Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 57 (всего у книги 72 страниц)
Таддер с усилием поднимает голову, смотрит на опухший кусок плоти, которым теперь кончается его левая рука. Вид у обрубка какой-то… непристойный. Капитан, конечно, помнит, что с ним делали. Но глазам, кажется, не верит.
– Ты, – хрипит он, – ты, свинья черномазая вонючая, ты ж сдохнешь так, что…
Трогмортон внимательно слушает. Может быть, ему интересно. А может быть и это – часть процедуры. Зеркала вот только в подвале нет, как это они недосмотрели?
Потом у Таддера кончается воздух, а Трогмортон достает нож и начинает резать ремни. Тоже очень осторожно. Потом они с Маллином вдвоем пересаживают капитана в кресло. Большое, простое, деревянное, очень тяжелое, но, наверное, удобное. Позаботились.
– Я не люблю допросы с пристрастием, – говорит Трогмортон. – Долго, муторно – и никогда не знаешь, на что из сказанного можно положиться. А если допрашиваемый не верит, что с ним пойдут до конца, или надеется на помощь, тут просто пиши пропало. Вы, господин Таддер, теперь знаете, как обстоят дела и как далеко мы готовы зайти. Вернее, как далеко мы уже зашли, потому что как прикажете вас отпускать в этом виде? Так что подумайте, выпейте вина – и начинайте говорить.
– А какой мне резон? – спрашивает Таддер. – Именно что не отпустите.
– В худшем для вас случае дело кончится быстро и, за исключением уже произошедшего, безболезненно, – любезно поясняет Трогмортон. – В лучшем, если вам действительно есть, что сказать, я вправе дать вам статус коронного свидетеля.
– Идите вы… – говорит Таддер. Говорить ему трудно, в голосе – та сухая хрипота, которая бывает после сильной боли или при лихорадке, но он говорит долго. Куда идти, что делать, посредством чего…
Неправильно, думает Уайтни. Для него худший случай – не худший. Особенно учитывая обещание быстрого окончания. Худший – то, что сделают с ним его покровители, если он их выдаст. Таддер отчего-то уверен, что на его хозяев управы не найдется. Он гораздо сильнее боится будущего, чем настоящего – и по-своему прав, предательства ему не простят. И рукой не ограничатся, а уж тем более ударом кинжала. Убивать будут долго, чтоб остальным неповадно было.
– Я не последую вашим рекомендациям, – говорит со своего места Маллин. – А чтобы вы поняли ситуацию лучше, я добавлю кое-что от себя. Как только стало известно об исчезновении Марии, я написал не только своему начальству, но и кое-кому в вашем ведомстве. И получил очень злое письмо от господина третьего лорда-адмирала. Смысл письма сводится к следующему – мол, если уж взялись провоцировать конфликт, то стоит предупреждать заранее, чтобы подготовиться было можно. А теперь адмиралтейство сбивается с ног, пытаясь обеспечить все для войны на двух направлениях – ведь Толедо в стороне не останется…
Ага, думает Уайтни. Таддер был искренне уверен, что за его спиной стоит все адмиралтейство и, по меньшей мере, половина Тайного Совета. После того, как Аурелии объявили войну, уверился в этом окончательно и навсегда. Разумеется, он был намерен запираться: Маллин и Трогмортон устроили что-то от себя, мятеж, личную инициативу, пытаются выхлебать море… нужно прикусить язык и ждать, пока вытащат. Храни верность своим, и получишь награду, а вздумаешь сдать хозяев – сотрут в порошок.
На самом деле все куда хуже. Та часть, на руку которой играл Таддер, скоро начнет расставаться кто с постами, кто с головами. Чем больше будет потерь, тем больше слетит голов. В любом случае эта фракция может выиграть только чудом, если Аурелия отдаст Нормандию. А она ее не отдаст. Чуда не случится. И за провокацию, за потери и вредные игры кое-кто из адмиралтейства заплатит сполна, и спасать верного Таддера не будет просто потому, что не сможет.
