выбрались – ну прямо как будто сам Папа пожаловал. Весь штаб Третьего полка, все как один. И господин генерал де Рубо со всеми присными, то есть, с ворчливым занудой де Вожуа и писарем. Порученец невольно втянул голову в плечи. Генерал еще ладно, у него что-нибудь кстати вспомнится, а капитан де Вожуа ни одного промаха не пропустит, и еще три десятка сочинит, и за все выговорит… а разве я что-нибудь не так сделал?
Да ему вечно все не так, как ни делай.
Так и оказалось: почему вестовому понятную задачу не поставил, почему для господина генерала внятный отчет не передал, почему не разглядел, что среди двух сотен беженцев две бабы на сносях, то да се, все не так. Хороший человек господин капитан де Вожуа, обстоятельный, только убить его хочется по четыре раза на дню.
Пока Гуго выговаривали за невнимательность, пока он генералу объяснял, что случилось – ношу с его плеч сняли. Беженцам повезло, поспели как раз к ужину. Воды на всех хватило, опять повезло, а то это ж не солдаты, которые по кружечке, эти ж ковшами хлебают. Лекаря взялись за дело. Ну вот все и хорошо, накормили, напоили, побитых мазью смажут, переломанным лубки наложат… можно и не беспокоиться. Надо же, свалился этакий подарочек. Когда дома в поместье деревня выгорела подчистую и отец отправил Гуго разбираться и устраивать погорельцев, как-то попроще было – у всех родня по соседним деревням, припасы есть, да и священник человек дельный. А тут… да тут тоже интенданты не дураки, и полковник молодец, и хорошо, что де Рубо здесь, меньше беспорядка.
Ношу сняли, но все равно забегался – сам пошел посмотреть, как устроили, а там то да се, у всех вопросы разные, и с вопросами все к нему, как же, он же при персоне господина генерала де Рубо… И только присел отдохнуть, уже и ночь настала – в кои-то веки никому ничего не нужно, как сбоку опять крик. Или нет, не крик, просто громко очень. А только ноги вытянул… Ну, открыл глаза, посчитал до трех и на счет три – встаешь. Потому что громко, когда командующий в окрестностях, быть не должно. Громко – это непорядок.
Нет… это не непорядок. Это офицер какой-то, северянин над той самой горожанкой навис. Надо же, ему рост позволяет. Что он с ней не поделил, единоверец-то?
– Думаете, что спаслись? Что унесли вас ваши ноги от гнева Божия? Раньше думать нужно было, когда братьям в помощи отказали! То, что с вами было – это самое малое еще! Будете мыкаться, будете с голоду дохнуть, детей своих жрать…
Он, что, с ума сошел?
Гуго не встал – взлетел, в несколько скачков до орущего добрался. Горожанку плечом оттер, встал перед ней. Офицер – незнакомый, Третьего полка, на голову выше Гуго. Глаза – белые, рожа перекошенная, тоже белая. Да что ж тут такое вышло?.. А, что бы ни вышло. Детей своих жрать?.. Выр-родок!
– Имею честь сообщить вам, сударь, что вы подлец! – очень громко заявил де Жилли. И за неимением перчаток – обронил, кажется, по дороге – отвесил северянину не пощечину, тяжелую оплеуху ладонью.
Отступил на шаг – хорошо, что женщина из-за спины убралась, – руку на эфес опустил, и замер. Залюбовался аж, как у белоглазого лицо вытянулось. Не ожидал, наверное? Думал, все позволено?
– Сударь, я…
– Не можете драться в военное время? – Ведь действительно было же… но поздно. – А вести себя как подлец в военное время можете? Ну, не обессудьте.
А в хорошенькое вильгельмианин попал положение, право слово, то ли я его убью, то ли генерал его повесит.
