Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 72 страниц)
Графиня де ла Валле хмыкает. С иронией. Слегка косится на капитана. Глаза серые, но не как у новоиспеченной госпожи герцогини, а намного светлее… наверное, у блондинок всегда так.
– Поверьте, Мигель, – обращение по имени пришло на смену «господину капитану де Корелле» как-то само собой, невзначай, – в нашей благословенной державе не все воспоминания юности хочется хранить при себе.
– Но я надеюсь, что это не те воспоминания, которые дарят… людям, которым не желают добра. – Будет очень неприятно, если для окружающих королевский дар окажется знаком неприязни.
– Ваш герцог молод и он – иностранец, как и его жена. Я думаю, что присутствие счастливой пары способно оживить это место даже для Его Величества.
И выбранное Анной-Марией выражение – вовсе не фигура речи. К бесконечному, бескрайнему удивлению капитана де Кореллы.
– Жаль, – говорит Мигель, – что я не столь смел, как синьор Малатеста. – И не так безумен, но об этом умолчим. – В вашу честь, любезная госпожа графиня, стоило бы воздвигнуть храм.
– Я очень рада, что вы не так смелы, потому что для этого вам пришлось бы сначала изнасиловать меня, а затем стать моим мужем – как это вышло у синьора Малатеста с его Изоттой… а я думаю, что это встретило бы возражения не только с моей стороны. А потом, для завершения работы, мне следовало бы умереть, чтобы, чтобы храм мог украситься моим надгробием. Нет, я не думаю, что это предприятие будет способствовать успеху вашей миссии в Орлеане.
Мигель пытается обидеться, огорчиться… хотя бы сохранить подобающе серьезное выражение лица, не младший Орсини же, в самом деле?.. Не получается. И смеяться тихо – тоже не получается. С крыши конюшни вспархивает стайка воробьев, но виноват в этом не только капитан – Анна-Мария, насладившись произведенным своей отповедью впечатлением, тоже смеется.
– Но все-таки обычная человеческая благодарность тут бессильна и недостойна вашего подвига, госпожа графиня… – Впрочем, лучше не объяснять, почему именно, да и едва ли она поймет. Но для де Кореллы супруга коннетабля уже оказалась причислена к лику святых. Его личных. Его личной волей. Решительно и бесповоротно.
А говорить ей об этом можно каждый день. Сплошное удовольствие, между прочим – подкрадешься с очередным выражением признательности, да поцветистей, тут тебе по лбу и дают. В переносном, конечно, смысле. Вздумай госпожа графиня в прямом… нет, лучше не представлять. А вот так вот – очень весело.
– Но тем не менее, я предпочту ее необычной. Если мне начнут приносить в жертву голубей и устраивать для меня факельные шествия, моя жизнь превратится в кошмар… Если бы я была древней богиней, я бы приветствовала рождение Христа просто от облегчения.
– Госпожа графиня… что бы ни случилось, я навсегда ваш должник. – А это уже не шутка, ни на малую толику.
Потому что мой воспитанник улыбается – хотя бы глазами – когда смотрит на другого человека. И этот человек – не его сестра.
– Господин капитан, я могу только повторить ваши слова, – вполне серьезно отвечает дама. Она тоже не объясняет причин; Мигелю весьма неловко. Ее драгоценное единственное чадо он готов был прирезать походя – за компанию с совсем другим человеком… и не одерни Чезаре капитана вовремя, кто знает…
Но этого не произошло. Ничего не произошло. А голуби – это замечательная идея, спасибо, госпожа графиня. Я даже знаю, где их покупают в этом городе.
С определенной точки зрения – очень хороший дом. Не дом, особняк со всеми надлежащими службами. Три этажа. Высокая ограда, следом живая изгородь, миниатюрный парк – и сад на заднем дворе. Для Орлеана – роскошь невероятная. В четверти часа пешком – очень медленным шагом – от королевского дворца, и такие просторы.
