Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 54 (всего у книги 72 страниц)
– Кузен, вы излишне добронамеренны. – Правда, у герцога, по сплетням, переспавшего с половиной страны, тоже потомков нет, по крайней мере, признанных. И пусть у половины этой половины потомства получиться и не может, но оставшаяся четверть-то? Так и начинаешь каждый день вспоминать дуру из Лютеции. Первое пророчество, о фиаско в Марселе, сбылось – еще не хватало, чтобы сбылось второе, о пресечении династии.
– В любом случае, к моему глубочайшему огорчению, раньше зимы я вряд ли смогу озаботиться этим вопросом.
– Вы можете начинать думать о подходящей невесте.
– Да, Ваше Величество.
– Что произошло в Марселе?
– Когда я уезжал, Ваше Величество, было известно только то, что город взят. В обычном случае, я думаю, до нас бы уже дошли подробности, но шторм помешал.
– Я о шторме, господин коннетабль. Откуда взялся этот шторм? Что говорил ваш доминиканец?
– Что он впервые сталкивается с таким и никогда ни о чем подобном не слышал и не читал. Что первотолчком послужило событие сверхъестественной и недоброй природы, но дальше буря вела себя как обычная буря. Что он не ручается за то, что причиной была именно черная магия. Злой воли как таковой он не ощущал. Возможно, мы столкнулись с очередной случайностью.
Опять случайности? Это просто невыносимо. У нападения Альбы есть осмысленные причины, у войны, затеянной Арелатом, причины есть, у всего они есть. А как дело доходит до Марселя – начинаются случайности. Ворохи, горы случайностей. И неведомо, чего ждать. Что станет следующей случайностью?
– Это, – добавил, подумав, коннетабль, – одна из причин, по которой переброску папских войск в Тулон я рассматриваю только в качестве крайней меры…
Людовик не знает – обвинять ли наследника в том, что Аурелия потеряла Марсель, и, видимо, на год, если не на годы, потеряла именно из-за его подлых игр и попыток перетянуть одеяло на себя, или благодарить за это. Потери для торговли и войны на Средиземном море огромны, но этот бочонок с порохом достался королю Филиппу. Может быть, взорвется в самый неподходящий момент?
– Вы правы.
– Ваше Величество, у меня тоже есть просьба.
«Тоже, – ворчливо думает король, – тоже. Можно подумать, я о чем-то просил…»
– Я вас слушаю.
– Ваше Величество, примерно две трети военного ведомства составляет так называемая «королевская партия». Часть ее осознает серьезность нынешнего положения, часть будет добиваться моего падения, искренне видя в этом благо страны. Части будет тяжело отказаться от привычек, поощрявшихся моим предшественником. Войну на три стороны можно выиграть. Войну на четыре стороны можно выиграть. Войну на пять сторон… тоже можно выиграть, но лучше бы ее вовсе не вести.
Король смотрит на господина коннетабля, не веря своим ушам. Не веря ушам, не веря глазам, и – что много хуже – не понимая происходящего. Дражайший кузен решил сделать шаг навстречу? Или дражайший кузен издевается? Или как вообще это понимать?
И спросить подсказки не у кого. Больше – и навсегда – не у кого. Нужно самому. Необходимо.
– Так в чем состоит ваша просьба? – И если ты сейчас оскорбишься моей непонятливостью, дорогой Клод, то будешь не прав. Во-первых, тебе достался очень глупый король, ты всем показываешь, что это так – ну вот и страдай от моей глупости привычным образом. Во-вторых, грешно обижаться на собственные недостатки в других.
– Я хотел бы, Ваше Величество, чтобы вы, если сочтете нужным, ясно дали понять господину начальнику артиллерии д'Анже и прочим – через него или прямо – что все разногласия могут подождать до заключения перемирия на востоке.
– Для начала я вам отдал новоиспеченного главу этой своей партии, если вы не заметили, – король невольно улыбается. – Затруднения у вас с ним будут… одни и те же, как вы понимаете. Этого, конечно, окажется недостаточно. Да, я приму меры. – Людовик думает, сомневается, колеблется, потом плюет на все и говорит прямо: – Мне это разделение и все, что из него проистекает, не нужно.
– Я бесконечно признателен Вашему Величеству.
