Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 64 (всего у книги 72 страниц)
Потом, вживую, «прекрасную даму» Жан поначалу не узнал. Будь у нас в обычае мундиры, как в Арелате, опознал бы по генеральскому мундиру – а тут был офицер среди прочих, вполне обыкновенный, ничем не приметный. Лет – к пятидесяти, хоть на первый взгляд и выглядит на десяток моложе, рост средний, внешность самая обычная… и только во время первой вылазки на занятые арелатцами земли все окончательно стало на свои места. Почти все в господине генерале было как у прочих. Вот только – выстрел чуть точнее, слово лучше подобрано, конь чуть лучше выезжен, расчет надежней. Мелочь к мелочи – и складывается целое, такое, что нельзя не восхищаться.
И все это – спокойно, ненатужно, без шума и биения крыльями. И вокруг тоже спокойно. И задачу все знают, а не ломают головы – что бы они еще должны были понимать, да пропустили по глупости… и резервный план, и второй резервный, и цепочка выстроена до последнего стрелка. И то, что Жан по карте сначала принял за лихость, оказалось просто точным расчетом, привычкой к нему. Конечно, все сходится встык, как камни в ромейских постройках… а как еще можно?
Такой подход был Жану куда ближе всего того, что делал новый коннетабль – и того, как планировал, прикидывая лишь основные вехи, отец. Надежно, прочно, удобно, но никакой инициативы, которую от тебя сначала требуют – а потом за нее же обливают презрением. Вот это, а не запрет на самостоятельность, имел в виду отец. Раз, два, три сделаешь, как считаешь нужным, узнаешь, что ты дурак – и не хочется больше ни на букву отступать от расписанного в приказах.
Что он де ла Ну за вином и олениной и изложил. Благо уже знал – можно. Тут все можно. У этого колодца никакой тростник не вырастет – и никакой незадачливый флейтист потом на том тростнике твои секреты всему миру не сыграет. Доверять полностью… Жан этого, кажется, не умел ни с кем, кроме отца и отчасти – матери. Но говорить, что думаешь – это совсем другое, тут круг пошире… и де ла Ну в этот круг вошел.
Дом – такой же, как и временный хозяин. Вещей всего ничего, собраться за четверть часа можно, но каждая – добротная, штучная, тщательно выбранная. Дорожный письменный прибор – серебро и слоновая кость, – удобный, легкий. На поясе не помешает, чернильница не прольется ни в каком случае. Огниво в кожаном сундучке. Охотничий нож с резной костяной рукоятью. Каждым предметом можно любоваться. Хозяином – тем более.
– Господин капитан, – де ла Ну вместо ответа качает головой и показывает на блюдо, где под крышкой прячется жаркое. Блюдо – размером с хорошую лохань, мясо и птица вперемешку, и на две трети уже пусто. – Неужели у вас еще и аппетит пропал от огорчения?
И улыбается слегка. Похож на сторожевую собаку, пригревшуюся на солнышке – а если кому-то кажется, что она спит, из пушки пали – не разбудишь, то этот умник сам себе дурак. Потому что достаточно шороха, чужих шагов, шепота – и вот эта туша уже держит тебя за горло. Примчись сейчас вестовой с докладом о нападении – не успеешь до пяти сосчитать, как господин генерал готов выступить.
– Благодарю вас, господин генерал. День, когда мне изменит аппетит, будет днем, когда меня похоронят. – Это, кстати, кажется, правда. И относится не только к еде, но и ко всему остальному. – Пока что мне изменяет терпение. И еще мне мерещится, что кое-кому другому изменяет здравый смысл. Если бы я так натаскивал собаку, она бы давно вцепилась мне в глотку – и была бы по-своему права.
– Неужели, господин капитан? – опять улыбается де ла Ну. – Скажите-ка мне, дражайший мой де ла Валле, что для вас важнее – чтоб вас учили делу или учили с приятствием?
– Чтобы меня учили делу. Но учили, господин генерал. А не отбивали всякую охоту к действию.