Если он заговорит сейчас, если ему есть, что сказать, все может закончиться раньше, с меньшими потерями – для всех, кроме заговорщиков. Но это – обычное дело. Когда играешь «от себя», нельзя промахиваться. Спросят и за проигрыш, и за саму игру.
– Врешь, – говорит Таддер. Оскорбительное, нестерпимое «ты». Здесь, в Аурелии, так обращаются к низшим. Дома – почти ни к кому. Но Таддеру можно. Сейчас можно. У его положения есть свои преимущества.
– Почерк узнаете? – Маллин достает из кармана на поясе маленький, толстый белый квадратик, осторожно разворачивает, раз, еще раз и еще раз. Протягивает капитану.
Неожиданно тяжело смотреть, как человек, привыкший действовать двумя руками, пытается схватить лист. Дик видел калек, привык, не удивлялся, не жалел. Он знает, в чем виновен Таддер. Ему не жаль Таддера, но невольное неловкое движение культи и какое-то слепое изумление тому, что не получается – как, почему? – заставляют вздрогнуть и вновь вжаться в стенку. А тот берет правой, неумело, нет привычки, подносит к глазам. Читает очень медленно, шевелит губами. Лицо давно уже серое, а теперь оно выцветает до призрачного перламутра.
– Черт… – кажется, это не им, это про себя.
– Да уж, – кивает Маллин. – Особенно меня восхитила идея, что мы готовили этот инцидент дружной веселой компанией и по своей инициативе.
Дика никто не спрашивает, ему, независимому свидетелю, наверное, положено молчать. Но ему хочется, чтобы все это быстрее кончилось. Просто хочется наверх, наружу, глотнуть свежего воздуха. Если у Маллина, чертовой твари, было это письмо, то зачем все остальное?! Проще простого же – показать, объяснить, что ждет Таддера, если он не начнет говорить и не схватится за предложенный Трогмортоном статус коронного свидетеля. Выдача. Со всем, что к этому прилагается. Выбор простой и ясный – или заговоришь здесь, или заговоришь там. Поймет даже Таддер.
– Я бы предложил, – говорит он, – если господин Таддер будет упорствовать в молчании, наоборот, отправить его в Лондинум. Со всем его молчанием. Недели через три ему там будут очень рады. Такой свидетель…
– Господин Уайтни, – не поворачивая головы отзывается Трогмортон, – вы забываете, что мы в этом мире не одни. И что некоторым лицам, я не буду их характеризовать, может захотеться, чтобы данный инцидент продлился подольше. Чтобы их политические противники погубили себя полностью и наверняка.
В первый миг Дик сбивается. То ли сэр Николас не понял, то ли его не устраивает начатая Уайтни игра. Если так – то совсем плохо. Они могли обойтись без этого паскудства с ампутацией, могли. И решили развлечься? Но… Дику рот кляпом пока еще не заткнули.
– Ну, – пожимает он плечами, – зато господин Таддер будет очень жалеть о том, что не захотел беседовать с вами. Эти самые лица будут доставать из него сведения медленно, вдумчиво и без вашей доброты. И я считаю, что вообще стоило поступить именно так. А то теперь некоторые лица обидятся, в том числе и на меня…
Обсуждаемые, но не называемые вслух лица – это, скорее всего, его прямая родня. По той или по другой линии. Господин госсекретарь уже давно точит зубы и на адмиралтейские службы, и на само адмиралтейство. И такой казус он, конечно же, использует, как только может. И слова о доброте не ирония. Не потому что эти двое – добры. А потому что закон, запрещающий применение пыток, оговаривает только одно исключение: дела о государственной измене. Зато, если участие в таковой доказано, то ограничений нет. Никаких. Таддер после установления истины может прожить и год, и два…
Разговор ведется не потому, что Уайтни хочется, чтобы война на побережье продолжалась дольше, и не потому, что ему на это наплевать. Не наплевать, даже невзирая на то, что тут он расходится во мнении со всей родней. Прав Трогмонтон, который хочет прекратить все как можно быстрее. Так лучше для всех. Так лучше для Альбы. Гнилые зубы в адмиралтействе можно повыдернуть и потом, а если удастся заставить Таддера говорить, это будет не слишком сложно. Вот для того сказано. Чтобы до этой скотины быстрее дошло. Он слушает внимательно, понимает все, что не проговаривается вслух. Может быть, и игру Дика понимает. Но тогда и понимает, что Уайтни не врет.