– И подозрения половины двора и двух третей соседей окажутся окончательно… укреплены. – Королю опять смешно. Год подряд ему доносят, что и в Аурелии, и за ее границами многие считают, что Людовик и его наследник давно прекрасно спелись, действуют сообща, друг друга в обиду не дадут – а две почти в открытую враждующие партии существуют лишь для отвода глаз. Само удобство: твоя партия – и как бы враждебная… тоже твоя.
– В военное время эти подозрения могут оказать большую услугу, – пожимает плечами коннетабль.
– М-мм… но вы же собираетесь пережить эту войну? – Король будет говорить так, как хочет. Подданные пусть привыкают. Или не привыкают… их дело. Но Людовик хочет знать. Слишком тесный союз с короной рассорит Клода с половиной собственной партии. А уж подозрение, что этот союз существовал с самого начала, может оказаться и вовсе смертельным. Если не во время войны, так после нее.
– Ваше Величество, вы не подскажете мне, что я выиграю, если Аурелия потеряет Нормандию или Шампань?
– Очень многое, дражайший наследник. Это же под моей властью Аурелия ее потеряет. А, значит, я – такой негодный король, как вы и говорите, и теперь это очевидно. Дальше носа своего не вижу, не успел сесть на трон, как уже потерял Нормандию… или Шампань. Нет, – поднимает король руку, – это не подозрение, не обвинение. Это просто ответ на ваш вопрос.
– Я благодарен Вашему Величеству за ответ, но он опоздал на десять дней. У нас уже есть достаточно серьезная потеря. И слишком многие мои сторонники владеют землями на северо-западе. И на северо-востоке.
– И обвинят они не вас, разумеется. – Ну почему бы и не объясниться хоть на какое-то время.
Коннетабль – второй человек в государстве. Если король болен или еще почему-то не может исполнять свои обязанности, власть переходит к коннетаблю. Временно, конечно. Но Людовику еще сколько-то лет иметь дело вот с этим вот… стервятником. Потому что другого нет. Потому что Пьер именно его считал единственно возможным преемником. Со всеми его перьями, с его партией, с его мнением о том, кто должен сидеть на троне, а кто – дурак, не видящий дальше своего носа и вредный для страны. И если его, этого нового коннетабля, считать первым врагом и именно от него ждать удара, то лучше попросту уступить ему трон. Иначе можно сойти с ума. Убить – так придется вместе с Франсуа и епископом, а потом всю жизнь ждать мстителей. Ждать, подозревать, разыскивать, придумывать…
Я иногда понимаю двоюродного дядюшку, я понимаю, почему он пытался извести Клода… лет с десяти, что ли? Он напрашивается. Напрашивался тогда, напрашивается сейчас. Но я – не дядюшка. Я не хочу сходить с ума.
У высокой женщины, стоящей напротив короля, очень спокойное лицо. Она, кажется, даже не плакала – или это незаметно. Черное платье с высоким воротом, темная накидка, почти не прикрывающая волосы. Госпожа графиня де ла Валле выглядит как обычно. Почти как обычно. А вот у королевского медика, стоящего в шаге перед ней, лицо перекошенное и испуганное. Будто бы графиня держит его за воротник и того гляди встряхнет – только ее руки сложены у груди.
– Скажите ему, скажите, – приказывает Анна-Мария де ла Валле медику.
– Ваше Величество… – задыхается бедный доктор, – по настоянию, по приказу госпожи графини и с согласия Его Преосвященства я… вскрыл тело покойного, чтобы установить причину смерти. Господин граф умер от разрыва сердца, в этом нет никаких сомнений. Ваше Величество, это произошло… по натуральным причинам. Пострадали три важных внутренних сосуда и каждое повреждение было смертельным, каждое в отдельности, Ваше Величество. Никакие известные яды так не действуют, не могут действовать. И это не случайность, Ваше Величество. Там шрамы. Два. Если бы господин коннетабль хоть кому-нибудь что-нибудь сказал, когда это случилось в первый раз, или во второй… А тут никто бы не помог, даже если бы он проснулся и позвал на помощь. Мы не умеем… Но он не проснулся, Ваше Величество, он умер сразу.
– Он, – добавляет Анна-Мария, – наверное, даже и не замечал. Он никогда таких вещей не замечал.
Совершенно обычный голос, слегка задумчивый, слегка удивленный, но короля отчего-то бросает в дрожь. Вдова одним движением руки отпускает медика, и тот спешно выкатывается из королевской спальни, кланяясь уже от порога.