О том, в каком случае генерал повесит северного хама, Гуго толком и не думал. На дуэли он уже дрался, дважды – правда, в столице, до первой крови и по пустяковым поводам. Но оба раза победил. Хотя тогда за дуэлью последовала дружеская пьянка бывших дуэлянтов в компании секундантов и приятелей, а здесь все будет по-настоящему. А и хорошо. А и замечательно. Хоть сей секунд, не сходя с места, хоть завтра спозаранку. Это уж как оскорбленная сторона выберет… да пусть выбирает, как угодно!
Мельком адъютант удивился: что это меня заставило? Они ж вильгельмиане, а я католик, они между собой разберутся… но – нет, встрял. Нет уж, беженцы – мои. Я их нашел, я их довел, мои они. И орать на них я не позволю. Мои вильгельмиане – вот как получается…
– Господа ээээ… и госпожи, госпожа, не затруднит ли вас объяснить мне, что здесь происходит? А не то я буду вынужден верить своим глазам.
Ну вот откуда он возник? Он же шуму обычно производит, что твоя пехотная рота на марше.
Невовремя как-то. Сейчас запретит – и прощай, дуэль. Ну ничего, Гуго злопамятный. Иногда. Найдет еще этого выродка…
На вопрос генерала он не ответил. Что б это вышло – ябедничать что ли, слова северянина пересказывать? Нет уж, пусть кто хочет, тот и объясняется. А мы будем хранить достойное молчание о причинах дуэли, и не в последнюю очередь потому, что причины эти уж больно паршивого свойства и объяснять – выйдет, что он жалуется, вместо того, чтобы честным образом драться.
– Господин генерал, – у северянина глаза как светильники, – этот юноша, ваш адъютант, сошел с ума – и ударил меня. Я прошу вас как командира и дворянина, либо признать во всеуслышание, что он безумен и не отвечает за свои действия, либо позволить мне принять его вызов… либо, если это невозможно, официально своей властью отложить наш поединок до конца кампании.
Смотри-ка, на де Рубо он не кричит. И на Бога не ссылается.
Ах, это я тут с ума сошел. Оказывается. Это я тут безумен и за свои действия не отвечаю. А не этот – за свои слова отвечать не хочет. Вот, значит, как…
Гуго зубы стиснул – и молчит. Сейчас господин генерал его спросит, в чем дело, да за что… а он все равно молчать будет. Пусть этот и объясняет, за что ударил!
– Я вас вполне понял, господин де Фаржо. Господин де Жилли, вы мне можете объяснить, какое… насекомое вас укусило? Молодые люди вроде вас устав не помнят, но дуэльный кодекс обычно знают наизусть. Даже я в вашем возрасте знал, кстати.
Господи, да о чем он? Что ж за наказание такое, все слова понятны, а у фраз смысла нету, хоть с лопатой его раскапывай!
А отвечать все-таки придется.
– Господин де Фаржо оскорбил даму, – четко выговорил Гуго, и сам удивился. У него обычно от волнения слова в горле застревали, особенно, когда командующий сердился. А тут – вышло.
– Вы, э… что-то путаете, де Жилли, эту глубокоуважаемую даму господин де Фаржо оскорбить не может. Вы скажите мне, с кем вы собрались драться?
– С господином де Фаржо, офицером Третьего полка! – о чем это он, что это он за глупости спрашивает, возрыдал в душе Гуго. Издевается? С кем… с монахом Вильгельмом… и свиньей Пятого полка в качестве секунданта!
А северянин побелел весь опять… Это почему?
– Ну подумайте, де Жилли… разве может офицер под моей командой сказать госпоже… э… Матьё «детей своих жрать»… за то, что досточтимая госпожа Матьё и ее достойные единоверцы от своей присяги первыми не отступили… Кстати, вы, молодые люди, плохо представляете себе, какая это серьезная вещь, присяга. В наше время все забывают, кто и когда раз и навсегда приказал отдавать кесарю кесарево… налоги, там, платить, в военную службу идти, верность, опять же, соблюдать.
