Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 72 страниц)
– Мне, – скрежещет очень большая птица, едва заметно поводя плечами, – нужно сделать вывод, что Тайный Совет считает не только допустимым и позволительным, но и достойным поощрения убийство, поджог и похищение в столице Аурелии?!
– Насколько мне известно, Тайный Совет иногда считает такие вещи необходимыми. Впрочем, как и Ваша Светлость.
– У меня, согласитесь, больше прав одобрять или осуждать нечто, происходящее в Орлеане, нежели у Тайного Совета? – Господин герцог изволят шутить?..
Никки внимательно смотрит на Валуа-Ангулема. Угадать слишком сложно: резко очерченное лицо всегда, сколько бы секретарь альбийского посольства ни видел герцога в разной обстановке, хранит одно и то же выражение. Словно навсегда сведено брезгливой гримасой, а поверх выглажено непоколебимым презрением решительно ко всем на свете.
Маршал в Орлеане считается красавцем, но Трогмортона куда больше интригует вечный яркий румянец, вполне естественный, а не добытый в баночке с притираниями… ну не чахотка же у него, в самом деле?
– Безусловно, Ваша Светлость. Поэтому я хотел бы представить именно на ваш суд некое событие, которое в ближайшее время произойдет в городе Орлеане.
– Что еще сгорит в городе Орлеане?
– В городе Орлеане в ближайший месяц должны убить господина Чезаре Корво. Тайный Совет считает, что этому событию лучше не происходить. Но у Вашей Светлости, как вы резонно заметили – больше прав.
Герцог Ангулемский за пару мгновений покрывается лихорадочными пятнами. Поверх обычного румянца. Молча. Больше ничего не происходит, даже недавнее шутливо-сварливое выражение лица не меняется. А если бы он мог управлять изменением цвета лица, так же как голосом, жестами и позой – и этого бы не произошло. Кажется, так.
– Я предполагаю, что подробности вы сообщите не ранее, чем получите какие-то гарантии для лица, столь дорогого Тайному Совету. Я вас слушаю.
– Ваш дальний родственник Джеймс Хейлз заключил сделку с домом Корнаро, представляющим в этом деле корону. – Чью, пояснять не нужно. – 150 тысяч золотых и 10 тысяч солдат. В обмен на ссору и поединок с герцогом Беневентским.
Никки кивнул в ответ на незаданный вопрос и добавил:
– 30 тысяч из этой суммы он уже получил. Это то, что нам удалось проследить.
– Солдаты – арелатцы?
– Да.
Если эти пятна нельзя вызывать по желанию, значит герцог Ангулемский о затее не знал – и она ему очень не нравится.
– Как я могу выразить вам свою признательность за предоставленные сведения?
– Если Ваша Светлость удовлетворится тем, что придет само, мне нечего будет больше желать.
– Сэр Николас… – Герцог Ангулемский ставит локти на стол, сплетает пальцы. – Не будет ли с моей стороны излишней настойчивостью просить вас о более подобном рассказе? Меня, – он мгновенно понимает, что может быть неверно понят, – интересуют не детали сговора… меня интересует, как вообще вышло, что неподчиненные вам лица производят поджоги и убийства на территории Орлеана, а мои родичи замышляют другие убийства… остается только уповать, что без поджогов?
Интересно, Валуа-Ангулем сам понимает, о чем спрашивает? В том, что касается первой части, удовлетворить его любопытство очень легко, но что делать со второй? Пожалуй, вежливее всего будет ее попросту не заметить. Никки прислушивается к внутреннему голосу. Не меньшая морока, чем во время приснопамятной беседы с Корво о договоре… но Трогмортон поставил бы десять к одному на то, что маршал не имеет ни малейшего отношения к соглашению Хейлза с Корнаро. Более того, известие об этом соглашении пагубно сказалось на умении маршала отщелкивать фразу за фразой. В мельничные жернова попал кусок гранита…
– По стечению обстоятельств неподотчетное мне лицо случайно узнало, что хозяева «Соколенка» торгуют своим товаром не только с людьми. И стали очень небрежны. С их стороны было непростительно впускать альбийца в помещение, где висит открытое зеркало. Как я понимаю… это произошло в тот же день, когда это обнаружили вы… простите, когда это обнаружил Его Светлость герцог Беневентский.