Едва ли новый хозяин сможет оценить это по достоинству. Да и хозяйка тоже. Что на одном краю Европы, что на другом не слишком-то жалуются на недостаток места для жилья. В Роме – потому что, если хочешь отстроиться посвободнее, можно поставить дом и не в самом Городе, все равно в деревне не окажешься. Деревню, настоящую провинцию, там еще поискать нужно. Города, городки…
В Каледонии же просторы, пустоши и поля, где обитает лишь ветер – в изобилии. От замка до замка не один день пути, и если встретится кто-нибудь – повезло. Ну или не повезло – если столкнешься с родственниками госпожи герцогини, да в дурном настроении… впрочем, Рутвены и в хорошем – не радость.
А для Орлеана – чудо, а не жилище. За два часа блуждания по нему в качестве гостя еще ни с кем особо неприятным не встретился. И трудно не отметить порядок – не бегло, наспех наведенный, лишь бы все прилично выглядело, а основательный – и при этом очень свежий. Так обустраиваются люди, любящие и умеющие жить. Прорастающие в обстановку, проявляющиеся через нее.
Для этого нужен особый, отдельный талант – и что-то мне подсказывает, что это не господина герцога талант, и не его молодой супруги. Слегка другой почерк. Мягкая и очень, безумно дорогая простота тут, надо понимать, чуть позже появится. Если успеет… У себя в посольском флигеле Корво слил воедино толедский предельный аскетизм с тосканской жизнерадостной роскошью. Вышло невесть что, но донельзя обаятельное. Но здесь пока что… нет, не то.
И это не наследство Его Величества. Король тоже любит уют, но именно уют, явный. Даже несколько вызывающий. В королевских охотничьих домиках сиюминутному удобству отдается предпочтение перед всем, а тут позаботились и об определенной гармонии. На орлеанский лад.
Что может, конечно, у герцога Беневентского вызвать улыбку, поскольку в Орлеане вот уже лет пять, еще с конца царствования Людовика VII, в моде обращение к древнеромским мотивам. Правда, аурелианское толкование оных мотивов может глубоко потрясти уроженца Ромы. Никки уже созерцал шкафы, об истинной природе которых было трудно догадаться: не шкафы, просто храмы. С настоящими фасадами, а фасады – с колоннами и фронтоном. Фасады отделаны мрамором, филенки – с нишами, а в нишах барельефы с античными сюжетами. Потрясающие шкафы…
И ниш этих, заполненных статуями, статуэтками и статуищами – полон дом. Кажется, ни один сюжет не остался забытым. Можно изучать ромскую мифологию, а заодно и языческие культы… и ни одного божества не забыли!.. Каждый проход оформлен как триумфальная арка. Каждый косяк можно изучать долго и вдумчиво, поскольку и он украшен сюжетной резьбой. Никки вдумчиво разглядывает очередной такой шедевр: то ли обидеться за Аполлона и Марсия, что ими украсили весьма второстепенный косяк, то ли порадоваться, что к неблаговидному факту из биографии относительно достойного божества привлекли не слишком много внимания.
А вот матушке солнечного бога уделили целое кресло. Три сюжета: Латона обращает обидчиков в лягушек, Латона жалуется детям на Ниобу, Латона наблюдает за возмездием. Удивительно скандальная семейка все-таки, что мать, что дети… но резьба очень хорошая, да и вообще в совокупности все эти арки, вазы, бюсты, статуи и ниши каким-то чудом ухитряются смотреться и богато, и ярко, и не без иронии.
Если бы мне было с кем поспорить, сказал бы, что обстановкой занималась госпожа супруга коннетабля. Лично.
Спорить не с кем – но есть у кого уточнить. Поскольку сам господин коннетабль движется навстречу. Явственно рад видеть. И совершенно точно знает какой-то ход помимо парадной лестницы, потому что появиться вот так невзначай ему решительно неоткуда, если идти общими путями и широкими тропами.
Вообще-то случайного гостя так и напугать можно, идешь себе, любопытствуешь – и тут перед тобой всплывают из глубин… круг зубов его – ужас. Кит – это Иона, Иона – это кит.
