Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 72 страниц)
У него неправильный взгляд. Молодому мужчине не подобает так смотреть на женщин, будь он трижды бывший кардинал… Его Святейшество, говорят, совсем другой породы, и вот это-то не удивляет и не раздражает. Женолюбивый пастырь – забавно, но привычно. А тут – пожалуй, даже оскорбительно. Вазы его гораздо больше интересуют, и картины, и драпировки, и погода, и прочее. То ли дело, скажем, Джеймс Хейлз – тоже мезальянс, да и выгоды никакой, да и в мужья его я не то что злейшему врагу, я такого подарка даже Марии-младшей не пожелаю, уж на что я ее видеть не могу… а когда на тебя смотрит, от него искры летят, и знаешь: сейчас он в мире только тебя и видит. Человек – живой, с горячей кровью – а не ангел мороженый, иглу проглотивший.
– Что, так уж хороши вишни? – улыбается Жанна.
– Сестрица… ну тебе ли не знать? – удивляется Шарлотта. – На твоего жениха тоже не все смотрят как на солнце в небе. Кому-то, конечно, корона глаза застит, но если ее снять, что останется? Я знаю, что ты за эту корону каждый день Бога благодаришь, потому что с ней вам этот брак просто звездами на небе написан. Но замуж ты не за нее идешь. Вот и представь себе, что ты – это я. И что я вижу то, что видишь ты, когда смотришь на своего будущего супруга.
– Ну если от мужчины нужны только умные беседы… – вздыхает Жанна.
Шарлотта всегда была из тех девиц, за которых не нужно беспокоиться старшим родственникам. Не сбежит в порыве страсти с каким-нибудь красавчиком, и семью не оконфузит, заставив срочно искать подходящего супруга… Вполне возможно, что доверия, понимания, дружбы, разделенной шутки ей достаточно. Для счастья.
Жанна уже примерно час жалеет, что радовалась характеру воспитанницы, поощряя в ней и выдержку, и привычку обдумывать каждый поступок, и любовь к книгам. Хотела вырастить разумную правительницу… а что получилось? Впору вспомнить безумного каледонского проповедника, вопящего, что ученость лишает женщину ее природных добродетелей.
Шарлотта смеется… долго, громко, заливисто. Как смеется только наедине с Жанной. Или уже не только.
– Сестрица, у меня есть все, что мне нужно. Совершенно все. И умные беседы – тоже.
Может быть, она попросту не понимает, о чем говорит. Хотя с чего бы? Подружка ее точно знает, где на пироге сладкая корочка, так хорошо, что лучше бы не знала – обошлись бы без недавнего скандала и прочих безобразий. Знает, и наверное поделилась же. Брак, настоящий брак – не только союз родов и титулов, состояний и владений. Положение, свита, доход – все это, разумеется, важно. И взаимопонимание, дружба, почтение друг к другу– тоже важны. Но – это еще не все.
Первое замужество Жанны было удачным, более чем удачным. Роберт оказался очень хорошим супругом. Другом, помощником, соправителем, которому можно доверять и не опасаться ни интриги за спиной, ни самодурства. Но только с Людовиком Жанна узнала, зачем Господь создал мужчину и женщину. Потому что дружить и заключать союзы можно и не отличаясь друг от друга телесно. А для любви, той, о которой говорят, что прилепятся люди друг к другу, нужны некоторые различия. Как между ключом и замком.
И вот кто-то из них ключ, а кто-то замок? Эта равнодушная ползающая колода – счастье ее сестры? Ее вторая половина? Воздух, которым она дышит? Если судить по результату, похоже. Если вспомнить, о ком речь – в голове не укладывается. Невозможное доступно воле Господней… как говорят наши ненавистные соседи через пролив, когда сильно удивляются.
Жанна даже не знает, удовлетвориться ли тем, что Шарлотта всем довольна и так, или уповать на то, что кто-нибудь и когда-нибудь объяснит ей разницу. Или молиться о том, чтобы не объяснил, потому что эти двое обвенчаны и обратной дороги нет. А скандал может быть слишком опасен… хотя что бы ни случилось, Жанна не даст сестру в обиду. Ни в каком случае. Что бы Шарлотта ни учудила, сейчас или через год.