– Вы, – у хозяина прекрасно получается говорить четко и внятно, даже опираясь подбородком о пальцы, – можете не приносить свои извинения там, где не высказываете ошибочные предположения, сэр Николас. Несомненно, госпожа герцогиня Беневентская могла бы быть огорчена и разгневана тем, что ее супруг и его родич посетили подобное скверное заведение, но это дело семейное, а на вас ее гнев вряд ли распространится. Что же касается меня и господина герцога Беневентского – мы не хотели утруждать Его Преосвященство главу Святейшего Трибунала недостаточно проверенными сведениями, а потому и не поспешили в тот же день сообщить ему о найденном. Что ж, пока мы собирали сведения, заведение сгорело, кажется, вместе с чернокнижниками, что очень досадно, ибо я бы предпочел видеть их наказанными законно и по всем правилам… но увы. Не подчиняющиеся вам лица успели раньше – а то, что вы сообщили о мотивах этих лиц, их отчасти извиняет…
– Благодарю вас, Ваша Светлость, теперь я знаю о деле все с обеих сторон – и мне не нужно строить предположения.
– Ах, да… в печальной памяти заведение нас с моим уважаемым родичем привело дело, о котором не стоит знать госпоже герцогине… посему мы готовы претерпеть гнев достойной дамы, но не повредить Его Величеству. – Маршал определенно забавляется. Впрочем, эту ипостась почти невозможно отличить от маршала скучающего или маршала негодующего.
– Такая ревность в защите интересов Его Величества достойна всяческого восхищения… особенно в данном случае.
– Ваше… не подчиняющееся лицо случайно не имеет каледонских корней? – щурится маршал.
– Нет, – удивляется Никки, – он уроженец Британнии. Чистокровный – насколько о ком-то из нас это вообще можно сказать. Собственно, вы с ним отчасти знакомы.
– Неужели?
– Во всяком случае, – Никки слегка наклоняет голову, – вы держите его книги в доме.
Маршал думает не так уж долго. Должно быть, просто припоминает перечень имеющихся в доме книг, выделяет оттуда книги уроженцев Альбы, труды ныне здравствующих авторов, а оттуда – тех, чьи сочинители хотя бы по летам могут подходить под приметы.
И снова идет пятнами – словно его невидимая рука отхлестала по щекам крапивой… Но тут-то почему?
– Передайте при случае… а лучше напишите этому лицу в Лондинум, что я не желаю его видеть в Орлеане и в Аурелии, поскольку чувствую себя оскорбленным: лицо сие сочло для себя допустимым, прибывая в Аурелию не нанести визит и не представиться.
– Если Вы позволите, Ваша Светлость, я не стану ему об этом писать. Потому что в этом случае… только чувство долга может удержать его от того, чтобы исправить свое упущение. И я не стал бы подвергать оное чувство столь сильному испытанию.
– Вам, несомненно, виднее, сэр Николас. В любом случае, чем дальше сей литератор окажется от Орлеана… хотя бы в ближайший год, тем лучше для него. Иначе я буду вынужден напомнить ему про поджог и прочее.
– Я непременно передам это мнение ему, его начальству и своему начальству… А дальше мне останется только молить Бога, чтобы хоть кто-нибудь из вышеперечисленных внял голосу здравого смысла.
– Отчего же так? – интересуется герцог. Искренне интересуется.
– Если это произойдет, это будет первый случай на моей памяти.
– Неужели, сэр Николас? Ваши… разнообразные службы с нашего побережья кажутся достойными соперниками, а порой и наставниками… Правда, уроки бывают болезненны, но ведь кто жалеет розог – портит ребенка.
Достохвальная кротость со стороны маршала, учитывая, что именно тайная служба Его Величества никогда не находилась в ведении Валуа-Ангулема. А вот на свою свиту ему жаловаться грешно, а я не припоминаю, когда в последний раз мы чувствительно щелкали его людей по носу… впрочем, как и они нас. Разумные, дельные соперники. Масштаб у них, конечно, много помельче, но нельзя же за восемь лет успеть всюду.