– Я только выполнял распоряжения, – говорит Таддер.
Подействовало. Если оправдывается, значит, будет говорить.
– Какие, – устало спрашивает Трогмортон. – Чьи? Давайте сначала и подробно. И хотите еще вина?
Интересно, думал Кит, как будет закон непредвиденных появлений герцога Беневентского работать в отсутствие герцога Беневентского? Перенесет ли он герцога сюда из Эг Морта по воздуху, сотворит ли точную копию – будто одного случая Его Светлости миру недостаточно – или просто привлечет кого-то на замену? Пока что единственное пришествие было нематериальным – в процессе составления протокола к импровизированному секретарю в очередной раз явился Хан-Небо и принялся умирать прямо посреди показаний. А записать процесс не было никакой возможности – Кит сомневался, что Тайный Совет оценит плавающую рифму и совпадающий с неровным дыханием ритм – они там все консерваторы и зануды.
Другое несколько непредвиденное явление торчало в углу и титаническим усилием воли удерживалось от того, чтобы не грызть ногти. Поначалу страдающему влюбленному, навеки разлученному и так далее, еще было интересно, и слушал он крайне внимательно, потом стал слушать в пол-уха. С-свидетель, подумал Кит. Ладно, что не запомнит, то прочитает в протоколе. Непредвиденность же явления состояла в том, что Уайтни держался много лучше, чем от него ожидали. И углы не облевал, и на рожон не лез, и в обморок падать не собирался, хотя временами и откровенно зеленел. Что интересно – не от излишней чувствительности, она, как оказалось, ограничивалась только некоторыми сферами. От злости. И от той же злости взялся помогать, и встрял вполне дельным образом.
В последнее время молодежь взялась удивлять Кита, будто сговорились. В то, что у коннетабля Аурелии сын будет полным смазливым… пудингом, он никогда не верил. Но что это окажется молодой человек, из которого только что молнии не били – то самое ясное небо, с которого гром грохочет… Вот этого видно не было, пока он не двинул коня на толпу. В руке шпага, в каждом движении – желание перебить обнаглевших горожан. Что-то он там такое говорил, жаль, через ставни, которыми прикрыли окна, слышно не было. Орлеанцы прониклись.
– Да, я сообщил герцогу Ангулемскому о содержании проекта договора. В тот же день. Меня предупреждали о том, что подобное соглашение состоится и о том, что я должен немедленно поставить его в известность, – Кит кивает. Разумеется. Ему сказали, он и сделал. Где услышал, оттуда и понес нерадостную весть. Очень исполнительный человек…
А герцог, естественно, сделал выводы – и принялся объяснять Его Величеству, что договор не стоит того пергамента, на котором написан. И, наверное, если бы Его Величество был сколько-нибудь склонен слушать, ему бы предъявили Таддера – живого и целого, для подобающего потрошения. Но Его Величество в то время у кузена воды в пустыне не взял бы. Вот Таддер и уцелел в тот раз, не выбрасывать же ценный источник попусту.
– Что еще из услышанного в посольстве и не предназначенного для чужих ушей вы сообщили герцогу Ангулемскому? – флегматично спрашивает Никки. Свидетель оживляется, мрачно смотрит на Таддера. Есть у молодого человека определенные понятия о сотрудничестве между службами…
– О смерти регентши, об отбытии из Орлеана в Лондинум под видом секретаря Томаса Дженкинса искомого им сэра Кристофера Маллина, – монотонно перечисляет Таддер. – О…
– Что же вы не доложили, что искомый сэр на самом деле не отбыл? – Трогмортон не особо удивлен, разве что непоследовательностью, а молодой человек с честными понятиями выпячивает нижнюю губу и смотрит на допрашиваемого как на особо крупную мокрицу в салате.