– Нет, господин капитан. Вы хотите, чтоб вас хвалили за каждое правильное решение. Поэтому вы предпочитаете меня. А это для меня даже не лестно. Под моим началом вы никогда не вырастете выше полковника. Герцог же пока еще считает, что из вас выйдет очередной коннетабль. Если вам не помешает характер.
Если бы сын Пьера де ла Валле мог себе это позволить, то его ответ звучал бы примерно так «Кхто? Что?». Но поддаваться первым побуждениям и отвечать, как Бог на душу положит, Жан отучился лет примерно с восьми. Вернее, к этому возрасту отучился окончательно. Так что он не закашлялся, проглотил кусок жаркого, запил его, удостоверился, что утятина останется там, где положено, и спокойно сказал:
– Я благодарен за столь лестное мнение – и не менее благодарен за то, что вы указали мне на мое уязвимое место. Но, господин генерал, раз вы настолько лучше меня понимаете ситуацию, возможно, вы объясните мне, что происходит?
– Да ничего не происходит, ничего особенного, – вздыхает хозяин. – Ничего того, что вы не в состоянии понять самостоятельно, – и улыбается, и отчего-то удивительно похож на Клода – или Клод на него? Если бы у Клода когда-нибудь было хорошее настроение, это бы выглядело в точности как ворчливый де ла Ну. – Вы думаете так, как вас научили, и неплохо научили, что там – но мы ведь не в десятом веке уже. Господин коннетабль считает, что из вас выйдет прок – вот и показывает, как не надо. И почему так не надо. Как с де Сен-Роже. У вас же все было. Вы же видели, знали, что коннетабль действует по королевскому благословению, вы сами это благословение сюда привезли – и ведь заметили, что им никто не пользуется. Неужели просто так? Просто так даже кошки с котами не гуляют, дражайший мой капитан. Вы не думали, вы не предполагали – а вы можете думать и предполагать. Можете. Умеете. Это ясно за три забора. И что должен думать коннетабль, когда вы можете, а не делаете? Я добрее, я полагаю, что вы еще никак не поймете, кто вы и на каком месте – а господин коннетабль думает о вас много лучше меня. Потому и удивляется.
– Признаться, как возможного преемника – ни через пять лет, ни через десять – я себя не рассматривал. – И это сильное преуменьшение. Но не говорить же де ла Ну, что сама мысль об этом не вызывает ничего, кроме отвращения. Он, вероятно, и сам прекрасно поймет. – А политического опыта мне пока хватает только на то, чтобы понимать, чего мне не следует делать.
– Так учитесь же. Смотрите, вникайте – и, главное, думайте, думайте. Тут у нас политика в миниатюре и последствия тоже уменьшенные. У вас все есть. А вы, простите меня, капризничаете, как мальчишка. Посмотрите хоть на каледонца…
– Ну нет, – рассмеялся Жан, – пусть я капризничаю как мальчишка – кстати, я по-прежнему ничего не понимаю – но на это чудовище я смотреть не стану. Это какой-то библиофаг, прости Господи. И логофаг. И он у горшечника учиться будет, лишь бы домой не ехать.
– Вы действительно ничего не понимаете, – хозяин тоже смеется. – Судя по последней фразе. Начисто. Вы избаловались и привыкли к господину коннетаблю. Вас бы нужно отправить на юг, к толедской границе на пару лет. А Гордон как раз понимает, что видит перед собой и насколько ему повезло.
– Нет, – устало говорит Жан, – я знаю, что я вижу. Я знаю, что у нас такого не было с тех пор, как ушли легионы. Но для того, чтобы понять, мне нужно применять самому. На практике, шаг за шагом. Понимая, что я делаю. Вы правы, наверное, я слишком привык к одобрению, даже невысказанному. Но меня устроило бы простое «здесь правильно, а с этой отметки – ошибка». Я потому и предпочел бы вас. В конце концов, человек, которого учили вы, далеко ушел за уровень полковника.