– С нашей стороны они выглядят – как приснопамятное заведение в ночь событий. В лучшем случае. В худшем – как оно же на следующее утро. В этот раз неподчиненное мне лицо столкнулось с… неизвестными вам лицами. Предыдущий инцидент того же сорта… и той же меры опасности – был вызван тем, что две группы неподчиненных мне лиц столкнулись друг с другом. По неведению. А бывает еще и соперничество. У нас. Или в столице. Разногласия между службами. Разногласия внутри служб. Молодые люди с инициативой. Пожилые люди с инициативой… Совершенно посторонние невежды, в которых взыграл патриотизм или желание заработать. Если сравнивать, обсуждавшееся неподчиненное мне лицо – один из самых трезвых, надежных и несклонных к авантюрам людей, с кем мне приходилось сталкиваться.
– Однако… – Маршал смотрит куда-то вверх, потом разводит руками. – Я был уверен, что большую часть времени несправедлив к вверенной мне волей Его Величества и господина коннетабля армии, характеризуя ее в тех же выражениях, но как нечто единственное в своем роде… Но так и есть – не единственное.
– Если смотреть извне, вверенная вам армия выглядит… как нечто, нуждающееся в полировке, но весьма внушительное и достаточно практичное.
– Извне и ваши службы смотрятся подобным образом. Армия же наша, не буду на нее клеветать, и велика, и обучена… – Маршал Аурелии улыбается послу Альбы. – Но если бы в ней не было приверженцев старинных методов ведения войны, полковников, считающих себя рыцарями-баннеретами, высших чинов, уверенных, что могут воплощать свои мечты в любой момент времени, она была бы много, много сильнее и опаснее.
– Я подумал, – сказал Никки, – что же должны говорить наши монархи… вероятно, зеркалу. Не в том смысле, конечно.
– Боюсь, что обсуждение помыслов монархов, учитывая выбранное нами направление, может оказаться слишком непочтительным… – Кажется, большая птица сейчас расхохочется, но нет. – А потому не будем вводить друг друга во искушение.
– Тем более, что от лукавого мы, более или менее избавились.
– По крайней мере, что касается Орлеана, а еще точнее – некоторых его кварталов, – кивает хозяин, – можно быть уверенными. За что я должен благодарить отсутствующее здесь неподотчетное вам лицо.
Если в первые минуты визита Его Светлости только дипломатические причины мешали спустить с лестницы незваного гостя, если во время беседы он дважды проглотил ежа, да что там ежа – откормленного африканского дикобраза, то теперь вот, извольте видеть, преисполнился радушия и любезности. Их, конечно, едва отличишь от его обычной мизантропии – ну так и гость наблюдательнее прочих. Интересно, думает Никки, а чем это я ему так угодил? Только сообщенными известиями? Нет, непохоже ведь…
– Сэр Николас, – добавляет герцог после некоторой паузы. – Я весьма признателен вам за визит, и не только из-за того, что он оказался взаимовыгодным. Наши монархи, заключив договор, подарили нам возможность встречаться, не опасаясь быть заподозренными в излишнем дружелюбии к противнику. Я буду рад видеть вас у себя.
Право жаль, – думает Никки, произнося все положенные формулы благодарности, впрочем, вполне искренне, – что на моем месте никак не может оказаться сэр Кристофер. Подозреваю, что он получил бы от этого разговора куда больше удовольствия.
Мэтр Эсташ Готье никогда не верил в байки про грешников, которых нечистый дух заживо утаскивал в ад – а они и не замечали и попервоначалу пытались жить в пекле как дома. Не верил – пока сам в такую историю не попал. Потому что умер он в тот день, когда прислушался к разговору за соседним столом и решил проверить – что за студент. А все, что происходило с ним дальше, было лишь беготней безголовой курицы по заднему двору. Еще помечется немного, побрызает кровью – и поймет-таки отсутствующей своей головой, что мертва.