Впрочем, случайные люди, встретившие так самого Никки – особенно в темном коридоре – тоже время от времени хватались за оружие. Никки подозревал, что Тайный Совет страдал все же некоторым снобизмом. Потому что негласную просьбу аурелианских властей не присылать послами рыцарей в первом поколении он выполнял скрупулезно. Но вот по всем остальным параметрам родословные представителей Альбы в Аурелии редко оставались в пределах терпимого.
Пьеру де ла Валле, к его чести, все эти тонкости были совершенно безразличны.
Что и неудивительно, поскольку династия, древностью соперничавшая с королевской – и многократно роднившаяся с ней – за время существования не раз успела… отличиться. И женились невесть на ком, и титул передавали незаконным сыновьям в обход законных, и все прочие способы утвердить себя пускали в ход – де ла Валле не какие-нибудь там… им бояться нечего, могут себе позволить все, что хотят. Кроме беспочвенной спеси и чванного презрения к остальным родам, разумеется.
– Сэр Николас, – широко улыбается представитель древней династии. – Я очень рад вас видеть! Почему вы проводите время в одиночестве?
– Я тоже рад вас видеть, граф. А гулял я один до сей поры потому что с домом, как и с дамой, лучше разговаривать без свидетелей. Замечательно подобранная обстановка, очень живая, вы не находите?
– Не хочу прослыть пристрастным, а потому предпочту не высказываться на этот счет. Но мнение ваше непременно передам… – Улыбка переходит в польщенную усмешку. Графу де ла Валле весьма приятно услышать доброе слово об этой обстановке, значит, Никки угадал.
– Я вижу, что появление новых лиц в составе каледонской партии не очень вас печалит. – Сказано скорее в шутку, чем всерьез. Господин коннетабль получил такие доказательства благосклонности посла к нему и его семье, что ему вряд ли потребуются иные.
Пьер де ла Валле все с той же широкой усмешкой качает головой:
– Не беспокоит, да и вас, почтенный сэр Николас, беспокоить не должно. Это не в партию вашей – и моей – головной боли влились новые члены, это в Орлеане стало на партию больше.
– Я склонен вам верить, граф. Вам и вашему опыту, – улыбается в ответ Никки. Он и правда склонен верить. До определенного предела. У герцога Беневентского свои интересы, не связанные ни с одной из партий прямо. – Но вы наверняка обратили внимание, кого и как принимают в этом доме.
– Ну, некоторые… все же дети Господа нашего, а не летучие мыши и пауки, которых надлежит гнать тряпкой. Кто скажет на брата своего… ну и так далее, а наш любезный хозяин хоть и бывшее, но духовное лицо. Вот и соблюдает то, о чем мы, грешные, забываем.
Значит, господин коннетабль не обратил внимания. Не заметил. Пропустил – или просто не может себе такого представить. Нелетучему мышепауку здесь рады. И новая хозяйка дома, и, в особенности, новый его хозяин. Если бы я рискнул гадать, опираясь на все же очень бедную мимику всех вовлеченных высоких лиц… я бы предположил даже не приятельство, а союз.
Это очень неожиданный – даже ввиду новообразовавшегося родства – маневр обоих господ герцогов. Весьма странный сюрприз, который трудно оценить. Господам герцогам политической ситуацией был предписано стать противниками. Уравновешивать друг друга. А потом король с удовольствием одобрил помолвку и брак, закрепляющий возможность образования такого союза. На что надеется? На то, что южный родственник перетянет на свою сторону северного? Было бы неплохо, если именно так. Если бы с господином герцогом Ангулемским случилось что-нибудь такое – хоть приступ родственной любви, хоть неродственной, хоть наваждение фей – чтобы он, после недавней ссоры с Хейлзом, взялся опекать другого… почти кузена. Ну чем один другому не замена?