– А зачем? – удивляется Таддер. – Что бы мне это тогда дало? Если б я знал… то, конечно, сказал бы. А так пользы никакой, а кого еще сюда пришлют, неизвестно.
– Если бы вы знали о чем именно?
– Об этом, – поднимает руку Таддер.
Трогмортон слегка улыбается. Герцог Ангулемский вовсе не желал свидеться с искомым сэром, он куда больше хотел, чтобы искомый сэр убрался из Орлеана и Аурелии как можно дальше – к чертям, к антиподам, на южную оконечность Африки… куда угодно. Таддер не угадал дважды.
– О чем вы еще сообщали герцогу Ангулемскому и как долго?
– Год и десять месяцев, – без запинки отвечает допрашиваемый. Посчитал, что ли, на досуге? – О том, что мне приказывали сообщать.
– Самое существенное?
– Смерть Марии Валуа-Ангулем, наши планы относительно Каледонии и Арморики, наши представления о том, какими силами располагает Аурелия, количество высланных к нему курьеров и их судьба.
Независимый свидетель не говорит вслух «это восхитительно!», но слова явственно звучат у него в голове. Очень громко. Произносит же он другое:
– По чьему именно приказу вы передавали сведения о планах и представлениях?! – Спокойнее надо, юноша, спокойнее… но вопрос снова дельный.
– По приказу моего руководства. Я исполнил первое распоряжение, но потребовал подтверждений. Меня вызвали обратно, я говорил с… сэром Энтони. Свидетелей у меня нет, бумаг тоже.
С сэром Энтони Бэконом. Начальником соответствующей службы адмиралтейства. Веселее некуда.
Впору подумать, что их всех приобрел герцог Ангулемский собственной персоной. Нет, к сожалению, эти дураки – не наемные, наши собственные, ретивые и считающие себя очень умными. И с лучшими намерениями. А господин тогда еще маршал Аурелии просто был достаточно умен, чтобы понять и направление, и смысл обмана.
А я-то ломаю голову, отчего в последний год в Нормандии и Арморике потихоньку укрепляют побережье. Без шума, без парадных спусков кораблей на воду, аккуратно так – там роту в крепость добавили, тут галера пришла из Толедо, да так и осталась. Вот почему. И кому, спрашивается, служит сэр Энтони?..
Но Бэкон-то ладно. Он дурак, он спустил лавину и он за это ответит – не перед Ее Величеством, так перед первым попавшимся своим соперником. Уж как-нибудь я это устрою. Но у Бэкона есть некоторые оправдания – он сидит сиднем через пролив в своей канцелярии и знает только то, что ему докладывают. А вот Таддер со своим «объектом» общался регулярно. И кое-какие последствия наблюдал. И он идиот, но не бездарь. Вот что он думал?
– Вы докладывали наверх, как герцог использует предоставляемые вашим начальством данные? – спрашивает Кит.
Недоумение. Глухое, испуганное недоумение, грозящее обернуться паникой. Не понимает. Даже не догадывается, о чем речь, чего хотят, чем чревато отсутствие ответа. Уже попал в колею, будет говорить, пока не расскажет все. Хорошо. Но – восхитительно же, и вправду.
– Вы не получали сведений с побережья?
– Это не входило в мои обязанности.
А самому интересоваться и не нужно. Не велено – не будем. Агент спит, служба идет. Удивительное все-таки, невозможное, невероятное бревно. Дуб мореный.
– То есть, – это не столько для Таддера, это уже для Уайтни, чтобы было сказано вслух, – вы не знали и не хотели знать, что все это время там проводились земляные работы? Что армориканскую систему сигнальных огней распространили на всю Нормандию? Что там теперь от маяка до маяка восемь-десять миль – как у нас? Что в последний год возобновлены обязательные стрелковые состязания для всех взрослых лично свободных мужчин? Опять же, как у нас… В Нормандии. В Арморике об этом сроду не забывали. Что гарнизоны усилены – в последние несколько месяцев?
– Нет… – говорит Таддер, и присовокупляет к ответу унылую и длинную брань, смыслом которой является то, что некто – может быть, покровитель, может быть, герцог Ангулемский, вступил с Таддером в противоестественную связь, имея целью совершение мошенничества, удовлетворением от коей связи жертва мошенничества глубоко потрясена.