Голову наклонил, глаза закатил, сейчас от Рождества Христова начнет… стой. «Детей жрать». Так он все слышал?
А если слышал, так зачем издевается?!
В столице Гуго видал бродячих актеров с представлением. Взяла девушка обруч, по краю – то ли свечки, то ли плошки масляные, маленькие совсем. Повела бедром – и раскрутился обруч, пляшет, словно сам по себе, мелькают перед глазами пламенные полосы, кружатся. Вот ровно так сейчас у адъютанта перед глазами все и кружилось, и полосами шло. То ли факелы в руках у солдат, что вокруг стояли. То ли злость кромешная.
– Представьте, так и приказал. Кесарево кесарю, а Божие Богу. И вторую часть, знаете ли, тоже объяснял. И не один раз. И просто ведь так, любой поймет. «Потому что Я голоден был – и вы Меня не накормили, жаждал – и вы Меня не напоили, был чужестранцем – и вы Меня не приютили, нагим – и вы Меня не одели, больным был и в тюрьме – и вы не позаботились обо Мне». Господин де Фаржо, мне очень жаль, что вы Его не слушали, что вы не офицер, не христианин и не человек… мы тут все грешники, и, наверное, кто-то еще думает так, как вы – и даже злого в том не находит. Но все же не говорит. Я могу командовать грешниками, но мне все же нужны люди, а не… иные существа. Я надеюсь, что вы просто одержимы и что кто-нибудь получше меня вам поможет, но если завтрашнее утро застанет вас в лагере, я обойдусь с вами, как мне позволяет закон. Если это оскорбило вас, напомните мне о себе в сентябре… Госпожа Матьё, не нужно падать, сейчас вас проводят туда, где вы сможете поспать.
Это, с изумлением понял Гуго, северянина так из армии выгнали. И даже вызвали заодно, после конца кампании. И с самого начала о том де Рубо и говорил… а я один не понял, де Фаржо куда раньше догадался.
Господи, в тысячный раз подумал де Жилли, ну за что, за что мне это все?
Глава четвертая,
в которой герцогу портят вечер, почтенным негоциантам – обед, наследнику престола – утро, ученому мужу из Сиены – целый день, а адмиралу – репутацию
1.
Со дня приезда ромского посольства прошел ровно месяц. По сему поводу Мигель де Корелла пребывал в раздражении. Уже не в тихом, как пару недель назад. Во вполне явном. Попадись ему сейчас кто угодно из аурелианских придворных, хотя бы и господин коннетабль, приятнейший человек – не повезло бы и коннетаблю. Месяц бесплодного сидения. Месяц! Малых приемов – десяток. Больших приемов – три. Охот – две. Военных советов – ни одного. Зачем приехали? Охотиться и с дамами отплясывать? Этого добра и в Роме хватает, незачем ехать в Аурелию.
И, между прочим, в Роме и охота получше будет. Там селезней бьют юнцы, а не особы королевской крови. Да и охотник из Его Величества Людовика VIII неважный. Стреляет хорошо, метко – верный глаз, с охотничьим арбалетом управляется многим на зависть, собак понимает, словно они не лаем лают, а лично ему докладывают, как на совете, по-писаному… но нет в нем азарта, начисто нет. Выцелил – и доволен, а остальное, кажется, необязательно.
В этом они с герцогом Беневентским – как родные братья. Гарцевать на коне, скакать впереди прочих, выслеживать добычу, как собака – верхним чутьем, но стрелять… это пусть пажи развлекаются и прочие спутники. В седле король держится так, что слепому ясно: легенда о предке-кентавре не врет ни единым словом. Точно был там кентавр. Но селезни для короля не охота, как и для Чезаре. Медведи – другое дело, но где в окрестностях Орлеана медведи? Лет двести как всех повыбили. А на двухнедельную охоту на север король не собирается, к счастью. Его Светлость – воплощенное терпение, но тут, может статься, и терпения герцога не хватило бы.