Но мне и ссора-то эта очень не нравится… во дворце и на полдворца этого ссора. Со словами, за которые вообще-то берут жизнь. Во всяком случае, здесь. Конечно, это могло произойти и случайно – и причин тому достаточно. Но Хейлзу сделали предложение, и он на него согласился. И в этой связи… приходится признать, что я совершенно ничего не понимаю.
То ли господин Хейлз окончательно зарвался, получив деньги, и решил наконец-то высказать все, что накопилось, нерадивому родственнику… а тот его пощадил, почему-то… за прежнюю верную службу тетке? То ли все это раз в пять посложнее, и ссора для отвода глаз, а господин герцог Ангулемский задумал вовсе не дружбу с послом водить.
То ли… и как со всем этим сочетаются возможные связи Уайтни с послом?.. Или донес все-таки не Уайтни, а Таддер, который по официальной обязанности имеет дело и с герцогом Ангулемским в том числе? Могли два герцога завязать дружбу еще в начале мая и морочить всем головы? Эти двое могли, разумеется…
Самое забавное, что – как оно часто и бывает – все это может объясняться цепью простейших совпадений, помноженных на те или иные личные дела. Посольская работа – возьми две пятых смертной скуки да две пятых пустой тревоги на одну пятую пожара… и тщательно перемешай, чтобы нельзя было отличить, где что.
А господин граф ждет ответа… впрочем, всего-то пара мгновений прошла.
– Такое соблюдение и духа, и буквы Писания достойно уважения. – Нет, господин коннетабль, это вы еще не убили собственноручно господина маршала только потому, что не можете придумать, за что именно. Поводов – море, желания – океан, но ни единого островка осмысленной и достойной причины.
А убивать по прихоти и по капризу здесь еще долго не будут – или уж не будут без брезгливости и отвращения к себе. И от самых дурных монархов бывает польза. Как от персидского огня – кто переболел и выжил, тот может уже возиться с заведомо заразными шкурами, второй раз не болеют.
Что же касается Корво – у него нет ни причины, ни желания. И это очень заметно.
За спиной – шаги. Кто-то обходит дом той же дорогой, что и Никки, но по-иному. Не задерживаясь, чтобы рассмотреть ту или иную подробность. Просто идет, быстро идет – и глядит по сторонам. Сейчас свернет за угол…
Никки улыбается краем рта, слегка наклоняет голову, извиняясь перед собеседником – и сдвигается в сторону. Совсем немного, чтобы ему было видно, кто вошел. Ну и чтобы вошедшего не сбивать излишне с толку.
В одном уроженцам Толедо не откажешь точно – в выдержке. А тем, кто не только родился, но и дожил до средних лет в этой неповторимой державе – тем более. Без этого, видимо, и дожить нельзя. При виде господина секретаря посольства Трогмортона господин посол дон Гарсия де Кантабриа почти не изменился в лице. Почти – потому что на лице появилось подобие приветственной улыбки. Пять шестых – коннетаблю союзной державы. Одна шестая – послу враждебной державы. Ибо так подобает.
Интересно, если бы не коннетабль, насколько сильным было бы искушение? И что бы проявилось на непроницаемо гордом лике де Кантабриа, встреться мы один на один… прямо хочется проверить.
Никки улыбается в ответ – на все шесть шестых. Если бы не Толедо и толедские амбиции, как бы мы из парламента деньги на флот выбивали, спрашивается?
Де Кантабриа стоит рядом с дрессуаром, филенки которого украшены очередным античным сюжетом. Сам толедский посланник видом тоже напоминает дрессуар. Вот основательные ножки, вот еще более основательный корпус, сплошь прямые линии, сплошь четко обозначенные углы, дерево и мрамор… тьфу ты, шелк и шнуры. Черное и золотое. Внутри вместо посуды, наверное, государственные тайны и представление о мере соьственного достоинства. И никаких античных сюжетов, что делает толедца значительно скучнее дрессуара.
А господин коннетабль вполне рад видеть и гостя из Толедо. Удивительный все-таки человек. И ведь это у него все совершенно искренне получается… сначала задумаешься, чего стоит такая радость, которая достается почти всем, дороже ли она воды с неба по осени, потом понимаешь – не дешевле, чем у прочих. Счастливый дар: видеть в людях все хорошее и радоваться этому. Даже там, где другие не заметят. Впору позавидовать.