Добегался, дометался. Оказался там, где и сроду не мыслил себе оказаться – только никакой радости подобная честь не вызывает. С того самого момента как мэтр Эсташ нашел выход на одного из членов свиты господина герцога Ангулемского и тот пообещал ему похлопотать о встрече с кем-то из приближенных… Готье прикидывал, что уйдет на это не менее пары дней и куча подарков, а оказалось все гораздо хуже.
С утра просил многоуважаемого шевалье де Шарни о помощи, а к концу дня за ним прислали. Не за шевалье, что еще было бы неудивительно. За торговцем шелком. К нему домой. Люди господина герцога. Четверо, все при оружии. И карета больше на осадную башню похожа.
И притащили не абы куда, а прямо в особняк Его Светлости. Правда, не сразу в подвал, как по дороге уже предположил Готье. Лучше бы в подвал, право слово, потому что даже самого зажиточного торговца шелком, даже с самыми дорогими подношениями от себя, товарищей и цеха, принц крови, а особенно – этот принц крови, будет принимать в личном кабинете, а не где-нибудь в одной из приемных первого этажа, только в одном случае: если не сомневается, что простолюдин оттуда на улицы города уже не выйдет, не похвастается ни сдуру, ни спьяну об оказанной ему милости.
Герцог Ангулемский, маршал и наследник – из тех, кого бесполезно упрашивать, позвякивая золотом. Почтенные негоцианты, соратники Готье, скинувшись вместе – жить захочешь, так все отдашь, и то, с чего платишь налоги и пошлины, и то, чего как бы нет, и исподнее заложишь – могли бы предложить ему очень много. Очень. Это по отдельности где купец, а где герцог Ангулемский, а если все, кто так или иначе завязан, сложатся – выйдет столько, что и королю предложить не грех – за такие суммы и законы, бывало, покупали. Но об этом альбийский выродок предупредил отдельно: и не пробуйте. Не просто уничтожит – долго будет убивать. С удовольствием. Мэтр поверил. О том, как еще не маршал, а всего-то полковник Северной армии воевал на франконской границе, он и понаслышке знал, и сам кое-что видел…
Не то чтобы по лестнице на третий этаж мэтра Эсташа тащили – шел-то он сам, но ног под собой не чуял. Как-то так само получалось ползти, как у той курицы – беготня без головы. Только и оставалось вцепляться в злополучный мешок… а он казался тяжелым, словно битком набит золотыми монетами.
Здесь не Алемания и подобные ему не вовсе беспомощны… есть парламент, есть гильдии и цеха. Даже покойный король понимал, что пчела, она жалить не любит, умирает она от этого, она лучше меду еще соберет, но разъяренный пчелиный рой – сила, от которой только бежать. Понимал и, пока с ума не сошел, границ не переходил – а как сошел, тут его Господь и прибрал. Были бы не беспомощны – не иди речь о государственной измене и нарушении всех гильдейских правил одновременно. Что-то одно пережили бы. Так… оставалось только молиться.
А вот молиться не получалось совсем – ничего, кроме «Господи, помилуй», на ум не шло. Из-за бывшего коллеги со смешной фамилией Уи. Спросили Каина – где брат твой?
Он сам вчера, не выдержав, поинтересовался у этого… этого, как раз когда маленький альбиец спокойно и деловито перечислял ему возможные варианты и их последствия. Не закричал, нет, просто тихо спросил – мол, как вас Бог на земле терпит? Тот рассмеялся. А потом ответил, что Бог – это материя мутная, а вы бы, мэтр, лучше к совести своей прислушивались, она надежней всяких богов знает, что вы еще можете сделать, а за что будете грызть себя до страшного суда. Ответ показался не лицемерием даже – кощунством. А вот теперь, пока мимо плыла омерзительно чистая лестница, обивка, кажется, не знавшая даже запаха пыли… думал, что прав был треклятый выродок, сто раз прав. Не первый раз мэтр Эсташ людей с этого света списывал. Не своими руками, конечно, но тут разницы нет. Но до того никогда оно не болело и не помнилось. А тут засело. Потому что ни за что убил он мэтра Уи, со страху и по злобе. Больше за слово «самоубийство», чем за что еще – ах ты нас в мертвецы пишешь, а меня первым, так я еще поживу, за твой счет как раз поживу, а тебе той жизни не видать…
И ведь сейчас-то не потому тащат, не за это – а повис мертвец на шее, думать мешает, дышать не дает.