И ни свадьбы, ни приготовлений – но вот на это сердиться трудно. Хотя тоже непонятно, чего здесь от посольства хотят. Еще немного – и Мигель поверит кардиналу делла Ровере, что против Его Светлости отчаянно интригуют враги и недоброжелатели. Поверим – обнаружим. И воспрепятствуем. Но, кажется, кардинал выдумывает. Хуже, что он свои выдумки записывает и отсылает в Рому Его Святейшеству. И не запретишь ведь… кардинал не в свите, кардинал сам по себе, на него управы у герцога нет.
А делла Ровере пишет. Неизвестно, что он пишет – его почту не проверишь, слишком большой скандал выйдет, если попадемся, а письма он выводит собственноручно, запечатывает и с личными гонцами отправляет. И хорошо, если Его Высокопреосвященство докладывает об интригах недоброжелателей. Хуже будет, если с его слов Папа сделает вывод, что все, происходящее в Аурелии – признак неуважения к его возлюбленному сыну. Александр VI человек разумный, но гордый и вспыльчивый. И за недостаток почтения к семейству Корво может отомстить. Войну с Аурелией не начнет, конечно, сил недостаточно, но – жди тогда неприятностей.
В общем, не так важно, что сочиняет делла Ровере, куда важнее, что Папа ответит герцогу.
Но тут поди пойми, то ли все происходящее – и впрямь утонченное злонамеренное издевательство, то ли попросту в Орлеане вместо двора – кабак. Прогорающий.
Где уже эти страшные интриганы и злоумышленники, кто они?
Ну, допустим, опасался Его Величество Людовик за свою западную границу. Но вот же, договор, альбийцы его сами принесли, сами сладкой сахарной пудрой посыпали – извольте откушать. Допустим, на севере тоже нехорошо – но там войск оставлено вдвое против обычного, на всякий случай. Эпидемия какая-то там гуляла, ну так не чума же, да и франконцев она тоже зашибла, да и на убыль пошла… А если на дворе теплеет, а количество заболевших – уменьшается, значит поветрию и правда конец. В чем же дело?
Они с Герарди начали раскидывать сеть, но ничего определенного она пока еще не принесла – а чтобы можно было строить что-то по крупицам… так времени мало прошло, не накопилось тех крупиц. Не меньше месяца нужно, чтобы просто начать на новом месте отличать обыденное от необычного… месяца! Нет у них этого месяца. По-хорошему, уже через две недели выступить надо, но какое там! Ни одной бумаги не подписали, с Толедо соглашения не обозначены, ни коня, ни воза. Только охоты, приемы и прочая ерунда.
И ведь по отдельности – на кого ни посмотри, все сплошь разумные люди. Его Величество Людовик – не чета предшественнику, не трус и не самодур, коннетабль де ла Валле – любо-дорого посмотреть, что за военный, и на словах уж точно стремится в бой, и даже герцог Ангулемский, хоть и глава местной каледонской партии, но дураком его не называл ни один недоброжелатель. Отчего же вместо простого и понятного дела получается такая канитель?.. Зла не хватает.
Так что, когда к Мигелю во дворе подошел Джанджордано Орсини, зеленый как весенняя травка, доброго отношения на него уже не осталось ни капли. Вежливости тоже не нашлось. Время суток к тому не располагало: три часа как солнце встало, а в отличие от него, капитан вечером не ложился, и даже не садился.
– Что вам угодно?
– Мне, – проблеял Джанджордано, хлопая глазами. – Нужно переговорить с Его Светлостью. Дело не терпит отлагательства.
Гляди-ка, удивился капитан, видимо, и впрямь не терпит – красавчик даже вспомнил, как строить фразы, если обращаешься по делу, а не с очередной ерундой. Куда только девалась вся развязная наглость, которой в сыне Паоло было в избытке, и наследственной, и своей собственной.