Сообразил. Теперь – сообразил, когда носом ткнули. Что сам натворил, что в адмиралтействе натворили, и что в совокупности с задуманной провокацией уже вышло и еще выйдет на всем побережье.
– А хоть что-нибудь вы тогда поняли? – поморщился Трогмортон.
– Понял. – Таддер опять прикладывается к кружке. Вроде ожил, и глаза блестят. Жар у него начинается. Не страшно. Договорить мы договорим, а там посмотрим. – Понял, что не действует. И пять раз докладывал. А мне сказали – продолжайте. И я продолжил.
– А как должно было действовать?
– Не валяйте дурака. Я королеве побег не устраивал. И рот за нее не открывал. Оно все без меня случилось, и без меня случилось бы.
– Да нет же, – терпеливо качает головой Никки. – Каких именно действий герцога ждали в адмиралтействе? На что вы должны были его… сподвигнуть?
– Да как раз на то, что произошло. Ну или на что-то похожее. Марию Валуа ведь в Каледонии почти терпели – ну, по их мерке – у нее силы не было стать королевой всерьез. А наша партия там, она же на словах только наша, а обернись дело всерьез к нашей победе, половина перебежит, если не все, потому что под нами им воли не дадут. А вот господин герцог – это другая история. Если его в первую пару лет не своротить, его уже не своротить никогда. И это повод для войны.
– Уж своротили – так своротили, – усмехается Уайтни. – И Каледонию взяли. Без боя. – Саркастичный наш, думает Кит, за столько времени не понял, что на допросе не нужно вступать в диспуты, да и чувства лучше придержать.
– Я им говорил, – дергает плечом Таддер. – С прошлого ноября.
– И что вам отвечали? – продолжает Трогмортон.
– Что капля камень точит. И что внутренняя свара в Аурелии нам тоже сгодится.
Кит выводит последние слова, поворачивается вместе со стулом, смотрит на Таддера. Его, кажется, не устраивала только собственная бесполезность. Больше ничего. Не получается – доложил, велели продолжать – продолжил. Вот даже уже не намекнули, прямо объяснили, что именно сгодится. И куда едет эта телега. Все равно продолжил. Зачем думать-то? Как каторжник на галере: могу грести… могу не грести.
– Сохранились ли у вас какие-либо свидетельства, которыми вы можете подтвердить, что действовали по распоряжению?
– Да… и нет. У меня сохранилось около пятнадцати письменных приказов, но только в одном, в первом, о существе дела говорится прямо. Еще в трех можно понять, о чем речь, если знать. От всех остальных можно отпереться.
Молодой человек улыбается – этак многообещающе. Ну вот, думает Кит, так хорошо держался, считал нас за последних выродков и извращенцев – а разозлился, выслушав показания, и теперь с явным удовольствием думает о том, что отпереться Бэкону будет трудно: спрашивать станут умеючи, а умеючи – это долго. Только радоваться этому – не стоит. И с этим нужно что-то делать. У трепетного Уайтни было три пути – начать биться головой во все стены и просить выпустить его, вылететь домой и никогда больше в государственные дела не соваться по собственной воле; отделить мух от пудинга и начать заниматься делом – и испортиться вконец. Его обидели недавно, по-настоящему, всерьез обидели. Ему плохо до сих пор. Выглядит уже не так паршиво, как месяц назад – но видно же. И вот в таком состоянии, когда словно толченым стеклом накормили, и все никак не сдохнешь, некоторые начинают радоваться чужому несчастью. Мне плохо – пусть и вам всем будет не лучше. Хоть кому-то. Если от меня зависит…
– Ну что ж, – говорит Трогмортон, – это уже не слово против слова. Это уже совсем неплохо.
Другой на месте Таддера мог бы бумаги и придумать. Использовать эту ложь как шанс выбраться из подвала, а там… но этот уже все понял. И, кажется, жаждет мести. Причем, думает не о них с сэром Николасом – а о тех, кто поманил его карьерой и морочил его, утверждая, что он выполняет настоящие, официальные распоряжения.