– Яды, которые так не дейст… – зло передразнивает король, и осекается, потому что стоящая напротив женщина делает шаг вперед.
– Ваше Величество, – негромко говорит графиня, – а вот это выбросьте из своей головы немедля. Я могла бы спорить с вами. Я могла бы объяснить вам, что человек, который рисковал жизнью ради простого обещания, данного моей невестке, никогда не поднял бы руки на того, кто принял его в своем доме. Но я не хочу. Вы мужчина и король, будьте им, в кои-то веки.
– Вы слишком добрая и наивная женщина, – отвечает король. – И слишком хорошо думаете о людях. Госпожа графиня, я разберусь со всем сам.
– Ваше Величество… – Лицо графини каменеет, да, раньше оно было живым, а теперь жизни в нем нет, совсем. – пока мой муж был с нами, вы могли себе позволить бояться хоть буки под кроватью, хоть всех неприятных вам людей, взятых разом. Маленькая простительная слабость. Пьер приходил и унимал ваш страх. Ничего дурного не случалось. Но Пьера больше нет. Проснитесь, Ваше Величество. Вас больше некому защищать.
Король отшатывается. Женщина напротив выразила словами то, что он чувствовал с самого утра. Не только это, но и страх, страх, страх… никто не защитит. Добрались до Пьера, теперь доберутся и до него самого. Заговор. Понятно, чей. Нужно успеть первым. Эти мысли толкали под руку, заставляли действовать – но теперь, когда слова прозвучали, стало еще хуже. Да, больше некому. Нет никого. Зачем она это сказала? Ведьма… и что делать? Он давно проснулся. К сожалению. Проснулся поутру, чтобы узнать…
– Я…
– Ваше Величество, я женщина и только что потеряла мужа. Я не могу закрывать вас от вашего дяди. Вам придется делать это самому.
– Да при чем тут дядя, когда это…
– Луи, – графиня опирается ладонями на столик, совершенно не женские движение и поза, угрожающие. – Это не это. Это ваш страх. Это такое же это, как заговор, за который ваш дядя казнил всех старших Валуа-Ангулемов. У страха глаза велики, нелюбовь примешь за попытку убийства. Но если вы король, а не трусливый заяц, вы должны научиться различать. Иначе мой муж напрасно рисковал, чтобы спасти вас. Из вас вырастет второй Живоглот, если вы не начнете соображать.
– Да как… – нет, нельзя, ведьма, но нельзя, она не в себе, у нее убили… умер муж, она имеет право, нет, никто не имеет права, но она может, сейчас, сегодня, может говорить, что хочет, безнаказанно. Слишком большое горе.
– Я старше вас, Ваше Величество. В пору моей юности ваш дядя был сильным королем. Немного слишком жестким и самовластным, но другой не удержал бы страну. Вы его таким уже не помните. Эту дорогу проходят быстро.
– Вы не понимаете, – говорит король. Она ведь действительно не понимает…
– Луи, – говорит Анна-Мария. – Я вас понимаю куда лучше, чем вы поверите. Вы испугались. Кузена, посла, заговора, убийства. Что навалится чужое и непонятное, сотрет и уничтожит… Чтобы вас разубедить, я приказала медикам провести обследование. Из-за вашего страха мой муж лишен покоя на этом свете и после смерти. Чего еще вы захотите, Луи? Голову Клода? Голову Корво? Голову д'Анже, который не уследил? Или меня назовете пособницей? Вспомните-ка все с весны… наберете доказательств. Ну что, зовите гвардию, Ваше Величество. Начинайте.
– Госпожа графиня, я понимаю ваше горе. Вы потеряли мужа – и человека, равных которому не найти в этой стране… и, наверное, нигде в мире. Но всему есть предел.
– Да, есть. И вы его перешли… Ваше Величество. – Даже у кузена не получалось вложить в обращение к королю столько яда… и горечи. – Мой муж верил в вас. В то, что вы будете добрым королем, который нужен Аурелии. А вы? Откройте глаза, Ваше Величество. Настоящие заговоры были, есть и будут. Но если бы ваш кузен хотел убить вас… или Пьера – он сделал бы это, когда Его Величество Карл заболел… и ничто еще не было решено. Он мог это сделать. Он узнал, насколько все серьезно, на сутки-двое раньше нас.