– Не моими трудами. Когда он попал ко мне, он уже привык не ошибаться никогда и ни в чем. Лет пять как привык. Я его ничему не учил, он учился сам – я только присматривал, чтобы он не сломал шею на очередном препятствии, пытаясь взять его с первого раза, – качает головой де ла Ну, и в голосе то ли сожаление, то ли застарелое изумление с нотками злости. – Вы совсем другой, и поэтому или вы возьмете нужное там, или коннетабль умоет руки, и вас приберу я. Но я не смогу научить вас тому, чего не умею сам. Считайте, – улыбнулся генерал, – что вы осваиваете новый вид оружия. Во дворе. Ваше неумение не причинит никому особого вреда – если вы, конечно, не умудритесь сделать какую-нибудь геркулесовских размеров глупость. Более того, здесь вы можете делать ошибки. Можете рисковать – в рамках разумного и, конечно, в рамках расчета. Можете пробовать. Пользуйтесь. Через год-два этой возможности уже не будет.
– А как я узнаю, что не ошибся? – Взвыть бы в потолок… беда не в том, что он ошибается и получает по шее за эти ошибки. Обычное привычное дело. Беда в том, что непонятно, как правильно. Как, когда, где, каким образом. Мало действия. В Нормандии Жан делал то, что считает нужным, и Клод был вполне доволен – а здесь все на словах, в уме… так просто невозможно. Это наследник умеет воевать по карте, фигурками, а де ла Валле нужно настоящее поле, настоящие люди.
– Очень просто. Если вы не ошибетесь, господин коннетабль не будет вас ругать.
– Вы хотите сказать, что все происходящее – это такой способ намекнуть мне, что я не собака? – И соответственно, дрессировке не подлежу.
Де ла Ну прищуривается – словно целится из лука, примеривается, потом кивает.
– Да, можете считать, что так. И что вы… небезнадежны. Это самая лестная характеристика, которую можно там заслужить, – генерал разводит руками. – Вот если с вами заговорят ласково и терпеливо, как с деревенским дурачком на ярмарке – что с вами делать, приезжайте сюда…
– Спасибо за приглашение, господин генерал, – кивает Жан.
Морщиться тоже невежливо – и бессмысленно. Ты спросил, что происходит, тебе ответили. И кто виноват, что ответ тебе не понравился. Уж точно не де ла Ну. И даже не господин коннетабль. Значит, будем учиться. Вслепую, нащупывая путь как палкой, по уровню скандальности коннетабля. Клекочет и клюется – значит, все плохо, но терпимо. Молчит – все великолепно, триумф состоялся. Только пусть не разговаривает «ласково и терпеливо» – это даже представлять страшно, что там у Клода за ласка с терпением могут получиться.
Учиться у Клода, как воевать и создавать армию. Учиться у младшего Гордона, как жить при таком обращении и чувствовать себя котом в чане сливок. Учиться у де ла Ну понимать, что происходит, с полуслова и полувзгляда. Ни на кого не оглядываться, не ждать похвалы и одобрения, довольствоваться результатом – так, может быть, и легче. Отчего бы и нет?
Для всего остального у меня есть дом – и, вероятно, будут друзья. Грех жаловаться.
– А господина де Сен-Роже, – мечтательно говорит Жан, – я все-таки вызову и зарежу. Недельки через три.
– Не думаю, – отзывается армориканец, – что вам придется беспокоиться. Он не особенно разумный человек. Разумный бы испугался много раньше. А этот уже дней через пять убедит себя, что шарахнулся от тени – и начнет действовать. И его судьба решится в Орлеане совершенно законным путем. Поверьте моему опыту.
Что ж, так или иначе, а управа на главу эпернейского магистрата найдется, и я с чувством выполненного долга доложу Его Величеству, что я этого де Сен-Роже лично предупреждал и уведомлял, откуда дует ветер. Что нашего короля Людовика очень огорчит: мало что изверг, самодур и вредная для Шампани сволочь, так еще и королевской волей пренебрег ради мелкой своей порочности.
А огорченный король сильно отличается от короля гневного – он точно так же склонен казнить, но зато на следующий день совершенно не склонен миловать.
Но вот что я хотел бы знать, и, увы, никак не могу спросить – уцелело ли хоть что-нибудь на северной границе, пока будущий господин коннетабль изучал там «новый вид оружия»? И был ли господин де ла Ну с ним так же вежлив и осторожен, как со мной? И если нет, то почему?