Мститель… свою голову нужно иметь. Были бы они настоящие и официальные, но такие же глупые и вредные – так выполнял бы, и сейчас стоял бы до упора. Приказали – надо делать. И что он в армию служить не пошел?..
– Я передам все, что у меня есть, – обещает Таддер. – С пояснениями.
– Спасибо, – спокойно кивает Трогмортон. Вот он, как раз, в армии служил. Хотя ему такого приказа никто бы и не отдал. Ни официально, ни неофициально.
– Скажите-ка, господин Таддер, вам не приходило в голову задуматься о том, чем вы занимаетесь? – как бы по делу интересуется Кит.
– Я был уверен, что…
– Спасибо. – И вправду же был. – А вы предполагали возможность подобной неудачи?
– Нет, но… – Но письма все-таки хранил. На всякий случай.
– Скажите-ка, а вы были бы откровенны, не начни мы так, как начали?
– Нет… – сидя по уши в той же колее «правдивый ответ на любой вопрос», отвечает Таддер, и только потом осекается, что-то негромко шипит. Наверное, очередное «сволочь». Ну да, сволочь… а ответ предназначен для господина Уайтни. Для развенчания иллюзий.
Только нужно будет потом объяснить мальчику, что высоко начинать имеет смысл лишь когда есть настоящий шанс на этом и закончить. Это как мятеж. Сначала раздавить – сразу, окончательно – потом разобраться и удовлетворить все разумные требования. Тогда все успокоится и, скорее всего, на власти даже не будут держать зла.
Сэр Николас поворачивается, смотри на… наверное, партнера. Так надежнее. Он бы Таддера убил. Спросил, где бумаги, получил ответ и убил.
Нельзя, это лишнее. Наш капитан во всей своей красе должен отправиться в столицу. Свидетелем, разумеется, а свидетель из него выйдет хороший, злой и даже немного мстительный. Зато молчать больше не будет. Потому что то, что вскрылось, требует живого свидетеля. Практически вопиет об этом к небесам. И убивать этого свидетеля – непозволительная роскошь.
И затевать расследование на все адмиралтейство – непозволительная роскошь. Особенно во время войны. Нет уж. Пусть облизываются все стороны. И господин госсекретарь, и те, кто хотел бы замести под ковер все. У нас есть документы, есть конкретные имена и есть человек. Это Хан-Небо мог выбивать города и народы за сугубое непокорство. А мы так без страны останемся. Хотя… с каким бы удовольствием я напустил его на сэра Энтони Бэкона. И не в пьесе, а наяву.
– Ну что ж, господин коронный свидетель, – говорит сэр Кристофер Маллин… – будем считать, что мы договорились.
– А что мне прикажете, – Таддер кривит губы, облегчения ни по лицу, ни по позе не прочтешь. – свидетельствовать вот об этом?
Рукой ему шевелить больно, но для него дело явно стоит того.
– Правду, – поднимает брови Трогмортон. – Правду. В этом случае ваши слова не разойдутся с показаниями второго свидетеля.
Второй свидетель смотрит на всех, как на нечто доселе невиданное. Что он себе вообразил? Что его будут заставлять врать, скрывать отдельные эпизоды допроса и так далее? Мыслить стратегически молодой человек пока еще не умеет. Впрочем, и специально для него добытое признание Таддера тоже произвело на Дика, выражаясь языком протокола, который еще нужно перечитать, значительное воздействие…
Уже наверху, закончив с допросом, протоколом, обустройством свидетеля – который вполне согласился с тем, что в сухом, теплом, надежно прикрытом подвале, не этом, соседнем, ему пока что будет уютнее, чем в городе, – Кит припер молодого человека к стенке.
– Скажите-ка, господин Уайтни, а что вы поначалу думали о наших мотивах?
– Что вы мало отличаетесь от клиентов «Соколенка». От тех, кто был готов платить дополнительно. – Подумал, сам себе кивнул и добавил: – И что вы хотели преподать мне урок.