Провели без малейшей задержки сквозь череду коридоров и комнат, потом на пару минут оставили под присмотром троих у высокой тяжелой двери – четвертый докладывал, и завели в кабинет.
Человек за столом слегка шевельнул рукой и мэтр Эсташ оказался перед господином герцогом Ангулемским. Сидящим: Готье сам не понял, то ли велели ему сесть, то ли всунули в глубокое неудобное кресло. И когда все это произошло. И куда делся мешок…
Осталось только проступающее из полутьмы лицо в золотистом ореоле света. Взгляд… пожалуй что, заинтересованный. Это, получается, приговор. Если Его Светлость заинтересовал столичный негоциант, из преуспевающих, но не самых богатых – все, пиши пропало. Пропал.
Дурак, дурак… с самого начала было ясно, что пропал. И сказали тебе, еще ночью сказали – один шанс на десять, если вы правильно используете свою позицию. Один шанс на десять. У меня на вашем месте было бы три, но у вас от силы один. Лучше предупредите всех, берите семью и бегите, вам помогут. Потеряете большую часть дела, но уцелеете сами. Как же, знаем мы, помогут – и потом всю жизнь… но все-таки жизнь. Но поздно.
– Как у вас оказались эти бумаги? – терпеливо повторил человек напротив.
– Нанятый мой… юрист забрал из борделя. Перед тем как сжигать. И мне принес. Но… – мэтр недолго подумал и добавил: – Не сразу принес. Не наутро даже.
– Это вы предложили ему забрать переписку?
– Нет… – Как обращаться к собеседнику, мэтр Эсташ не знал. Назвать его соответственным положению титулом значило признать, что с тобой разговаривает принц крови… и, возможно, закрыть за собой дверь. Скорее всего, она закрыта и так, но вдруг, вдруг осталась еще та тоненькая щелочка, о которой ему говорили? – Это он сам.
– Когда вы узнали, кто он?
– Тогда же, когда нанимал, но не сразу. Вернее, я так и не знаю, кто он такой. Я знаю, что он такое.
– Что же он такое? – смотрит, не отводит блестящие темные глаза наследник престола. Странно смотрит, как ворона в окно заглядывает…
– Человек их Тайного Совета. Я не знаю, чей. Он не говорил, я не спрашивал. Бумаги он скопировал, конечно. Мне их отдал, когда узнал, что вы их ищете.
– Не знаете, кто такой? Имени не знаете?
– Сколько у этих людей имен? Я не ведаю, как его крестили.
– Мне, – улыбается герцог Ангулемский, – неинтересно, как его крестили. Мне интересно, кого вы нанимали: студента Мерлена или известного поэта сэра Кристофера Маллина.
– Ваша Све…
– Понятно. Второго.
– Он шантажом… – мэтр Эсташ сглатывает, пытается договорить. – Шантажом он заставил. Угрожал…
– Чем же он вам мог угрожать?
– Доносом, Ваша Светлость! Мы – купцы, ведем свои дела, просто ведем дела. Переписываемся тайно, это бывает. Сами понимаете, торговый интерес. И по стране, и с другими торговыми гильдиями… чтобы друг другу не мешать, чтобы общий интерес блюсти. А при покойном же Его Величестве Людовике, ну тут же за письмо подмастерью в Венецию, чтоб стекло закупал, на дыбу ж поволокут – заговор… Вот мы и таились совсем, а этот… бесовское отродье, сказал, что нас же за то, что так дела ведем – всех перевешают.
– И вы в такую клевету на Его Величество, конечно, поверили… чужестранцу Людовика и Людовика перепутать немудрено, но вы не чужестранцы. – Господин герцог гладит львиную морду на подлокотнике кресла.