В последнее время ему задают странно много вопросов. Вопросы-то хорошие, полезные, но вот почему именно ему? Разговариваешь о чем-то просто так – а тебя, бац! спрашивают… и дальше получается, что говоришь ты, а тебя слушают. Ну, недолго, к счастью. Но все равно странно. Вот как сегодня утром. Он вслух пожалел, что у домов в Аурелии, да и в Каледонии, окна все разной величины. И господин де Браси от игры оторвался – и тут же спрашивает «Почему?». Ну как почему… холодает же. Дождей таких, как во время Великого Голода, слава Богу, пока больше не было, но холодней становится – и даже на его памяти, и по записям посмотреть можно, когда реки вскрываются, когда ярмарки. А если бы окна были на один манер или хотя бы на несколько разных, то можно было бы для них оконные коробки делать, деревянные, как в Дании. Двойные и тройные – с одним или двумя слоями стекла или слюды и со ставнями. Они тепло хорошо сохраняют, а смастерить такую просто. И если бы не нужно было с каждого окна мерку снимать, да под нее все подгонять, и стоили бы дешево.
Дальше получается как всегда. Один интересуется, с какой это стати холодает, другой – какие там окна в Дании, третий – на кой бы это черт офицеру, дворянину, думать о том, как там строить дома и делать оконные рамы. И очень скоро все начинают говорить между собой – о ярмарках и данах, о доходах и проигрышах, о чем угодно. Оставляют в покое, к счастью. Можно же и доказать, да хоть по городским книгам магистрата Эперне, но никому не нравится проигрывать в споре. Особенно проигрывать младшим и чужакам. А тот, кто может услышать, тот не спорит.
Но спрашивают же. Непонятно зачем. Если бы господин де ла Валле, тут ясно – заинтересовался. Все, что нужно выслушает, что не нужно, прервет, чего не хватило, потом сам разузнает и даже рассказать может, если будет время и настроение. Если бы кто из штаба или свиты – тоже понятно, к делу, видимо, пришлось. Господин генерал де ла Ну, этот просто сам хочет все знать, а больше всего – как другие люди думают. Ну и как не думают тоже. Раньше Эсме не понимал, насколько это важно: знать, где другие не станут думать, а будут полагаться на приказ, привычку, обычай, на то, что видят своими глазами. Сходил в рейд на арелатскую сторону, понял. Еще понял, что сам не успевает, отстает. Разобраться, какой приказ отдали и почему, может, отдать его – нет. Жан де ла Валле говорит: жадность лечить нужно. Тогда перестанет хотеться в щенячьи годы за лучшим кавалеристом страны успевать.
Он неправ. Чем человек моложе, тем быстрее он думает. Может быть, мимо, неточно, нелепо – но быстро. Если сейчас не получается, значит, и потом не получится. Будет правильно, разумно – но все равно медленно. И, значит, ромейский белобрысый слепень был прав, когда объяснял, что в поле таких, как они – тринадцать на дюжину, что есть еще одни руки, что нет, без разницы. Другого нужно хотеть…
– Господин Гордон! – Это лицо Эсме незнакомо, но если обращается «господин», значит, будет просить, и известно, чего будет просить. Смешные люди.
– У вас доклад?
– Да… о недостаче провианта. С меня ужин, господин Гордон!
Если бы Эсме съедал все обещанные ему ужины, запивая всем обещанным вином, то уже не прошел бы в дверь и умер с похмелья. К счастью, просители быстро забывают об оказанной им услуге, точнее, не забывают, но заменяют исполнение обещаний хорошим отношением. Их тоже можно будет о чем-то просить, если понадобится.
Это тоже пришлось освоить – люди предпочитают не помнить о том, что они чего-то боятся, зато очень легко заменяют этот страх мыслью о собственной щедрости и готовности помочь. И встречные услуги любезному молодому каледонцу оказывают быстро и с удовольствием. Хотя на самом деле обмен неравный. Господин коннетабль не срывает злость на тех, кто приносит дурные новости. Но и нынешним порядком – когда горевестником служит Эсме – он доволен. Так легче выделить тех, на кого не стоит полностью полагаться.