Король садится на край постели, закрывает руками лицо. Графиню невозможно не слышать, она говорит тихо, но голос заполняет всю спальню. Ее невозможно не слушать, что гораздо хуже. Слова – словно пчелиный рой, вьются вокруг, залепляют лицо, уши. Не жалят – но могут начать в любой момент. Ее нельзя выпроводить. Потому что это вдова Пьера… и потому что она… она, черт ее возьми, права. Как уже не в первый раз права. Только раньше поводы были ничтожными, и Людовику самому было за них стыдно. А тут – у него все-таки были основания и доводы логики. Стройные, разумные, безупречные доводы.
У двоюродного дяди они тоже наверняка были.
Он правил, он приводил страну в порядок, он натыкался на сопротивление: часто – бессмысленное, часто – движимое привычкой или корыстью, порой – переходящее границы допустимого. А потом границы сдвинулись. Одна разумная причина, вторая… и если следовать этой логике, дяде не стоило оставлять в живых ни семилетнего Клода, ни самого Луи, ни собственного сына – ни особенно, особенно Пьера де ла Валле. Потому что, не вмешайся Господь Бог, кто-то из нас рано или поздно порвал бы ему горло.
Король поднимается – ему плохо, тошно и кружится голова, не вышедший наружу крик мечется между висками; но крик останется внутри. Сейчас король выйдет и наведет порядок среди двора, уже напуганного – или обрадованного – его утренними воплями. Потом король будет пить вино. И оплакивать свою потерю. Один и молча. И с утра займется делами государства, и так будет каждый день. Он не может сделать для Пьера меньше.
– Госпожа графиня… Анна-Мария. Вы как всегда… но сегодня… Больше, чем всегда. Несоизмеримо. Я виноват перед вами. Прошу вас меня простить, – он ловит ледяную, твердую ладонь, прижимает к губам. – Я вас благодарю.
– И обвинят они не меня, – спокойно подтверждает Клод. – Вне зависимости от реального положения дел. Тем более, что весна была давно. Надеюсь, я смог ответить на ваш вопрос, Ваше Величество? Да, я рассчитываю пережить эту войну. Сколько это зависит от меня.
– Вот и замечательно. – Король делает паузу, колеблется. Сказать? Не сказать? Сказать. Потому что чем больше и сильнее боишься выставить себя дураком, тем чаще им выставляешь себя невольно. Бояться не надо. Никогда и никого. – Господин коннетабль, когда я буду говорить д'Анже и прочим, что доверяю вам и требую полной поддержки на время войны, это не будет ни ложью, ни тактическим ходом.
Кузен поднимает голову, смотрит прямо. Вечный этот его взгляд – ничего не прочитаешь. С ним всегда так. Людовик помнит отца и старшего брата Клода – они были светловолосыми и светлоглазыми, как епископ Ришар и Франсуа. Но в побочной линии раз в поколение появлялись и такие вот красавчики. Говорят, мать той дворяночки, что пленила наследника престола, была еврейкой или мавританкой, дочерью не то медика, не то аптекаря. И такой красавицей, что никто не пенял мужу за неравный брак. Должно быть, и сама дворяночка была хороша донельзя, если судить по потомкам, да и по всей истории…
– Ваше Величество, если бы я считал, что могу быть вынужден нарушить ваше доверие в вопросах войны, я не смог бы занять место, которое занимаю сейчас.
– Я знаю.
Месяц назад Людовик после подобного заявления начал бы кричать. Или без крика объяснять кузену, что его никто не спрашивал, что он обязан делать, что сказано, и так далее, и так далее. Теперь королю понятно, что это правда – и очень дорогая правда. Он бы и впрямь не стал. Отказался бы, что угодно отчудил, но если бы думал, что понадобится ударить в спину, сделал бы так, чтоб к этой спине подходил не якобы верноподданный. «Иду на вы». Иногда кажется, что кузен выбрался из оружейной, из комнаты, где хранятся рыцарские доспехи этак одиннадцатого века…
Хотя на дядюшку это не распространялось. Дядюшку он собирался бить именно в спину. Как, впрочем, и мы. А уж равеннцев с этим покушением он достал даже не в спину, а неудобно сказать как, и совершенно того не стесняясь… Интересно, в чем разница?