– Ну, надеюсь, в этом браке нет ничего слишком обременительного для тебя.
– Нет… ничего. Кроме войны, – отвечает Шарлотта. – Этой и следующей. Но тут ничего не поделаешь.
– Если что-то будет тебя огорчать, не бойся и не стесняйся мне обо всем рассказывать, – на всякий случай напоминает Жанна. Лучше бы любимая сестрица появилась на свет не в Каледонии, или уж прямо во младенчестве оттуда перенеслась в Арморику. Чудом, на спинах белых лебедей, как в сказке. А то в тамошних горах женщин учат дурному. Не только все терпеть, но и ни на что не жаловаться. А сестрица состоит из сплошных сюрпризов, так вот подобные были бы лишними.
– Меня огорчает, что у меня скоро отнимут мужа. – говорит Шарлотта. – Но кому прикажешь на это жаловаться?
– После снятия осады ты останешься в Орлеане?..
– Скорее всего – да, сестрица.
– Я, конечно, буду очень рада… но почему?! – Это уже ни в какие ворота не лезет. Точно – бревно. Ледяное. Бедная Шарлотта…
Шарлотта качает головой.
– У нас… ни в Каледонии, ни в Арморике, ни даже здесь, не принято бить по семьям. Там тоже не принято, но это может случиться. Чем выше ставки, тем скорее это может произойти. Если делят что-то большое, убьют и на улице, и в церкви. И женщину, и ребенка. А мой возлюбленный супруг собирается взять очень много и очень у многих.
– Знай я об этом, я бы ни за что не дала согласия. – Жанна поднимается из кресла, подходит к зеркалу. Ей совершенно неинтересны сейчас ни прическа, ни головной убор – но и смотреть на Шарлотту сил больше нет. Удавить бы этого Корво! А сестрица согласна, сестрица смирилась. Медленно удавить… Чтобы успел осознать. Есть такое устройство – гаротта. Самое для него подходящее.
– Его Величество знал. И я, когда соглашалась второй раз, знала. Это было первое, о чем он мне рассказал.
– Надеюсь… – Жанна, прикусывает губу, глотает все, что вертится на языке – и в адрес Его Величества, и Корво, и самой Шарлотты, медленно выдыхает, потом уже говорит. – он хотя бы даст тебе ребенка.
– Мы стараемся… честное слово, – улыбается Шарлотта.
– Ну, хорошо, что он уедет раньше, чем тебе это начнет нравиться. Потом проще будет.
– Да, – задумчиво отвечает Шарлотта. – После Тосканы будет проще.
Была бы Жанна Армориканская дурой – наверное, ее не любили бы на родине и не считали бы разумной и дельной королевой. Не провожали бы ее, уже регентшу с тех пор, как сыну исполнилось пять, в Орлеан с плачем и стенанием. И не писали бы по десять писем в неделю – и королевский совет, и прочие, все с вопросами «как поступить, что сделать, что предпочесть, как выбрать…». Жанна умеет соображать, даже когда желание что-нибудь разбить или кого-нибудь удавить застит глаза. Да и злиться долго ей не дано, не тот темперамент.
– Ты хочешь сказать, что тебе и это нравится?
– Мне не нравится, что происходит на полуострове. Мне очень не нравятся тамошние обычаи. Они изменятся, но пока что они мне не по душе. Мне очень нравится человек, за которого я вышла замуж.
– Ну… – все, что Жанна могла сказать – она сказала, а остальное нужно хорошенько обдумать на досуге, да еще не раз навестить сестрицу, разобраться и понять… а пока хватит морочить себе голову. Половина свадьбы осталась необсужденной, а кости гостей – все еще не отмыты добела. – Дай тебе Господь счастья… вам обоим, – нехотя добавляет королева. Кажется, по отдельности бессмысленно.
– Вы желаете поединка? – наклонив голову, спрашивает Жан. Оружие он, конечно, оставил, входя в дом, но ладонь ищет рукоять шпаги. Не находит, но долго ли – дойти до стражи?..
Четверка собеседников обменивается быстрыми взглядами. Деваться им некуда.