Все эти просители не понимают, что если бы господина коннетабля не устраивало подобное положение дел, им пришлось бы докладывать самим и лично. Думают, можно улизнуть и поставить на свое место другого по своей воле. Нельзя. Но не Эсме им будет это объяснять…
Гордон быстро просматривает сводку. Это ему разрешено, более того, господин коннетабль предпочитает выслушать краткий – в пару фраз – пересказ, не отрываясь от других дел. Потом сам доклад отправится на свое место среди прочих документов, а его суть – в память господина коннетабля. Может быть, коннетабль даже что-нибудь скажет по поводу услышанного. Но такое везение выпадает довольно редко.
Опять недостача и опять на севере… и не очень страшно, если немного пожонглировать, но у Эсме нет полной картины, потому что свои доклады на него переваливают далеко не все, слышит он тоже далеко не все, а прочие штабные перед ним, конечно же, не отчитываются. И потому он пока не может понять, в том ли дело, что незатронутый войной север провинции куда беднее, чем думалось поначалу – или же в чьей-то нечестности, а может быть и в чем похуже.
Смешные люди боятся сюда приходить с дурными вестями, а у господина герцога в кабинете всегда очень тепло и очень сухо. В его орлеанском доме было так же. Сухо, тепло, воздух прозрачный и потрескивает. Волосы сразу просыхают, уютно же…
– И? – спрашивает коннетабль, не отрываясь от карты, поверх которой разложены стопки писем на бумаге и пергаменте. Мятые и гладкие до хруста, обтрепанные и только что вынутые из дорогих футляров…
Это значит – нужно высказать свое собственное мнение. Не можно – а именно что нужно. Приказ. За мгновение понять, о чем спрашивают, составить ответ, проверить его внутри себя, потом проговорить. Страшновато, и холодно слегка, и дышишь чаще обычного, и чувствуешь, как дрожит каждый волосок на загривке… зачем нужны какие-то дуэли?
– Либо местные отчеты за последние три года врут, что возможно, либо продовольствие идет куда-то еще. Может быть, и через границу.
– А если подумать? – слегка дергает головой коннетабль, а сам почему-то раскладывает стопки писем по карте. Значит, направление правильное – но можно было ответить куда точнее.
– Второе.
– Почему?
– В отчетах все… слишком последовательно. – Так врать сложно, хотя, может быть, сидит там какой-нибудь умник и год за годом подделывает цифры. Но здесь даже не знают полуостровного торгового счета в две книги, неудобно обманывать.
– Через границу или на местные рынки?
Значит, на этот вопрос тоже есть ответ.
– Через границу, иначе бы не стали так рисковать. Рисковать даже не тем, что мы заметим последовательность, – рассуждает вслух Эсме, – а что всех их просто вгонят в землю за недостачи в военное время. А вот если все идет франконцам, то так просто не откажешься.
– Кто?
– Простите…
– Чего вам не хватает?
– Доносов, – говорит Эсме, следом соображая, почему именно доносов. Если посмотреть, то это должны быть те местные лорды… не лорды, дворяне, которые не слишком на примете. Не усердствуют в измывательствах, как де Сен-Роже, не потакают в открытую франконским проповедникам.
– Неплохо, – еще раз дергает головой коннетабль. – Вот вам доносы, разбирайтесь.
– Когда доложить?
– Как разберетесь, естественно. Но не очень тяните. Кампания фактически закончена, до весны здесь больше ничего не произойдет.
– Будет исполнено, господин коннетабль.
Значит, до весны здесь будут не военные дела, а вот такие – кто смотрит через франконскую границу, кто через арелатскую, кому платят золотом, а кто по зову сердца, кого нужно переманить, кого извести втихую – а кого с шумом, в Орлеане на городской площади. Очень много интересной работы. Думаешь, считаешь, прикидываешь, сводишь, сопоставляешь – а потом, в одно движение, цап! – и вор или предатель попался, не успев глазом моргнуть. Я цапля, я ловлю лягушек…
Не очень тяните… Кампания закончена. Пять слов вдруг складываются, образуя общий смысл и этот смысл заглатывает Эсме Гордона как та цапля. Раз, и ты уже в желудке. Война окончена, что делать здесь Эсме Гордону?