– Боялись мы, – скулит мэтр Эсташ, надеясь умилостивить герцога, потом добавляет чуть потверже: – Я боялся. Я, Ваша Светлость, видел, как оно получается.
– Видели… Допустим, что и видели. Люди ведут дела, списываются, новости узнают – большое дело новости для торгового человека… – усмехается принц крови. – Заключают сделки к общей выгоде. Растут. А потом новости и сделки становятся такими, что за них и по отдельности полагается веревка. А если сложить вместе, то колесо.
Знает, думает Готье. Все знает уже, от начала и до конца. Нашлись разговорчивые, все рассказали, а я теперь тут… выкручиваюсь, как тряпка у поломойки, да языком заполоскать пытаюсь то, что уже давно известно.
– Ваша Светлость… мы его убить хотели! Для блага державы. Только не удалось… потому что все-таки мы люди торговые.
– Кого именно? Доктора Мерлена – или еще кого-то?
Знает ведь, ну знает!
– Господина графа… – мэтр икает и обреченно добавляет: – Родственника вашего… простите великодушно. И доктора Мерлена… тоже.
– И что вы с ним пытались сделать? Я говорю о моем родиче, – терпеливо, но с обычной сердитостью уточняет Его Светлость. Кажется, вовсе не гневается – а Готье уж подумал, что на этом признании его жизнь и закончится. Даже понадеялся на это. Ан нет, ничего подобного. Герцог только откидывается на спинку кресла и вновь чешет за ухом льва…
Перед тем как ответить, Готье обводит взглядом ту половину кабинета, что перед ним: тянет время, думает. Обстановка пышная, как и подобает. Кое-что он даже узнает – торговый человек, если смотрит по сторонам, всегда помнит, где чья работа. Зеркала эти в Венеции заказывали, больше негде – и тонкие, и чистые как ручейная вода. А вот все остальное – свои, орлеанские мастера. Шкафы эти, не простые, а с кучей секретов, полезешь взламывать – живым не уйдешь, так и вовсе родич супруги мэтра Эсташа делает. Точнее, секреты придумывает. Иголки отравленные, самострелы взведенные, и всякие другие ловушки.
– Балкон уронить… – признается в конце концов Готье.
– На урожденного горца. – Его Светлость издает странный звук, словно прокашливается. – Это был не самый разумный ваш шаг. Впрочем, не первый. Откуда вы узнали о сделке?
– От человека из Равенны.
– Этого недостаточно.
И нет в голосе угрозы или гнева. Только знание, что эти сведения будут получены.
– От мэтра Гвидо Кабото. Он капитан торгового флота. Вместе с другим, из Венеции, договаривался с вашим родичем. Он в Лионе должен быть сейчас, его ждать.
– Почему он поставил вас в известность о таком деле?
– Венецианцам, да и генуэзцам надо чтоб Марсель не отбили. Они уже выгоду посчитали, поделили и под нее в долг набрали. А в Равенне что-то другое думают. Так что эти двое оба нанимать-то вашего родича ладили, королевский приказ… но предпочли бы, чтобы он ничего сделать не смог. Чтоб его раньше остановили. Но чтоб комар носа не подточил – все совсем случайно… А так мы еще с отцом капитана Кабото дела вели… Ваша Светлость, и что нам было делать? Донести – так спросят: как вышло, что вам такое доверили? И даже если отпустят, от равеннцев ведь не защитят. Попытаться пригрозить – так кто мы, а кто ваш родич? Промолчать – так мы не враги ни городу, ни стране…
– И вы решили нанять альбийского поэта… забавно, – усмехается герцог Ангулемский. – И как вам прибыль с найма?
– Он мог и не принести мне эти бумаги… – но мне никто бы не поверил, что их у меня нет. И я бы уже сейчас не сидел, а висел. Хотя, это еще, наверное, впереди.