– Поединка, – хлопает в ладоши Шарлотта, – желаю я!
Удивляются все пятеро. И переглядываются тоже все пятеро. Ни Жан, ни «неразлучники» – Джанджордано Орсини с Санта Кроче, – ни примкнувшие к ним, и, собственно, затеявшие перепалку Бальони с Марио Орсини, никто из них не ожидал ни появления госпожи герцогини, ни слов о поединке из ее уст.
Уроженцы Каледонии умеют ходить очень тихо, без этого им никак. Молодые дамы, само совершенство, умеют и ходить очень тихо, и подслушивать за дверью, едва уловив аромат скандала в гостиной.
Что здесь произошло несколько минут назад, пожалуй, лучше всего понятно именно стороннему наблюдателю. Иностранке. Посольская молодежь хотела развлечений – и не изысканных и тихих, а повеселее. Например, злословия, переходящего в кулачную потасовку. В Роме это вполне в порядке вещей, даже среди тамошней знати. Вот только в объекты злословия они выбрали уроженца Аурелии. А здесь и вещи совсем другие, и порядки, да и драка на кулачках считается забавой плебеев. Дворяне Аурелии хватаются за шпаги, некоторые – по старинке – и за мечи.
И теперь вся пятерка надежно загнала себя в ловушку.
Милейший Жан, даже если поймет, что собеседники хотели довести дело до вполне дружеской свалки – а мишенью избрали именно его, потому что прельстились его ростом, размерами и скоростью… да и вообще хотели познакомиться поближе – все равно не сможет отступить. Потому что он один, а их четверо. И по аурелианским правилам они перешли черту, отделяющую шутку от оскорбления. Положение – безвыходное.
А Орсини с компанией, может быть, и рады бы признать вслух, что не желали ссоры – но их четверо, а противник – один. И что же это получится?
Тут самое время вступать хозяйке.
Шарлотта созерцает застывшую пятерку. Впору обидеться: что она им, Медуза, что ли? Окаменели, красавчики. И впрямь красавчики – настоящий цветник прекрасных собой молодых людей, на любой вкус. И впрямь окаменели. Смотрят на нее, как пять жен Лота, зачем-то переодевшихся в мужскую одежду по орлеанской моде.
Четверо соляных столпов – свита ее супруга, а, значит, и ее собственная. Вот ей с ними и разбираться. И лучше с самого начала взяться за уздечку покрепче… и поласковее. Так, чтобы все были обижены, но никто не имел ни малейшего повода высказать свое недовольство вслух.
Все. Пятеро. Включая Жана. Я буду не я, если к вечеру он не примется вместе с этими четырьмя болванами перемывать мне кости и плакаться на мою змеиную природу и пошлое коварство, присущее всем дочерям Евы со дня сотворения.
– Вы спорили из-за дамы, благородные рыцари. И спор ваш был достоин лучших риторов… однако ж, поэты и музыканты остались обиженными, потому что в ваших речах было много доводов, но мало благозвучия. Это положение надлежит исправить к чести вашей и дамы, послужившей предметом спора.
Пять удивленных физиономий. Жан, не соображая, что делает, развернулся и отступил на шаг, поближе к Джанджордано. Очень хорошо… правильно.
– А потому я, как хозяйка дома, требую, желаю и жажду продолжения. Я хочу, чтобы соперники воспели прекрасную даму… буквально. Как и было принято по правилам века более куртуазного, чем наш. Тот, кто вложит в стихи и музыку больше всего мастерства, гармонии и страсти – и будет победителем. – Хлопок в ладоши. – В этом доме наверняка найдется лютня…
В дверях, за спиной слуги возникает из ничего капитан де Корелла. Бесценный человек кивает и улыбается. Конечно, найдется. И немедленно. И не одна.
Соперники косятся друг на друга. Вопрос на лицах один на пятерых… нет, два. «Зачем нам это было надо?» и «Кой черт принес сюда это чудовище?»
Марио Орсини, как охарактеризовал его супруг – «пока еще очень хороший мальчик из дурной семьи», а с виду так фарфоровая кукла – светленький, с правильным лицом и огромными глазищами, – улыбается, кланяется. Остальные вздыхают потихоньку и тоже кланяются. Последним – Жан. Этот явно – почти вслух – думает что-то про медвежью услугу. Да, в музицировании и стихосложении он не силен, что есть – то есть.