– В чем состоит дело? – прищурился он, сравнивая цвет лица Джанджордано с цветом шелковой рубахи. Рубаха, определенно, поярче. Зато у лица оттенок темнее, и очень хорошо это заметно, когда красавчик наклоняет голову.
– Я хотел бы поговорить с Его Светлостью лично… – Орсини дернул губами. – Возможно, герцог пожелает, чтобы вы присутствовали, или расскажет позже, но я не хочу, чтобы он услышал мои слова в пересказе.
– Могу я хотя бы быть уверенным в том, что ваша история стоит внимания герцога? – сердито спросил Мигель. Если окажется, что Орсини с какой-то ерундой…
– Даю вам слово. Я бы предпочел, чтобы мне не с чем было беспокоить Его Светлость.
Слово Орсини – не самая большая ценность в этом мире, прямо скажем. Хотят – дают, хотят – забирают, и нисколько этого не стыдятся, напротив, такое обращение почитают за признак гибкости и разумности действий. Но… кажется, сейчас и впрямь что-то случилось. И, разумеется, если случилось – то с Джанджордано или его трудами. Никак иначе. Будь проклят тот день, когда Его Святейшество Александр VI составлял список свиты Чезаре и насовал туда всех этих Орсини, Санта Кроче, Бальони и прочих Ланте делла Ровере. Чтобы укрепить отношения с отцами и наладить взаимоотношения между младшими поколениями, как он это себе видит. Сына хотя бы спросил – нужны ему эти представители младших поколений, или нет…
– Пойдемте, – капитан вздохнул.
И понял, что дело и правда серьезное, потому что никакого облегчения на лице Орсини не отразилось. Не хотелось ему излагать свое дело. Особенно Его Светлости. Но и деваться почему-то было некуда.
Да что ж он такого натворил?
Мигель перестал путаться в здешних коридорах на третий день, но сейчас он поймал себя на том, что находит дорогу совершенно бездумно, не считая двери и повороты, не сверяясь с цветом обивки на стенах.
Что этот отпрыск достойного семейства мог учинить? Переспал с невестой короля? Зарезал генерального судью на центральной площади?
Повезло: застал Чезаре одного. Герцог читал книгу в своем кабинете. На сон грядущий, видимо, поскольку в Орлеане – раннее утро. Мелькнула мысль – пусть Орсини подождет до вечера, мелькнула и исчезла. Все-таки что-то случилось, а клятый юнец не захочет докладывать ему лично, не пытать же его… несмотря на всю привлекательность этой идеи.
– Джанджордано с необыкновенно срочным и важным делом лично к вам. Очень просит принять его незамедлительно, – сообщил Мигель, и уже от себя добавил: – Кажется, и впрямь что-то неординарное. По крайней мере, он очень сильно напуган.
– Напуган, если рискнул меня разбудить. И ведь сам еще наверняка не ложился. Зови, – книгу Его Светлость откладывать не стал.
– Мне уйти?
– Нет, останься, послушаешь.
Послушать капитан мог бы и из соседней комнаты, но раз герцог хочет, чтобы де Корелла присутствовал открыто, так и будет.
За время, которое ушло у Мигеля на доклад, Орсини не успокоился и естественный цвет лица себе не вернул. Скорее уж, наоборот, еще позеленел. Очень нехороший признак. Неизвестно, чего он больше боится – того, что натворил, или гнева герцога. А бояться герцога у него особых оснований нет, даже за давешнюю пакость с борделем ему лично не сделали совершенно ничего. Отчитали в числе других. Значит, дело гораздо хуже.
И замечательно, что, невзирая на памятную выволочку, у Джанджордано хватило ума со своей неведомой бедой прийти к герцогу. Пожалуйся он своим дружкам, бараны бы такого насочиняли, что потом впятером не расхлебаешь. Явись он к делла Ровере – тоже не лучше, кардинал нам сейчас друг и ревностный соратник, но это и недавно, и ненадолго. Пока ему хвост прищемили. Так что о любом недоразумении, случившемся в свите Его Светлости, кардиналу знать незачем. Сейчас он ничего не сделает – но жизнь сегодня и не кончается.