Только мне, при моем роде занятий, лучше таким не обзаводиться.
Приветствия, поклоны. Выверенные слова. Те самые две пятых смертной скуки. Все всегда известно заранее. Настолько, что иногда просто под горло подкатывает желание учудить что-нибудь… в духе сэра Кристофера. А еще лучше – в духе его персонажей.
Наказание толедское – для Господа слишком жестоко, для Сатаны слишком мелко, для уроженца Испаний в самый раз – обменивается с де ла Валле десятком пустых реплик о торжестве, погоде, обещанной охоте, вечернем пиршестве – и опять поклоны, прощания, добрые пожелания…
Когда толедец уходит, поворачивает за угол и еще раз за угол, коннетабль подмигивает, разводя руками:
– Вот… тоже творение Господне. Беседуем же…
– Да, конечно же. Беседуем. – Вы со своим союзником, я со своим средством давления… интересно, а что видит господин посол?
Никогда не пойму де ла Валле. Никогда. Я думал, он считает, что все, что было между его сыном и девицей Лезиньян, это – детская влюбленность и детская глупость. Я сам так считал. А теперь они все счастливы – и благодарны – и дрожат над Чезаре Корво, будто обязаны герцогу всем на свете… И не только на словах. Партию ему отыскали – на две ступеньки выше. Сами, без просьбы. Домом тоже наверняка озаботились. Сами. Без просьбы. Дорого оценили. И нельзя же почти равного по крови и старшего по положению личного врага спросить – да о чем вы, господин коннетабль, все это время думали? Чем и о чем? Ну что такого на кону стояло? Еще один тур переписки с Ромой? Так обошлись без этого тура прекрасно. И даже если бы не обошлись – все равно не смогли бы воевать, пока на севере поветрие не закончится… Время было. Это не выбор между королем и сыном… и это не выбор между тем, чего хочется, и тем, что подобает. Это даже не верность – никакая верность такого не требует.
Хотелось бы знать, что произойдет, если подойти к нему – и спросить. Прямо. Перейдет ли давнее, плохо скрываемое «убил бы» со дна глаз на лицо, а оттуда – в действие? Пожалуй, вряд ли. Как ни странно. Пьер настолько привык к своему желанию, что расставаться с ним не захочет. Даже осуществив. Слишком пусто ему будет после того… это если предположить, что у него все получится.
И, в любом случае, в этом доме и сегодня ничего не произойдет. Может быть, где-нибудь еще. Когда-нибудь еще. Или найдется кто-то другой.
А вот у любезного моего хозяина – союзника… и ученика непрошеного – прояснить кое-что можно. Потому что очень интересно: вот это умение с одного слова, с одного поступка привязывать к себе людей – это врожденное, навык, дар Божий, или у нечистой силы куплено? Кстати, в нечистой силе Корво разбирается… по крайней мере лучше меня. Намного лучше. Что еще ни о чем не говорит, поскольку я в ней разбираюсь из рук вон плохо, но все-таки…
Забавно. Раньше мне такие решения в голову не приходили – даже в виде предположений. Наверное, потому что здесь никто не отвечает на вопросы. Только если имеешь право приказывать. Не отвечают на вопросы и не говорят, чего хотят. За исключением Его Величества, пожалуй. Если его достаточно вывести из себя, он все же начинает объясняться прямо.
Юг. Это Юг, и много южнее Арля и Марселя, где откровенность считается признаком силы, а уклончивость – слабости. Один большой любитель плести словесные кружева и врать всем, начиная с ближайших соратников, заканчивая правителями соседних держав, полагавший, что именно так и делается настоящая политика, милейший Лодовико иль Моро, уже отправился делать ее в компании Сатаны. И, сдается мне, мой собеседник приложил к этому руку. Об этом тоже можно спросить… когда-нибудь.