– Повинуемся, госпожа герцогиня, – еще раз улыбается Марио. – Когда состоится поединок?
– Нынче же вечером, – благосклонно кивает Шарлотта.
И впрямь хороший мальчик, по крайней мере – воспитанный. И слишком чужак, в отличие от Джанджордано и Пьеро – именно он больше всех преуспел в ядовитых замечаниях в адрес Жана. Причем за полсотни шагов видно и слышно, что ничего дурного не хотел. Хотел повозиться с очень большой, очень завлекательной игрушкой. Учитывая, что из Жана можно сложить этак трех Марио – еще и смелый мальчик… и я подозреваю, что он как раз поладит с лютней.
Впрочем, увидим.
Будет очень забавно, если Карлотте придется дарить платок – или что она там придумает, – детенышу, который больше всех досадил ее жениху. Но к тому времени они все помирятся – на мне. А мне это не повредит: если верить возлюбленному супругу, а ему нет причин не верить, для женщин полуострова ученость, всеведение и светское коварство – достоинства.
Воссоздать в пределах дома правильный Суд Любви – задача все же непосильная. Но можно – у возлюбленного супруга воистину бесценный штат, особенно капитан охраны, нет, особенно второй секретарь, синьор Лукка, как выяснилось – большой охотник до шуток… Но можно за несколько часов найти, нанять, сотворить из воздуха плотников и обойщиков и соорудить в обеденном зале высокий помост для судей и специальное возвышение для поединщиков. Красное и зеленое, в старинном стиле. И отрепетировать фанфарный и трубный рев, предваряющий каждое выступление… молодые люди проклянут тот день и час, когда их посетила мысль затеять ссору у меня в доме.
Главное, чтобы их не проклял возлюбленный супруг, у которого ночью – день, а днем – тоже день, поскольку гости, приемы, гуляния, увеселения… а теперь еще и стук, шум, пение фанфар и прочая беготня. Однако ж, вооруженная стычка членов его свиты с сыном коннетабля Аурелии – и как ни крути, кто-нибудь да отправился бы под землю, – была бы куда более весомым поводом для проклятия. Чезаре понравилось то, какой выход нашла супруга. Еще ему понравилась сама идея. Неплохое развлечение для гостей, и, наверняка, будет смешным.
– Только пусть заканчивают не слишком поздно.
Шарлотта никогда не умела краснеть, так что свидетели разговора, пожалуй, ничего не поняли.
Гости же слетелись на зрелище, как… крылатые родичи возлюбленного супруга на особо интересное поле боя. Смущало только одно: господин коннетабль тоже почтил состязание присутствием, но устроиться предпочел в задних рядах – от исполнителей подальше. Конечно, ему-то и так все будет видно, но все же Пьер де ла Валле не тот человек, чтобы поступаться правилами без причины. Значит, причины есть. Может быть, он просто не любит музыку. А может быть, что-нибудь знает.
Поединщики же сидят на длинной скамье, над которой сооружен щедро украшенный цветами – счастье, что на дворе середина июня – навес. Пахнет одуряюще, а ведь эти цветы далеко не единственные. Ими убрано все, что можно. Шарлотта подозревает, что где-то под помостом разлили большую бутыль жасминовой эссенции – не могут, ну не могут обычные цветы так благоухать…
Госпожа герцогиня смотрит на всю ярко разряженную пятерку. Жан – лазорево-алое очень крупное пятно, с венком, как и прочие, с издалека видным задором в глазах. Значит, пришел в себя, встряхнулся и что-то придумал. Необычное. Джанджордано, – все оттенки зеленого. Имеет вид печальный, хотя и бодрится. Ему все происходящее попросту не нравится. Пьеро Санта Кроче – красное и желтое; этакий факел, увенчанный светло-рыжей шевелюрой. Нетерпеливо ерзает, ему не терпится быстрее отделаться. Джанпаоло Бальони, белое и светло-голубое, ему к лицу. Кроток, аки агнец… рыкающий. Интересно, к чему бы это? Марио Орсини – черное. С белой отделкой. Шарлотта косится на сидящего рядом супруга. Да, действительно, и крой похож. Юноша склоняет голову к плечу, отбрасывает челку, улыбается. Прелестный юный подражатель…
Кстати, ей не удалось до сих пор выяснить, как возлюбленный супруг поет… руки не доходили. Это серьезное упущение, нужно будет как-нибудь его исправить.