Орсини вошел следом за капитаном, поклонился – не как обычно, словно делая одолжение, а вполне приличным образом, застыл посреди кабинета, держит в руке берет. Руки слегка дрожат. И торчит, молча. Только глазами хлопает. Дурак великовозрастный, двадцать один год уже, на два года младше герцога – а смотришь на этих двоих из угла, так и не верится…
Чезаре таким и в пятнадцать лет не был.
Мигель отвернулся от непотребного зрелища, глянул в окно, у которого стоял.
За первые полгода в Перудже де Корелла пришел к выводу, что подопечный – существо по природе своей крайне меланхоличное, склонное к апатии и ни капли отцовского темперамента не унаследовавшее. Папский нотариус и каноник Валенсии – с семи лет каноник, – пошел, кажется, не в кардинала Родриго. В занятиях усерден, по крайней мере, все заданное выполняет точно и в срок. Послушен, а для юнца так и слишком, молодому человеку надлежит пренебрегать наставлениями и нарушать запреты, на то и возраст. Неразговорчив, ничем толком не интересуется, кроме фехтования; ни к беседе, ни к шутке пристрастия не имеет, вместо любого ответа – короткий кивок.
В один прекрасный вечер охраняемый кардинальский отпрыск подзадержался больше обыкновенного. Мигель отправился его разыскивать, и обнаружил за городом в большой компании ровесников-студентов. Узнал – только по платью. Вот это загадочное создание, в этом наряде, с утра выходило из дома с обычной постной миной. А теперь хохочет в голос, и очень хорошо видно, что он в этой стайке юношей заводила и предводитель. Хохочет?.. Да Мигель за все время и улыбки на лице не видел! Даже когда ученик победил его с копьем, честно победил, без поблажек…
Что ж ему дома плохо? Это мы с Бера его притесняем, что ли? Но вот чтоб так?
Подойдя к Чезаре поближе, Мигель заметил взгляд, с которым воспитанник смеялся, и опешил. Глаза – у статуи живее будут, и намного.
По дороге домой не выдержал, поинтересовался у привычно притихшего, и, кажется, совершенно довольного тем, что можно просто молчать и глазеть на дорогу, юноши, в чем дело. Со сверстниками, наверное, интереснее, чем дома… но непохоже ведь, чтоб ему в компании студиозусов было весело?
– Отец будет доволен, – ответил подопечный. Остальное Мигелю пришлось додумывать самостоятельно: кардинал Родриго, разумеется, будет счастлив, что сын пользуется уважением соучеников и занимает среди них место, достойное его положения и происхождения. Вот только отпрыску эти уважение с положением ни за какими зверями полевыми не сдались. Вместе с перуджийским университетом и каноническим правом. Почему?
– Они очень… скучные, – выговорил юноша. Глаза – все та же привычная полированная яшма, без выражения, только в тоне что-то слегка смущенное, словно извиняется.
– Нет, так не годится, – решительно сказал Мигель. – Вы ведь собираетесь стать полководцем? – Ударил наугад, вдруг сведя в уме, какие книги предпочитает на досуге читать юноша и то, что его хоть как-то интересует. Попал. Чезаре приподнял брови, очень внимательно уставился на де Кореллу. – Командир, которому скучны его солдаты – очень плохой командир. И очень скоро – мертвый. Если вы хотите командовать людьми, вам должно быть интересно все, что их касается. О чем они думают, о чем мечтают, чего хотят, что им снится, кто их друзья и враги, велики ли их долги и доходы, кто их ближняя и дальняя родня, как они едят и что пьют. Это ваше оружие. Разве оружие может быть скучным? Разве может рыцарь сказать, что ему скучен его меч? Нет, юный синьор, ваши сверстники не скучны. Они, может быть, недалекого ума, куда хуже вас образованы, в головах у них женщины, которые над ними смеются, и проказы, за которые их накажут старшие… но скучными их назвать нельзя. Они гораздо интереснее, чем арсенал правителя Перуджи и вся его коллекция старинного оружия.