– Не сочтите за желание выведать ваши секреты, – это шуточное предисловие, не сочтет, разумеется, – но как вы приворожили де ла Валле?
Хозяин дома думает. Это видно, если знать, куда смотреть.
Герцог Ангулемский обегает взглядом малую гостиную, но быстро разочаровывается: в прошлый раз обстановка говорила, а теперь она молчит. Здесь еще слишком мало хозяина. Тем проще сосредоточиться на собеседнике и разговоре. Белое, золотое, винно-красное – фон, черное – силуэт. Плотные занавеси открыты примерно на ладонь, не темно, но солнце остается снаружи. Безупречная композиция.
– Сначала я ему просто понравился. Потом он ошибся – упомянул одну историю, в которой участвовал я, думая, что говорит о моем старшем брате. – Даже так? Тогда понятно, какая история. Очень все-таки жаль, что они Людовика там не зарезали, насколько проще бы все было. – Я не мог оставить его в заблуждении… и тем еще улучшил его мнение о себе. А дальше – сын ему очень дорог. А я помог ему и вступился за него, да еще и продемонстрировав черты характера, которые господин коннетабль, кажется, ценит выше всего.
И все это просчитано post factum, а не заранее. Замечено, обдумано и аккуратно подвергнуто исследованию сродни тому, что творит алхимик над каким-нибудь редким веществом.
А если его спросить, что из этого было по расчету, а что вышло само собой – то либо я все-таки его оскорблю… нет, ну он же хотел учиться, мне, между прочим, еще и не такие вопросы на севере задавали, после каждого случая всю душу вытряхивали – что намеренно сделано, что нечаянно получилось, – либо увижу сороконожку из старой шутки, ту самую, которую спросили, с какой ноги она ходит.
– Кажется, моя очередь задавать вопрос?
А мы играем? Хорошо. Мы играем.
– Скажите, а за что вас так ненавидит де Кантабриа? Это ведь не политическое, это личное.
– Я некогда сказал вслух, что Господь Бог, видимо, в какой-то момент наскучил игрой с Левиафаном – и в непостижимой мудрости своей создал толедскую армию. Каковая много превосходит это чудо морское по размерам и полной непригодности к какому либо делу. Как вы сами понимаете, это была почти клевета.
– Если речь идет о королевской армии… да. Почти. Но не полностью. Это было перед взятием Арля? – Хозяин забавно рассеян – не слишком, не явно, но с какой-то едва уловимой томностью. Словно собирается зевнуть, но не сейчас, а через несколько минут… которые не настают вот уже час.
А кто-нибудь обязательно скажет, что «его прямо как подменили». Любителей говорить глупости в Орлеане полно… Но зрелище смешное.
Женился – и обнаружил, что влюблен. Повезло.
– Да. Как раз во время подготовки. Мне предложили помощь и я от нее отказался… Очень резко. Король меня понял. Ему я сказал, что если в дельту Роны войдет королевская армия Толедо, она нам потом эту дельту не отдаст. Они считают Камарг и все прилегающее своей землей – и даже не совсем беспочвенно, если так можно выразиться, говоря о болотах. Король меня понял, и королевский совет меня понял – а нужных мне людей я пригласил или нанял. Как я понимаю, по ту сторону гор много смеялись, когда узнали, что я предпочитаю вольные компании и частные полки королевским войскам. Тогда на меня не обиделись – кем я был, чтобы на меня обижаться… А вот когда война закончилась как закончилась и выяснилось, что мои слова имеют вес – вот тогда я приобрел с десяток очень серьезных врагов.
– Не только. По другую сторону моря ваши предпочтения встретили понимание и поддержку.
Что и неудивительно, потому что семья Корво опирается не на королевскую династию, а ровно на тех, кого выбрал и я. Они сами из тех же многочисленных и не особенно богатых донов, которым стало слишком тесно на родине – и поддерживают себе подобных. Хорошо поддерживают, верно. Его Святейшество, еще не нынешний, а дядя его, наводнил Рому своими близкими и дальними родичами, их союзниками и родней союзников, и был к ним щедр. Александр VI продолжил, и совершенно прав. Толедская верность покупается довольно дешево, но потом стоит очень дорого.