– Как мне по фамилии и следует, – тихо говорит возлюбленный супруг. Такие вещи он угадывает даже не с полуслова. – Громко и немузыкально. Мигель, он-то как раз певец хороший, рассказал, что у него в отряде был почти глухой солдат, который любил петь хором. Пока все пели вместе, это было вполне сносно. А потом кто-то выдумал тихо подавать знак замолчать. И слушать, как этот солдат продолжает. Не то чтобы Мигель на что-то намекал… – улыбается супруг. – Он прямо сказал, что очень похоже.
– Насколько я понимаю, между вами есть некоторое различие: этот солдат любил петь, а вы – нет…
Возлюбленный супруг кивает, потом слегка поднимает брови.
– Вы думаете, что я и это делал… неправильно?
И тут с трех сторон ударяет спасительный рев.
Поскольку никто из соперников, даже Санта Кроче, не рвется выступать, дело решает жребий. Первым оказывается Джанджордано. Вид у него мученический. Шарлотта уже слышала, что старшего Орсини прочат в модели Святого Себастьяна. Да, действительно, композиции только лука и не хватает – пристрелить из жалости.
И фигура хороша, и голос приятный, и некоторый склад у песни наблюдается… и тоска влюбленному приличествует вполне. А хочется, чтобы стек уже сквозь доски прямо в предполагаемую лужу жасминовой эссенции – упокоился в ней и замолчал.
Прекрасная дама, кажется, не разделяет чувств Шарлотты. Она вообще очень довольна, оказавшись в центре внимания, хотя право голоса ей не дали, и Анне-Марии де ла Валле не дали. Мы заинтересованы в беспристрастном судействе, а, значит, решать госпоже герцогине Беневентской. Но Карлотта сидит по левую руку от герцога, с удовольствием с ним перешучивается – кажется, подружка нашла себе обожаемого старшего брата, которого у нее сроду не было, сияет от счастья… а супруг не возражает. И пение Джанджордано Орсини Карлотте по душе, видимо, уже потому, что раньше в ее честь исполнял нечто подобное только Жан, а посторонние ромеи как-то не удосуживались, и тут этакий подарок!
Ну что ж. Хоть кому-то польза и удовольствие. Следующим жребий пал на Санта-Кроче – этот пел на аурелианском и на популярную местную мелодию… и многословный рифмованный комплимент он вряд ли писал сам. Очень быстрый юноша. Отыскал в городе человека, которому можно заказать слова – а с товарищами по несчастью не поделился. Нехорошо. Но правила не запрещают, а публике приятно.
Публика во второй раз аплодирует и бросает цветочки чуть живее, чем в первый. Но этим и ограничивается. Приятная слуху песенка, завтра у Пьеро спросят слова и она разойдется по Орлеану – но, в сущности, ничего особенного.
Третий – Марио Орсини. К безграничному удивлению Шарлотты – тоже ничего особенного. И вправду ладит с лютней. Очень приятный голос – серебристый, переливчатый. И слова хороши. Тем более обидно, что исполнитель… нет, даже уличные музыканты хоть что-то вкладывают в песню, которую поют за полночь в кабаке для в доску пьяной публики, уже не способной оценить ни мастерство, ни задушевность. А очаровательный юноша – как легендарные заводные птицы из золота и драгоценных камней. Вот так они и пели. Безупречно и начисто, до предела, безжизненно.
Песню хочется перепеть заново. Добавить чувства, расставить акценты, внести хоть немножко души. Пожалуй, так и нужно будет сделать. Ради песни, а не ради младшего Орсини.
Написал ведь – сам написал, это видно по избыточной иногда сложности, по неровностям… так как же получилось, что он спеть не может?