– Бумаги, побывавшие в альбийском посольстве, – уточняет Его Светлость. – Некоторая польза есть и от них. Но вы не принесли бы мне эти письма, не начни я искать тех, кто сжег бордель. И вы не только сами не пришли, вы и в подметном письме не написали о делах вокруг моего родича. И о том, кто такой доктор Мерлен. И о двоих посланцах короля Тидрека…
– Если сложить вместе… выходило так, как сказано. – Ну не говорить же наследнику престола, что никто – ни у них, ни у альбийцев – так и не разобрался, была ли Его распроклятая Светлость в той сделке третьей стороной или нет.
Герцог щелкнул пальцами, усмехнулся. И минуты не прошло, как в кабинет бесшумно проскользнул секретарь, неся с собой письменный прибор. – А теперь рассказывайте все. Сначала. В мелочах и подробностях. И больше не вздумайте врать. Говорить будете не только вы. Самых правдивых я пощажу. Или хотя бы их родню.
Вот так… один из десяти. Если я сумею правильно себя поставить. Я не послушал, а надо было. Но, может быть, не поздно сейчас. Ведь все равно расскажу, все равно.
– Я расскажу. Но вы и так не сможете тронуть слишком многих… Ваша Светлость. Потому что от верной смерти, от верной смерти всем люди побегут куда угодно. А они знают. И не станут молчать… и выйдет, что Ваша Светлость пытается скрыть нечто… от Его Величества.
– Вы, – усмехается герцог Ангулемский, – дурак. Хуже того, вы наглый дурак, по наглой дурости своей залетевший туда, где подобные вам показываться не должны. И в этих сферах вы ведете себя не как негоциант даже, как мелкий торгаш. Грозитесь донести рыночной страже на другого мелкого торгаша. Я не буду ничего скрывать от Его Величества, я вас всех ему подарю. А вы едва ли сможете врать под пыткой.
Дурак, да, дурак. Предупреждали его. Предупреждал, вернее. Бес, оборотень, нечисть… И раньше, и потом. Вчера ночью сказал… то, что в «Соколенке» случилось, это больше везение, чем невезение, могло хуже выйти. Следили за скверным заведением, не только возчик – его-то сразу заметили и не обеспокоились: важного он увидеть не мог. Нет, из соседних веселых же домов следили, тамошние же обычные обитатели, с этим он разобрался уже, задним умом… хорошо было сделано и денег много потрачено – и не свались на них в ту ночь ромей со свитой, так герцог бы господ негоциантов на сутки раньше нашел и сам, и торговаться с ним было бы нечем почти. А сама проруха – это из области военного счастья. Все ты продумал, что в таких случаях продумать положено, все сделал, а дама Фортуна другим полную руку сдала. Это одно дело. А что та дорожка, по которой мэтр Эсташ с коллегами пошли, только к обрыву вела – и никуда больше – раньше, позже, а никуда больше, это дело другое… Только прежде это не так заметно было. Уберечься нельзя, сказали ему, исходите из этого.
– Я маленький глупый человек… и, наверное, я не смогу. Но я недавно совершил… смертный грех – и что уж мне теперь выбирать между другими двумя.
– Отпущение грехов перед Богом дают святые отцы. Мне же извольте исповедовать свои грехи перед короной, – герцог кивает в сторону секретаря. – Начинайте… Вы, – вдруг добавляет герцог, – что-нибудь про состязания колесниц в Константинополе слыхали?
Терять нечего, что сказано – сказано, а способ, который присоветовал альбиец, тут могут знать – но вот станут ли ждать такого от ничтожества и пыли под ногами? Вряд ли.
– Немногое… только что это повальное безумие – и императоров с трона сносит, бывает.
Герцог кивает… одобрительно, понимает мэтр Эсташ. Потом Валуа-Ангулем поднимается, проходит между застывшим в кресле негоциантом и секретарем.
– Верно, безумие. И каждый стремился любой ценой дойти до финиша, да еще и прийти первым. Предпочтительно по головам других состязующихся – нужно же радовать зрителей и императоров… Ничего вам не напоминает? – говорит откуда-то сзади, и поди догадайся, что он там сейчас делает. Не слышно ни звука, только голос весь кабинет заполнил. Как проповедь епископа в соборе Сен-Круа.
– Предложенные условия, – отвечает пустоте перед собой торговец шелком.