Если бы мне вдруг понадобилось убить Корво, сначала пришлось бы избавиться от этого его капитана личной гвардии и большей части этой гвардии. Иначе никак не выйдет. А есть еще и Лорка, и де Монкада, и еще десятка два рангом пониже…
– Да, людей, которые охотно пойдут воевать под моим началом, в Толедо теперь довольно много. Как вы понимаете, любви со стороны де Кантабриа и ему подобных мне это не прибавило. Но то, что я говорил вслух, было только половиной правды. А вторая половина состояла в том, что с большим контингентом союзников я бы тогда просто не справился. В самом лучшем случае слишком много времени потратил бы на трения. Вот и не стал рисковать.
И собеседник сам догадается, что у него сейчас опыта меньше, чем у меня тогда.
– К сожалению, нам нужен большой флот – и мы не можем доверять Галлии. В противном случае я предпочел бы пойти вашим путем, а не путем Его Величества. Кстати, а как вы видите себе марсельскую кампанию?
Герцог Ангулемский улыбается, разумеется, мысленно – и не без удивления: «он бы предпочел», извольте слышать. В Корво есть нечто, совершенно непонятное. Клод повидал на своем веку очень много молодых людей, не имевших за спиной ни одной серьезной кампании. Нетерпение в избытке, громадье планов, амбиции, фантазии, нелепые выдумки… тут ничего этого нет. Те же самые «я думаю», «я считаю», что были бы попросту смешны в других устах, тут звучат так же естественно, как у… де ла Валле, например. И так же разумно, что самое удивительное. Откуда? И что будет через пару лет, когда он наберется опыта?..
– Я боюсь… что нам придется перестраиваться на ходу. Мне, признаться, очень и очень не нравится, что происходит в Марселе. Его Величество получает доклады… а люди, имеющие основания на меня полагаться, пишут мне. Город расколот. Новый епископ взял слишком много власти и слишком резко – и он вмешивается в военные дела. И многие задумываются о том, что де Рубо не любит крови – и о том, что Арль, открыв ворота, получил обратно все свои старые вольности.
– Я боюсь, что достаточно пообещать Марселю статус вольного города, и он откроет ворота кому угодно. Им куда ближе Венеция, чем Лютеция, – склоняет голову к плечу герцог Беневентский. – Перед взятием Арля вы напугали их… а де Рубо может и утешить.
– Вы правы. Так что либо начнется торговля… и тогда, если нам удастся предложить больше, нам предстоит интересная война. Де Рубо отдаст нам все, кроме Арля и выхода к морю… гласная цель кампании будет достигнута за месяц-другой. А вот под негласную снова пойдет торговля и вестись она будет во время боевых действий. Это, кстати, одна из причин, по которой я предпочту поддерживать вас. Вам тоже нужна быстрая победа – а нашим союзникам будет достаточно неудобно вас предавать.
А еще может случиться так, что победит епископ. И тогда марсельская кампания превратится в войну за веру.
– Они не предадут, – легкое движение руки. – Слишком невыгодно и опасно. Я думаю о другом. О наших так называемых ревностных единоверцах и тоже вернейших союзниках…
– Венеция, а не Лютеция? Какое-то соглашение с Арелатом у них есть… – И еще им зачем-то потребовался Хейлз, а Хейлзу после этого очень быстро понадобилось поссориться со мной. И поссориться почти насмерть. – А вот то, как далеко оно заходит, тоже придется выяснять на практике.
– И куда ведет, – слегка кивает Корво. – И куда будет вести через две недели, а куда – через месяц. И сколь неожиданным воплощение соглашения окажется для самого Арелата… Очень неудобное положение, – еще один быстрый жест, небольшая заминка. – Расплывчатое…
– Поэтому планов кампании нам потребуется никак не меньше пяти… с вариантами. – Самая приятная часть работы. А вот в поле представляет некоторую опасность. Увлечешься готовым сценарием – и упустишь возможность.