– Вот так и у меня, – почти беззвучно говорит возлюбленный супруг. – Только еще хуже. Его сумели все-таки научить сочинять, а у меня еще и слова с музыкой не встречаются.
Шарлотта кивает. В этот раз цветов много – и песня понравилась, и мальчик хорош, и он тут самый младший. Карлотта светится – это не просто песня в ее честь, это песня. Ее будут петь и потом. Долго. И предысторию рассказывать.
Жан. Шарлотта глядит не столько на него, сколько на его батюшку. У коннетабля улыбка до ушей – ну, это вполне обычно, но вот руки он держит около висков. Кажется, готовится заткнуть уши…
…и правильно делает.
Потому что разобрать, что там Жан поет, можно только так, с плотно зажатыми ушами. Наверное, у этого есть слова, размер, рифма. Мелодия, наверное, тоже есть. Лютни, впрочем, не слышно – а судя по тому, как лапа Жана дергает струны, это и к лучшему. Лютня инструмент нежный, с ней нужно обращаться ласково, мягко, иначе вместо мелодии выйдет бессмысленное глухое бряканье.
Возлюбленный супруг, кажется, очень жалеет, что не убил коннетаблева сына, когда были и возможность, и основания. Выражение лица у Чезаре каменное, а цвет постепенно переходит к отменному белейшему, без единой прожилки, мрамору. Потому что громко. Очень, очень громко.
Самое смешное, что с пятидесяти шагов, наверное, было бы здорово. Голос у Жана есть, низкий и приятный, слух, как выяснилось, тоже… и очень большой запас воздуха в груди. Соразмерно ширине и выпуклости этой самой груди. Так что каждый звук он тянет долго и широко… и нестерпимо громко.
А потом вдруг понижает, на выдохе, ниже, ниже…
Это был очень хороший графин.
Хороший, дорогой, венецианский, стеклянный… с прожилками золота, но совсем не аляповатый. Чей-то подарок. Супруг, наверное, помнит – чей. А теперь вместо него – много острых и красивых осколков. Хорошо, что сосуд просто треснул и развалился, а не взорвался, говорят, такое тоже бывает. Бедное стекло… его можно понять.
Зрители испуганно молчат, не веря своему счастью: песня кончилась. Потом… потом разражаются аплодисментами, которые после выступления Жана кажутся очень жалкими и тихими. Оценили не песню и музицирование, а трюк с графином. И впрямь же, начинает медленно соображать Шарлотта – до сих пор она думала, что это сказки. Оказывается, такое и впрямь можно проделать. Разбить стеклянный предмет голосом. Подвиг во славу прекрасной дамы вышел достойный. Об этом говорить будут долго, очень долго – и вымыслом не назовешь, целая зала свидетелей.
– Образец непрямого подхода, достойный Велизария, – говорит супруг.
– И деяние высокого благочестия, – отзывается Шарлотта.
– Да, вряд ли кто-либо из присутствующих впредь усомнится в том, что стены Иерихона рассыпались от трубного гласа. Честно говоря, на месте стен я бы просто сбежал.
Шарлотта представляет себе бегущую стену. Стена, разумеется, круглая, поэтому вместе с ней приходится бежать всему городу. Волочиться по земле, в беспорядке прижавшись к задней части крепостной стены. Зрелище изумительное. Шарлотта старательно проглатывает привидевшуюся картинку и свой восторг по этому поводу: на помост уже выходит Джанпаоло Бальони – кланяется молча, гладит свою лютню по крутому боку… и мелодия срывается и летит.
«Пойдем со мной и заживем, любясь, как голубь с голубком, среди лугов, среди дубрав, среди цветов и горных трав…» Не стоит петь такое чужой невесте. Да так весело, да под такую музыку – мелодии Шарлотта не знает, но если это и пастораль, то не горный луг, а сельская ярмарка…
Но позвольте… про птиц, поющих мадригалы водопадам, она уже где-то слышала. И про постель из розовых лепестков, и про одежду, вышитую листами мирта. Не в том порядке, не с этой мелодией и, кажется, на другом языке, но… нет, память ее не подводит, потому что и в пестрой толпе слушателей кое-кто морщится и поднимают брови. Что ж это был за язык – точно не наречие полуострова, потому что супруг тоже в недоумении. А! Вот человек, который не задумался, не пытается вспомнить, а, кажется, с трудом сдерживает смех. Нет, не сдерживает. Просто смеется очень тихо. Секретарь альбийского посольства… конечно же! Нет, это просто неприлично – такие шутки в присутствии дамы из Каледонии.