Замечательно честный молодой человек, вот только зачем своей честностью размахивать как франконской «утренней звездой»? Подумал глупость… точнее, долго и упорно думал глупость, вот что ему покоя не давало. Потом высказал. С вызовом, как будто его глупость может кого-то задеть. Это, юноша, могло бы задеть вашего отца, и должно беспокоить вас самого.
– Урок вы получили. Другой вопрос, как вы его усвоили. Ну и что вы думаете сейчас?
– Что вы учитывали характер Таддера. «Не поверю, пока не увижу, и даже тогда не поверю, если очень не захочу.» Вам нужно было заставить его поверить – быстро и не причиняя ему лишнего вреда.
– Неплохо. Как вы думаете, что бы его ждало в Лондинуме, рассчитывай он на помощь и защиту?
– Слишком долгая жизнь. – А лихо мальчик умеет формулировать, такое и прибрать не стыдно.
– Хирургия, Ричард, учит как спасти большее, пожертвовав меньшим. Мой вам совет – займитесь на досуге, очень полезная в нашем деле наука.
Уайтни кивнул… нет, не кивнул, опустил голову. Потом поднял.
– Хирург может любить свою работу. Даже если иногда ошибается, не так ли, сэр Кристофер?
Да уж, сейчас ошибиться было бы совсем некстати. Ибо полушутливая беседа вдруг оборачивается операцией по живому Уайтни, а я все-таки устал…
– А что для вас главное в этой работе?
– Если бы мне мои отдали такой приказ… я бы, наверное, задумался слишком поздно.
– А теперь?
– А теперь я узнаю этот случай. – А есть еще сотни других.
– Ричард, мы все ошибаемся. Не думаем, слишком много думаем, не о том… Доверяем тем, кому не стоило, или наоборот. Вы не можете стать ни всеведущим, ни безупречным. Не здесь уж точно. Поверить в свою безупречность – очень некрасивый способ самоубийства. Стремиться именно к ней – то же самое…
– Но это значит, рано или поздно…
– Конечно. А рано или поздно – зависит от вас. Хотя можно успеть выйти в отставку, пока не стало поздно.
– Скажите пожалуйста, если можно, – спросил, подумав, независимый свидетель, – а почему вы все время рукой шевелили? Вот так?
– У меня строфа никак не получалась.
– А теперь получилась? – И никаких «что?» и прочего изумления. Тоже неплохо.
– Да. Вот он лежит, а впереди горит город, а рядом стоит старший сын его старшего сына… лучший из всего выводка, и хан говорит с ним, умирает и все говорит…
Мы расплавили в тигле восток и юг,
планеты идут чередой,
нам служит время, и ты, мой внук,
увидишь, как гнется солнечный круг,
над большой, последней водой…
А зрители уже знают, что между отцом и дедом мальчик выбрал отца. И не пойдет на запад, не станет покорять мир. Будет правителем, а не героем. И от великого хана останется то, что он ценил меньше всего.
Уайтни щурится, смотрит вдаль – как через море, – надолго замирает, потом это его несчастное дважды краденое движение головы… видимо, приросло навсегда. Что ж, в некотором роде явление состоялось. Хоть и в виде призрака. Лицо у юноши задумчивое. Можно спорить, что вместо кирпичной стены дома напротив он видит закат. Хотя закат ровно у него за спиной.
– Спасибо, – говорит слушатель.
– Не за что, – отвечает автор, актер и постановщик в одном лице.
3.
– Любезнейший конь, вы беспричинно саботируете важную часть нашей кампании, – сказали откуда-то сверху.
– Игг-гиот, – явственно ответили снизу.
– И нарушаете субординацию.
– Игг-гаа! – еще более четко высказался конь, совершенно безосновательно именуемый любезным.
– Уж не считаете ли вы, любезнейший конь, что имеете на это право?
– Иг-гга! – подтвердил жеребец.
– Возможно, мне стоит ввести вас в состав штаба?
– Закройте уши, юный синьор, – Мартен Делабарта усмехнулся. – Этот ответ точно нарушит всякую субординацию…
Следующий всплеск ржания был долгим и странно ритмичным. Кажется фриз не хотел в состав штаба. Зато очень хотел добраться до предложившего. И вряд ли с чем-то хорошим.