– Господин коннетабль!
– Что еще? – На этот раз он действительно недоволен, хотя еще и несильно пока. Но Эсме отвлекает от расчета.
– Я просил бы разрешения остаться при армии. – Говорить «я буду полезен» не имеет смысла. Говорить «мне это необходимо» – тем более.
– Я собирался отправить вас в Орлеан с де ла Валле, а оттуда – домой, – неспешно выговаривает коннетабль. «Собирался» – значит, передумал. Возможно, сейчас. В любом случае это не «что бы вы себе ни думали, я сделаю как считаю нужным». – Неужели вы еще не наигрались?
Тоже нет нужды переспрашивать. Жан де ла Валле считает, что в Каледонии так уныло, что прилепишься к кому угодно, лишь бы не возвращаться. Его переубеждать не стоит. Господин коннетабль уверен, что Эсме привязался к нему назло, из вредности. Его можно переубедить. Нужно.
– Господин коннетабль, – следует выбирать слова точно. И те, что сочтут весомыми. – Господин коннетабль, у нас дома все близоруки. Мой… – слова «вождь» здесь не поймут, – сеньор, лорд-канцлер, меньше прочих, но у него нет ни сил, ни времени смотреть, что за горизонтом. А наши враги думают иначе. Они прокладывают курс надолго – и не сходят с него. Да, они пренебрегают сухопутной армией, и у них от того случаются неудачи – но они могут это себе позволить. Могут. Господин коннетабль, вы ведь знаете, конечно, что в Лондинуме нынешнее поражение не считают такой уж бедой. В конце концов, эта проигранная экспедиция по очень недорогой цене купила то, чего они с самого начала хотели – Аурелия будет заниматься делами континента, и только ими. Какие-то деньги, сколько-то не самых важных жизней, торговые уступки, признание суверенитета за Арморикой… в обмен на десять-пятнадцать лет развязанных рук. Можно было получить еще дешевле, но и это терпимо. – Опять сбился на частные проблемы. – Я всего этого не видел, пока не оказался у вас. Я не думаю, что у нас эти вещи вообще кто-нибудь понимал, кроме госпожи регентши. И я не знаю, где еще я смогу такому научиться.
Коннетабль поднимает голову и смотрит с тем же знакомым веселым удивлением, что и летом в монастырской часовне. Ему нравится удивляться. Он слишком хорошо знает, что кто скажет и сделает – и поэтому ему нравится удивляться. Даже по мелочам.
– Де ла Валле найдет вам должность при дворе Его Величества, где-нибудь в дипломатическом ведомстве. Вы можете вспомнить о любезном приглашении господина герцога Беневентского и отправиться в Рому, там вскоре вы сможете научиться настоящей политике. Есть и толедский двор, и Дания. Господин Гордон, в Европе есть десяток мест, где вас научат всему необходимому, тем более, что армия как раз не ваше призвание.
– Позвольте возразить вам, господин коннетабль. Водить войска в поле – не мое призвание. Но виденные мною сражения наполовину были выиграны заранее. И этому учат… не везде. И во всех тех местах, о которых вы говорили, за исключением Ромы, может быть, меня не научат правильно смотреть – и видеть все, сразу, объемом, охватом… Мне рассказывали про ромейские водяные мельницы в Барбегале – люди туда ездят, дивиться, как на чудо света. А ведь то, что они сейчас стоят без дела, это не потому, что мы – карлики на плечах гигантов и не способны запустить все снова. Просто чтобы мельничный труд стоил того, чтобы было зачем гнать воду через каскад, в Барбегале и в округе должно жить не меньше тридцати тысяч человек, а сейчас там и десяти не насчитаешь. И это везде так, что ни возьми. Все цепляется за все, как в больших часах. И я даже не знаю, сколько я всего пропускаю – но я еще не встретил человека, который бы понимал, что этот механизм есть. Кроме вас.