Впрочем, и дядюшка, и равеннцы сами ничем не ограничивались. Про дядюшку даже и говорить нечего, а вот предприимчивые равеннские наниматели искушали Хейлза, которого мы все поставили в очень скверное положение. Я на его интересы наплевал, Клод меня поддержал – а равеннцы воспользовались. Сообразительные люди. Знать бы еще, что там на самом деле произошло… спросить, что ли? Или это уже слишком?..
Во всяком случае, бить в спину мне кузен явно не считает возможным. Удовлетворимся этим.
5.
– Аурелианцы готовятся к высадке! – Вестовой, кажется, начинает рапорт еще из седла.
Это очевидно, думает Дени. Корабли с утра маячат на горизонте. Но юноша промчался через половину города, через его северную половину – следовательно, он говорит не о том, что можно заметить невооруженным глазом из гавани.
– Ниже Порт-Сен-Луи-дю-Рон. Через плавучие острова и отмели. Они собираются переправляться на восточный берег. Полковник де Монфокон докладывает, что в отряде не менее трех тысяч.
Три тысячи, думает Дени – это отряд с очень простой, но неприятной задачей: удержать переправу и участок берега до подхода основных сил. Восточный берег еще нужно захватить, но у полковника не так-то много солдат под рукой. Мы прикрыли побережье от Марселя до Арля, но не могли себе позволить распылять силы…
– Молодцы, – улыбается генерал, – какие молодцы!
Де Рубо доволен, как ребенок при виде праздничного пирога. И вовсе не потому, что аурелианцы угодили в расставленную ловушку или просто совершили ошибку. Потому что они никуда не угодили и не промахнулись. Наоборот, сделали то, чего от них никто не ждал, рискнули – и ухитрились-таки загнать армию Арелата меж двух огней. Генерала де Рубо это искренне радует.
И не со стороны Тулона – этого как раз ждали, – а со стороны реки. Со стороны чужого охраняемого берега, очень дорогого для штурма берега – Валуа-Ангулем не любит тратить своих, это чужих он не считает, а тут он, видно, рассудил, что все простые способы ему много дороже станут. И сунулся туда, где его, именно его с его пристрастием к экономии, не рассчитывали увидеть.
И еще один вывод можно сделать… у маршала под рукой люди, которым он полностью доверяет. Потому что и высадкой должен командовать кто-то очень хорошо знающий дело… брать с моря город, только что прихваченный противником, особенно этот город, тоже задача не из простых.
– Они собираются переправляться днем? – спрашивает де Рубо.
– Полковник предполагает, что во время отлива. Пока отдыхают. Полковник не велел стрелять – они укрылись за плетеными щитами. – Неплохо, кивает Дени. Ивы по берегам обеих рукавов Роны – полным-полно, щиты плетутся быстро, а стрелы на излете вязнут в них, не причиняя вреда. А из пушки не достать, только уже у самого берега, а там мелко.
Во время отлива – а какого именно? Маршал Валуа-Ангулем – большой любитель ночных высадок и штурмов. Его армия отлично вымуштрована и это дает ему преимущество в сумятице и хаосе ночных сражений. Но чтобы ночью оказаться у стен Марселя, переправляться нужно начинать уже сейчас. Что задумали аурелианцы?
Де Рубо, все еще улыбаясь, кивает, крутит головой – хрустят позвонки. Думает. Думать он будет недолго, от силы пару минут. Вестовой стоит навытяжку, лошадь подражает всаднику – замечательно тихая кобыла, даже с ноги на ногу не переступает. Почтительно ждут.
– У них что-то не готово с флотом… – наконец говорит генерал. – Задерживаются они, а не ночи ждут. Иначе бы уже начали. Дени, пошлите к Вилье, пусть свои плоты на часовую готовность по сигналу. Они к нам – и мы к ним. А вы, молодой человек, передайте вашему полковнику, что… если получится без особого труда сбросить, пусть сбрасывает и топит, а нет – пусть отходит. Спокойно так.
– Куда именно отходит, господин генерал? – Из вестового со временем выйдет толк. Привозить не вполне понятный приказ он не хочет.
– Да к нам же, к нам. Сюда. Как всерьез.
О боги, думает Дени, все воинственные боги древних, что ж это получается: наши, за ними аурелианцы, за ними, наверняка, подойдут из Арля – а в городе мы, город взят, но Аурелия собирается штурмовать его с моря, а мы еще и высаживаемся на том берегу… Есть на полуострове такое странное блюдо – лазанья. Разная начинка – и вся слоями. Так оно устроено гораздо проще, чем часа через три-четыре будет выглядеть Лионский залив с птичьего полета. Любит де Рубо слоеные пироги.