Шарлотта наклоняет голову и очень пристально смотрит на сэра Николаса. Тот едва заметно кивает. Он вступает первым, на аурелианском, и вот этот-то вариант песенки, еще пару лет назад завезенной в Арморику из Лондинума, они знают оба. Перевод плох, но чтобы понять, насколько он плох и слаб в сравнении с оригиналом, нужно знать альбийский. А зрители могут насладиться тем, как двое из присутствующих подпевают участнику турнира. Разница между тем, что поет Джанпаоло, и тем, что выводят Шарлотта с господином Трогмортоном, конечно, есть. Но не так уж и велика.
…Тончайший я сотку наряд
Из шерсти маленьких ягнят.
Зажгу на башмаках твоих
Огонь застежек золотых.
Благодарение Джанпаоло – у него хватает выдержки не перестать петь, не перестать играть.
А на последнем куплете он присоединяется к послу с герцогиней, и теперь три голоса звучат слитно, поют одно и то же. Ведет сэр Николас. Голос небогатый, но очень приятный, и слух хороший. Нахал Бальони берет вторую партию, оттеняя и развивая то, что поет альбийский посол. Шарлотта просто подпевает, четко выговаривая слова:
Для нас весною у реки
Споют и спляшут пастушки.
Волненье сердца не тая,
Приди, любимая моя!
Последний аккорд. Молчание. Несколько удивленная публика пытается понять, что же она только что слушала. Супруг улыбается краем рта. Негодяй Бальони кланяется Карлотте и говорит:
– Прекрасная пастушка, увы… уже отдала свое сердце. А что говорят голубки, когда они знают, на чью руку сядут – и рука эта вовсе не принадлежит пастуху? А вот что.
Лютня снова ложится в руки и опять летит с возвышения ярмарочный мотив, только не страстный, а насмешливый.
Будь вечны радости весны,
Будь клятвы пастухов прочны,
Я б зажила с тобой вдвоем,
Любясь, как голубь с голубком…
И в этот раз он поет на альбийском. То ли не успел перевести – то ли не собирался. И даже акцент песню совсем не портит.
Публика очень медленно соображает, что же тут произошло. Альбийский знают не слишком многие, но интонация достаточно выразительна, чтобы понять: пастушку дали от ворот поворот. Постепенно на лицах возникают улыбки. Закончив, Бальони еще раз кланяется – трижды: даме, суду и зрителям, – возвращается на скамью. Доволен по уши. А что ж ему не быть довольным? Вы меня разыграли – так и я вас разыграл. В честь дамы – спел. И даже историю кое-чьего сватовства к ней воспроизвел. И попробуйте придраться.
И сэр Николас тоже доволен. Неумеренно как-то доволен… а впрочем, он, наверное, знает автора – и, вернувшись в Лондинум, сможет рассказать ему прелестную историю.
Шарлотта в легком недоумении: выбирать придется из троих… если изгнать с позором Бальони, то и Санта Кроче тоже придется гнать, а его еще поди поймай на том, что он воспользовался чужой помощью. Марио, золотая птичка, понравился публике… и не все поймут придирки госпожи герцогини: такое не объяснишь, это просто слышать надо. А Жан… Жан отличился на свой лад.
Положение затруднительное, а решать ей. Возлюбленного супруга не спросишь: на Суде Любви председательствуют дамы.
Что ж, приходит к выводу Шарлотта, участникам надлежало состязаться в стихосложении, пении и музицировании. Во всех трех искусствах, слитых воедино в самостоятельно сочиненной песне в честь прекрасной дамы. Бить графины, шутить и насмешничать им не запрещалось, но и не предписывалось. Следовательно, выбираем между двумя: Джанджордано и Марио. Победитель ясен: Марио Орсини. Осталось только объявить об этом. А Жану с Джанпаоло достанутся в награду долгие пересуды зрителей – тоже неплохой приз.