– Значит, вы невнимательно читали данные вам книги и невнимательно смотрели по сторонам. И почему я не удивлен? – улыбается коннетабль. – Господин Гордон, вы уже не боитесь пожаров на торфяных болотах?
– Я не думаю, что с другими мне представится такая возможность. И нет, господин коннетабль, не боюсь. У нас иная мерка, чем на материке. Но принцип рычага не меняется от того, к чему его применяют.
– Избавьте меня от своей доморощенной философии, – качает головой герцог Ангулемский, потом отбивает пальцами дробь по краю стола с картой. – И займитесь делом.
Подпрыгивать на два своих роста вверх мешают недостаток сил, представление о подобающем и потолок. Главным образом потолок. Зависнуть под потолком мешает Господь Бог, в неизреченной мудрости своей не давший людям такой возможности. И еще мысль, злостный червяк в яблоке: что будет, когда ты научишься всему? Ты и вправду вернешься домой? Это еще дожить надо, отвечает Эсме Гордон. И уходит читать доносы северян друг на дружку.
3.
– Если герцог Ангулемский не отпустит Жана домой к Рождеству, я, я… я не знаю, что с ним сделаю! – Карлотта втыкает иглу с таким видом, будто перед ней не канва на пяльцах, а какое-нибудь чувствительное место старшего Валуа-Ангулема.
– Зато я знаю, – фыркает Шарлотта. – Ничего ты с ним не сделаешь. И не дотянешься, и не подобает. Там же не учения.
– Да там и войны нет! Знаю я эти их зимовки в лагере… Это, знаете ли, мой муж. Мы с ним единая плоть, в конце концов. Пусть он там делает, что хочет, лишь бы тело не портилось – я не против, если так нужно. Но на зиму – это уже… – Карлотта задумывается, прихватывает нитку, корчит рожицу, призванную, видимо, изобразить счастливо убывшую королеву Каледонскую, – это уже разврат!
Разврат – грызть шелковые нитки зубами, а не резать их особым ножичком, который под рукой, думает герцогиня Беневентская. Слишком длинный хвостик остается. Хорошо еще, что Карлотта вышивает подушку, а не салфетку.
– Это не разврат, это самое обычное дело, – говорит Шарлотта. – Зимой у армии больше хлопот, чем во время сражений. Нужно все к весне подготовить…
Хорошо, что можно не вышивать, если не хочется, а просто читать. Все письма закончены еще утром, а жаль – под болтовню отлично пишется, да и ромская золовка обожает зарисовки с натуры – кто сказал что-то смешное и на что это все было похоже. Карлотту нужно вписать в следующее письмо – она все-таки невероятно забавна, и, наверное, такой останется на всю жизнь, если уж долгожданное замужество в ней почти ничего не переменило.
Птичка божия и лилия полевая. Конечно, шьет и прядет, но совершенно уверена, что все это не обязательно – и что Господь за ней присмотрит, что бы она ни делала. И ведь присмотрит же, скорее всего. Он, считай, полматерика перевернул, чтобы Карлотте за любимого замуж выйти. С другой стороны, и самой Шарлотте грех жаловаться – ей с этого стола самый лакомый кусок перепал. Только где он… тот лакомый кусок? В каких, спрашивается, топях и болотах? И нельзя сказать, чтобы обходил вниманием – пишет. Подробно пишет, часто и собственноручно. И про местную природу, и про забавные находки, и про призраков, и про дурную мясорубку, что вышла в верховьях Камарго – на два дня удовольствия, потому что противники расцепиться не могли, не рисковали. Раньше… раньше ей, пожалуй, вполне хватило бы слов на бумаге.
Ведь сопровождают же супруги своих мужей на войну, вздыхает про себя Шарлотта. И у нас такое бывает, и на полуострове тоже не в диковинку. Там случаются и дамы, водящие отряды в бой на выручку мужьям, как, например, жена того флорентинца… как его? Забыла. Такая известная и несложная фамилия, и они союзники Чезаре. Интересно, женщины после замужества глупеют навсегда или только на время беременности? К середине весны выясним на своем опыте.