– Господин полковник, я, увы, ничего не понял, – солнечно сказал Марио Орсини. – Наверное, арелатский акцент мешает. Вас не затруднит перевести?
– Следует ли мне впредь, – поинтересовались с небес, – называть вас Инцитатом?
– Его зовут Шерл, Ваша Светлость, – повысил голос Делабарта. – Эй ты! – окликнул полковник фриза, с большим интересом разглядывающего крышу конюшни. – Оставь Его Светлость в покое, а не то он тебя повысит, а меня уволит.
– Я, – сияя улыбкой, ответил господин генерал, – знаю, но полагаю, что это имя не вполне описывает суть достопочтенного коня.
Генерал, герцог, командующий Южной армии, папский легат и прочая, сидел, поджав под себя ноги, на краю крыши конюшни и был счастлив, будто не только попытался оседлать Шерла, но и заодно нашел на крыше пяток птичьих гнезд. Фриз ходил у самой стены, пробовал ее копытом на прочность, поднимал голову и примеривался – не удастся ли дотянуться и стащить генерала вниз. Не удавалось.
К счастью для репутации генерала и здоровья всех остальных больше во дворе никого не было. Когда генерал Корво решил прокатиться на чужом жеребце, а жеребец решительно отказался, оба конюха, уже наученные горьким опытом, удрали прочь, закрыв ворота на засов, а вездесущий белобрысый Марио отправился звать Мартена. Правильно сделал. Терпения у фриза не меньше, чем у генерала.
– А может, все же договоримся? – поинтересовался ромей у фриза. – Ну хотя бы на счет штаба, тем более, что на штабе я уже езжу.
– Ваша Светлость, – Мартен прервал поток лошадиных прилагательных, – и вы тоже оставьте моего коня в покое. У него уже есть один хозяин, и хорошо, если не два. Трех он не переживет, и вы тоже.
– Мои извинения, Мартен. Я хотел проверить, получится ли… Похоже, что нет.
Полковник не стал говорить, что он думает о таких опытах, а просто – и очень бесцеремонно – прихватил уздечку и поволок фриза в конюшню, надеясь, что Его Светлость сегодня уже достаточно развлекся и у него хватит ума покинуть крышу бесшумно… и так же быстро, как он, по всей видимости, на нее забирался.
– Стареешь, – сказал он коню. – Упустил.
Шерл коротким совершенно не лошадиным ворчанием объяснил, что он как-то и не пытался лишить армию командующего. Вот проучить, чтоб неповадно было на чужих коней без спросу посягать, а уж с определенными целями – и со спросом, – это да. Совершенно необходимо. Без этого никак. А так-то – да пусть пока ходит… шагах в двадцати, не ближе. Делабарта, пока никого рядом не было, прижался щекой к теплой черной морде, похлопал Шерла ладонью по шее.
– Нарушитель… субординации. И этот шалопай нами командует, а?
Шерл согласился. Совершенное дитя. Но бегает быстро, и прыгает хорошо. И не боится, что обидно. Да ну его, лишь бы руками не лез.
Генерала Делабарта нашел в десяти шагах от конюшни, у колодца.
– А если бы он вас убил?
– Господин полковник, – улыбается ромский шалопай, – я очень рад, что вы сдружились с Мигелем. Но не до такой же степени?
– Я, Ваша Светлость, вообще-то думал о лошади, – объясняет Делабарта.
– Признаю свою неправоту, – улыбка исчезает. – Следующий раз я дам подробные письменные распоряжения на случай такой неприятности. Не думаю, что их нарушат.
– И зачем вам Шерл? – С фризом разговаривать едва ли не проще, но объясняет он не всегда внятно. Но разговаривает же… хотя этим Мартен ни с кем не делился.
– Я хотел несколько… как говорит господин коннетабль, противника деморализовать. – А господин коннетабль, видимо, утащил слово у альбийцев. Длинное, извилистое и колючее. Как гусеница. – Пленные рассказывают о мстительном неупокоенном духе…