Зал встречает имя победителя радостным гудением… песню мальчик сочинил хорошую, а что страсти нет – так страсть исполнители от себя вложат. Карлотта, улыбаясь, повязывает Марио платок. И хорошо, что он честно выиграл, ссор больше не будет.
– Синьор Бальони, – говорит возлюбленный супруг, – приятно меня удивил. Во-первых, он пошутил. Во-вторых, шутка была безобидной. В-третьих, он выбрал песню, которую вы точно должны были узнать… и не оказаться мишенью шутки даже случайно.
– Он рисковал, – качает головой Шарлотта, – я ведь едва не подумала, что он всерьез решил исполнить чужую песню от своего имени.
Бывшие соперники окружили Жана и хором допрашивают, как проделать трюк с графином. Это, думает Шарлотта, много лучше, чем я надеялась. Они не просто помирились, сплотившись против мучительницы и терзательницы. Они хотят знать, как ему удалось, они хотят знать, что еще умеет орлеанский здоровяк и чему у него можно научиться – а, заодно, чего он не знает, чему его можно научить. Вот и сложилась компания. Учитывая, что лучший друг Жана уехал в Арморику, ситуация безупречна. В скором времени мы услышим о подвигах пяти безобразников в Орлеане и окрестностях.
И теперь они смогут смело кидать друг друга на травку и песочек, хватаясь за шпаги лишь для того, чтобы обменяться трюками и секретными ударами. И Карлотта счастлива. Но боюсь, всю следующую неделю нам придется беречь уши и стекла. Но все же, как это у него получилось?.. может быть тоже попробовать?
4.
Дорогу до Арморики Джеймс знал хорошо. Знал и любил, особенно – в начале лета, когда вокруг в изобилии зелени, дорога – сухая и чистая, а погода не страдает излишней слезливостью. Владельцы постоялых дворов вежливы со столичным дворянином, служанки расторопны и недурны собой, необжитых мест и сомнительных перелесков, где может повстречаться всякая шваль – мало. Да и местное немногочисленное отребье не рискует связываться с одиноким путником на очень хорошем коне и за сто шагов видной рукоятью меча над плечом. Драки, даже самые добрые, сейчас не ко времени: лишняя задержка. А успеть нужно быстро – не только доехать, но и договориться по пути со всеми, с кем нужно.
В аурелианской сказке бедная сиротка отмечала дорогу по лесу крошками хлеба. Джеймс отмечал ее крошками золота. Тут десяток монет, тут два десятка, а тут целый кошелек. Лошади, снаряжение, провожатые, укрытия…
Это не на случай. Это на два случая. Столицу после убийства придется покидать быстро. Но если все пройдет как следует, то Джеймсу потребуется «дорожка» до Лиона. Тут можно положиться на чернявого капитана. А средства быстро и тихо добраться к морю будут нужны, если выяснится, что господа наниматели не собираются выполнять вторую половину договора. Вернее, если это выяснится, а Джеймс еще будет жив.
Конечно, все то, что ему рассказали, вполне совпадало с интересами Равенны – и с теми сведениями об их теловижениях, которыми поделился Клод. Но интересы Равенны хороши тем, что меняются еще быстрее, чем сердца каледонских лордов. И потом, то, что выгодно королю Тидреку, может быть невыгодно кому-то из его подданных… А потому посеем немножко золота здесь, а еще немножко там, за холмом. Не потребуется – и хорошо.
Золото есть. Даже без датских остатков – сто тысяч ливров. Двадцать пять – от Жанны, семьдесят пять – от равеннских нанимателей. На руках при этом – сущая мелочь, пара тысяч. То, что удобно иметь при себе. Деньги королевы Жанны Джеймс получит только в Арморике, деньги короля Тидрека уже отправились в Лейт.
Так и живем – милостью королей и королев.
Настроение – самое солнечное. Пока не вспоминаешь, что семьдесят пять тысяч – не подарок, а задаток. Ну что ж, будем надеяться, что за время отсутствия Джеймса в Орлеане Корво сделает что-нибудь достаточно нехорошее. Чтобы было с чего разозлиться.