Так вот, собственно, Карлотту прекрасно можно понять, но ее не хочется понимать, потому что тогда придется понимать и себя, и разрешать себе ощущать, всем телом, от ушей до пяток, громкую требовательную тоску. Нет-нет-нет, ничего подобного, размеренный образ жизни, дом, порядок и молитвы за здравие супруга, в гости звать лишь замужних дам и вдов – вот наш удел вплоть до возвращения этого болотного чудовища.
После чего болотному чудовищу будет высказано… а ничего ему не будет высказано, потому что само оно все прекрасно понимает. И дело тут вовсе не в том, что женщинам при армии делать нечего. А в том, что для других, для всех других, для почти всех, их брак – это всего лишь скоропалительный политический союз. В марсельской бочке затычка. И ни при каких обстоятельствах не должен стать чем-то большим… пока не падет Перуджа.
Ты знала обо всем этом, напоминает себе Шарлотта. Вы договорились заранее. Заранее, еще до объявления о помолвке. И ты согласилась. Так что нечего теперь сожалеть даже про себя, потому что тогда рано или поздно проговоришься вслух, выдашь лицом или жестом. А я счастлива, я совершенно счастлива – у меня роскошный дом, великолепная свита, отличное положение… и муж за черт знает сколько лиг от Орлеана. Не этого ли я всегда хотела? Этого. Хотела и получила, прекрасная мудрая девица, знающая, чего ей нужно. Радуйся. И не завидуй Карлотте, которая может ныть на каждом углу, в каждой комнате, каждой служанке и даме из свиты – ныть, ныть, ныть о том, как она вся, решительно вся, исстрадалась и истомилась в одиночестве, как омерзительна супружеская постель без собственно супруга и так далее.
И хватит злиться. Это все-таки Карлотта, чудо и прелесть, а не Мария Каледонская.
Хотя, конечно, для всех было бы лучше, если бы Мария до сих пор оставалась в Орлеане. Но, Господи упаси, не здесь. А похитители сами виноваты. Оное похищение есть деяние, само в себе таящее наказание… а вот это можно и вслух.
– Кому наказание? – не успокаивается Карлотта. – Это нам наказание! Если бы она там не вещала и не верещала, никто бы в Нормандию и не сунулся, все бы уже дома были.
– Зато господину Хейлзу с ней теперь всю жизнь, чью-то из них жизнь, иметь дело. В Нормандии уже все решилось, в Шампани тоже – рано или поздно, а вот кое-кому теперь – годами с ней маяться, – с аппетитом рассуждает Шарлотта. – Представь себе, а?
– И за что ты его так не любишь? – Молодая графиня де ла Валле в ожидании потомства похожа на добродушный пышный пион. Цветет не по сезону и любит весь белый свет, кроме старшего Валуа-Ангулема, коварно похитившего у нее мужа. Впрочем, Хейлз ей всегда нравился.
– Я? – изумляется Шарлотта. – Да что ты?
– Не любишь – и всегда не любила. У тебя при его виде такое лицо делалось, будто тебе под самый нос мокрицу поднесли, шестифутовую, а тебе нужно с ней быть милой и любезной, потому что это знакомая мокрица и не настолько уж вы неровня, чтобы ты ею пренебрегала… Конечно, – беспечно щебечет Карлотта, – вряд ли это кто-то кроме меня заметил, да и кто на нас смотрит-то, улыбаемся, и ладно.
– Ну надо же. – Оказывается, это было так видно. Если уж Карлотта обратила внимание, то и сам объект нелюбви – тем более. Ну и хорошо, хоть вел себя приличествующим образом, без обычных его выходок. – Ты знаешь, я не то чтобы его не люблю. А как посмотрю – так и кажется, что из-за него что-нибудь дурное выйдет. – Он хотел убить моего мужа, по-настоящему, а не для вида, как наврали королю, хотел и взял деньги за это, но Карлотте об этом знать не подобает: что знает Карлотта, то знает весь Орлеан. Еще не хватало, чтобы Жан рассорился с этим очень дальним родственником по линии Стюартов. – Ну ты вот мышей боишься – а они и укусить-то не могут…