– Почти верно… забавно, – герцог появляется из-за кресла, в руке – высокий переливающийся бокал с волнистым краем. Готье знает, в чьей мастерской отлито это стекло. Дед нынешнего владельца, старик Саразен, ухитрился не только сманить стеклодува с острова Мурано, что еще не диво – умудрился сохранить ему жизнь, сколько Республика ни подсылала наемных убийц. – Вы, мэтр, хоть и дурак, но человек до определенной степени приличный, совестливый даже… иногда. И гонки по головам не больно-то вам понравились, что при вашем способе содержать себя даже удивительно. А я, понимаете ли, весьма азартный зритель… но разборчивый. Смотреть, как вы с подобными вам будете топить друг друга, мне заранее противно. Поэтому я попробую научить вас другим гонкам. Вытаскивайте друг друга – и делайте это честно. Все будут отвечать на одинаковые вопросы. Ответы я буду сличать. Совравшие выбывают. Сказавшие правду прошли очередной круг. Это что касается честности. Что же касается любви к ближним своим… любой, взявший вину на себя, получает в подарок одну жизнь за одно дело. Свою или чужую – ему решать. Названного им не казнят, не будут пытать… и, если другое не помешает, оставят где есть. А любой, попытавшийся перевалить свою вину на другого – выбывает. Без последствий для ближних своих. Но он пойдет на корм королевской тайной службе.
– Ваша Светлость… собирается сказать это всем?
– Прямо – нет. Вам говорю, потому что вы не поступили так, как вам посоветовали. Не попытались исчезнуть – ни из города, ни из мира. Мне об этом не докладывали, нет, но догадаться несложно. Наши соседи через пролив – вполне достойные люди, но к ряду смертных грехов они относятся даже с большим легкомыслием, чем ромеи в пору язычества. Вы не воспользовались советом этим утром, но передумали, когда поняли, что можете погубить других. И были очень уверены в себе.
– Нет, – почти шепотом говорит Готье, – большей любви… Но вы не Бог, Ваша Светлость…
– Воистину. Но кто мешает мне чтить Его слово и воплощать в жизнь? – а это, оказывается, смех. Почти беззвучный клекот где-то в глотке.
– Мне там дали еще один совет… смотреть, что я могу унести. Это был хороший совет… – в конце концов, какое ему дело до совести герцога и смертного греха гордыни? – так вот, началось все еще при моем покойном отце. Из-за Его Величества. До того мы вели дела открыто и поодиночке – а на остальное и гильдейских рамок хватало, и всяких маленьких хитростей. Его Величество торговлю жаловал и привилегии торговые давал охотно, и звания покупать позволял – но считал, что за это мы ему принадлежим, и наши связи тоже. А с тем, что он от нас хотел – было очень легко потерять все. Но в одиночку спрятаться – нечего и думать. Вот тогда и начали договариваться потихоньку…
5.
«Когда ученые или опытные люди говорят о мире вокруг нас, они часто указывают, что поводырями в нем должны служить человеку знание и мудрость. Мнение это кажется истинным многим, вернее, почти всем – споры идут лишь о том, чьи знания более полны и в чем именно заключается мудрость.
Но мудрость – это всего лишь опыт, идущий рука об руку с трезвым представлением о себе и присутствием духа. Это вещи важные, без них трудно дойти даже к самой скромной цели, но мир движется не ими. Истинные, проверенные и надежные знания бесценны – но все они были приобретены и ни одно не является первичным. И мир вокруг нас по-прежнему, как во времена первых потомков Адама, больше закрыт для нас, чем открыт. Мы живем в нем и отчасти управляем им, не понимая его природы. И делаем это благодаря дарованной нам Свыше способности мыслить.
Люди, изобретшие парус, не знали, как и почему дует ветер – но стали использовать его. И созданная ими вещь со временем рассказала им о ветре, море, дереве, материи, сопряжении частей и сотнях иных предметов больше, чем мог бы помыслить самый смелый из них. Люди, соединившие медь и олово, не ведали о волшебных свойствах сплавов – они шли за своим умением; знание для них было плодом, а не зерном.