Корво улыбается. Если не приглядываться – одними губами, почти как всегда, но все-таки ему еще нужно учиться скрывать истинные чувства. Если, конечно, сейчас откровенность получилась нечаянной – потому что наблюдательному человеку эта улыбка сказала все. Планирование военной кампании доставит герцогу Беневентскому не меньше удовольствия, чем очередная ночь с молодой женой. И удовольствие будет весьма схожим.
Хозяин переплетает пальцы на затылке, слегка потягивается, подаваясь навстречу. Уже можно и не говорить ничего, и так все ясно, прозвучало без слов. Предложение, приглашение и вызов.
Можно не говорить – вот он и не говорит, только кивает.
Ученик…
Королева Жанна Армориканская официально прибыла в Орлеан только неделю назад по безупречному поводу: свадьба невестки, которую она гораздо чаще называет любимой младшей сестрой. И сейчас она сидит в будуаре этой самой любимой и младшей, и думает одно: надо мной смеяться будут. И правильно сделают. Впрочем, почему будут? Уже смеются. У Анны-Марии на лице так и написано торжествующее «Удивляешься, да? А вот раньше надо было понимать!».
Что, спрашивается, я вырастила? И где были мои глаза – я же ее десять лет знаю… я же была уверена, что это моя воспитанница, не Роберта покойного, конечно, и не семейки ее. Десять лет, с ее восьми. А это, кажется, своя собственная воспитанница. Потому что вот она говорит – и я ее решительно не понимаю, не могу понять. Возлюбленный ее супруг сказал… то сказал, это сказал. В той ситуации, когда я лично глубоко обиделась бы, вздумай мужчина философствовать – да еще так невнятно… А ей нравится. Но дело даже не в этом. В том, что дражайшая Шарлотта выглядит… как обновленная умелым мастером роспись в церкви. Сюжет тот же, цвета те же – только вот краски свежие и яркие, насыщенные. Теперь привыкать заново.
И от чего, спрашивается? Из-за кого? Из-за вот этой вот… статуи ромской?..
– Сестрица, – говорит Жанна, – когда ты мне сказала, что будешь счастлива…
– Я была… очень глупой юной девицей и совсем ничего не понимала, – отзывается Шарлотта, которой, кажется, очень приятно, что она была глупой юной девицей. – Но я счастлива. – добавляет она.
– Я за тебя рада, – говорит Жанна. Вполне искренне. Что бы такое загадочное ни выросло, а еще точнее ни вылупилось вдруг из яйца, которое казалось таким простым и понятным, а вылез оттуда, кажется, маленький дракончик… или еще какое сказочное существо, но все равно Шарлотта – любимая младшая сестра. Из какого бестиария она ни приползи. А что счастлива – отлично видно. – Ну и что же ты поняла?
– Что лезть надо на самую верхнюю ветку, – весело ответила сестра. – И вишни слаще, и вид намного лучше, и падать не обидно. Хотя лучше взять лестницу, если есть.
Жанна думает, Жанна пытается представить себе то дерево, на котором молодой ромей может считаться особо сладкой вишней. Не получается. Да, красив, хорошо сложен, неглуп. Происхождение… тут не без заминок, но если понтифика считать мирским владыкой, а он очень старается стать таковым, то и его бастардов можно вписать в… королевские отпрыски. Ладно. По меркам Ромы он весьма знатен. Но… это же льдина. Ледяная глыба, которые плавают по морю далеко на севере на страх морякам. Причем для любезной беседы этот новоиспеченный родич замечательно годится, обходителен, щедр на комплименты и тонкие рассуждения, внимателен и вежлив… но Жанна пытается себе представить, что целуется с ромским посланником… Не получается. Говорят, от него вся Рома и окрестности без ума – все местные девицы и зрелые матроны. Ну разве что в жарком климате такое на что-то и сгодится… а в Орлеане, видимо, слишком холодно. Нет, не получается.