Чезаре задумался, склонил голову к плечу, потом серьезно кивнул.
– Вы правы, дон Мигель.
Де Корелла тогда впервые подумал, что Господь отпускает всем разные души. Кому-то молодые, а кому-то – поди пойми, какие, но только не юные. Вот кардинальскому сыну такая и досталась. Некоторые, как тот же Орсини, и до четвертого десятка доживут – останутся постаревшими юнцами, а другие и детьми-то не бывают, не дано…
Капитан вздохнул, вновь глянул на салатово-зеленого Джанджордано. Всего-то пара мгновений и прошла, ненадолго он отвлекся.
В этот раз Его Светлость ждать и томить не стал.
– Ваше утро явно было недобрым. Что случилось?
– Я… – Джанджордано набрал воздуха, как перед прыжком в воду, – убил человека.
Мигель с облегчением выдохнул. Не короля же… наверное?..
– Не дрались с ним, а убили, – задумчиво сказал Чезаре. – Чем он вам угрожал?
– Он меня шантажировал!
– Вы сделали в Орлеане нечто, чем можно шантажировать?
Орсини надулся, как мышь на крупу. В перепуганных глазах коротко блеснула настоящая ненависть, без обычной томной капризности, свойственной Джанджордано. И посвящалось это глубокое чувство лично герцогу, сообразил Мигель. Через мгновение остолоп справился с собой, уставился в пол.
– Он угрожал сообщить отцу о… о том заведении, – через силу признался молодой человек. – И рассказать, что я из-за этого вызвал ваше неудовольствие.
Они все с ума сошли в этой Аурелии? Если за первое Паоло Орсини и правда может намылить сыну шею, то второе не испортит ему настроения. Потому что планы – планами, а сильное и взаимное чувство между двумя семействами никуда не исчезло.
– Чего хотел этот странный человек?
– Я… не выслушал. Я его раньше убил, – Господи, да этот… Орсини сейчас, кажется, разрыдается.
Это, пожалуйста, не здесь. Это – у себя в спальне.
– Вы совершили ошибку. В следующий раз послушайте сначала, чего от вас хотят. Это почти наверняка будет интересно. Вчера вы видели этого человека впервые?
– Нет.
– Это он пригласил вас в «Соколенка»? – Раз Джанджордано убил, то наверняка он.
– Да, Ваша Светлость.
– Расскажите мне все, что… можете и считаете нужным.
– Его зовут… звали де Митери. Жильбер де Митери. Дворянин из свиты герцога Ангулемского. Назвался его доверенным лицом. Мы встретились здесь, во дворце. Он пригласил меня… с друзьями, приятно провести время. Мы согласились. Дальше вы запретили. Я его две недели не видел! А вчера… ночью он подошел ко мне в гостинице… это приличное место, Ваша Светлость, – испуганно добавил Орсини. – И сказал, что нам нужно переговорить. Я его предупредил, что его понятия о развлечениях несовместимы с нашими правилами. Но он сказал, что речь пойдет не о развлечениях. Мы поднялись наверх, в комнату. Он начал говорить, что он непременно сообщит отцу, если я не соглашусь… я его убил. Кинжалом. Кинжал я забрал.
– Сколько ему лет?
– Около тридцати, наверное…
Да… не тот возраст, чтобы для собственного удовольствия гулять с италийскими мальчишками, а до шантажа додуматься только потом. Для этого покойный де Митери должен был бы быть либо много моложе, либо едва ли не вдвое старше. Но уж очень глупая угроза. Конечно, людям герцога Ангулемского должно быть очень интересно все, что связано с посольством, но концы с концами тут не сходятся. Поймать молодых людей на здешние развлечения, сделаться их доверенным… куда ни шло.