– Слушаюсь, господин генерал! – Лошадь вестовому уже подвели другую, охрану дали, он отбывает к полковнику. Дени распоряжается насчет плотов и возвращается. Из-за хитроумия Аурелии решительно некогда принять у городских старшин капитуляцию. А надо. Это не преждевременный шаг, что бы ни сочинял маршал Валуа-Ангулем.
Это – необходимость. Город должен перейти в руки Его Величества Филиппа по всем правилам. По закону. И прямо сейчас. Хотя за одно аурелианского маршала можно поблагодарить – и поблагодарить крепко – вид кораблей на Гиерском рейде начисто отбил у людей охоту прямо сейчас искать виновных и вообще объяснять марсельцам всю меру совершенной ими ошибки. Де Рубо был готов давить и грабежи, и расправы – и меры принял, но, спасибо Валуа-Ангулему, не пришлось. Над людьми злость просто в воздухе звенит, но все понимают: не до того.
Город взяли очень быстро, но как-то странно. Не скажешь, что легко. Двое суток Марсель достаточно лихо сопротивлялся, ожидая помощи с восточного берега, не дождался – но ворота не открыл. Это и не понадобилось. Ворота взяли сегодня на рассвете, драка перед ними вышла жестокая, насмерть – но когда в город вошли первые отряды – тут оказалось, что к настоящему сопротивлению, к тошным и трудным городским боям внутри никто не стремится. Ни засад, ни ловушек. Десяток сражений на улицах, вот и все. Удивительно легко, удивительно просто. Оставшиеся аурелианские части сдались. Памятуя об печальном опыте де Рэ до начала дня арелатцы все ждали какого-то подвоха, и вдвойне стали ждать, когда им сообщили о кораблях, собирающихся на горизонте – но подвоха пока не было. Остатки магистрата лебезили, суетились, размахивали платками и снимали шляпы, демонстрируя готовность к сдаче. Городская стража по их приказу убралась в казармы, их окружили, но никто не сопротивлялся. Жители забились по углам и подвалам.
Капитан подозревал, что войска в городе попросту получили приказ сдаться, если противник все же влезет в город, а атаку не удастся отбить быстро и без тяжелых потерь. Значит, маршал уверен, что в ближайшее время возьмет Марсель назад.
Понять, почему на восточном берегу тянули, Дени не мог. Скорее всего, у Его Хитроумного Величества в запасе отыскалось еще что-то полезное, и встало это полезное поперек горла… наверное, толедцам. И вышла у них еще одна заминка. Или – и кажется генерал думал именно так, их хотели поймать в городе. На переносе ноги. Только взяли, но еще не закрепились. Если сделать правильно, можно свернуть арелатскую армию как коврик, почти до самой Роны… дальше – нет, не получится.
Впрочем, Аурелия и не собиралась отбивать Арль. Не только в планах и донесениях соглядатаев при дворе об этом не говорилось ни слова – еще и ни одно действие аурелианской армии не указывало на то, что Арль западные соседи хотят вернуть себе – точнее, еще раз отобрать у Арелата. Образумились, не прошло и десяти лет – поняли, что город этот не их и аурелианским никогда не будет. Поздновато. С другой стороны… те планы кампании, что удалось добыть людям Его Величества, явно предназначались именно для чужих глаз. И судя по сегодняшнему, о многом из того, что аурелианцы собирались делать, вслух не говорил никто и нигде. Ни в Орлеане, ни в Нарбоне. Так что сюрприз наверняка не последний.
К вечеру они обрушат на нас с моря все то, что успеют погрузить. Очень много. До четверти армии – тысяч восемь, не меньше. И это только десант. Первый, морской. Второй, сухопутный – с севера, наверное, будет не меньше. И еще половину маршал оставит на завтра. А артиллерия в Марселе… была хорошая, вот только за время осады практически кончились боеприпасы. Свою мы успеем подтянуть и разместить, если сухопутный десант придет не раньше утра. И боеприпасы… а они понадобятся. Но если генерал счастлив, как ребенок перед пирогом со свечкой, значит, все будет хорошо. Значит, у него на поясе полный кошелек сюрпризов и в самом поясе кое-что зашито.
Хотя за то, что на поясе у противника, тоже поручиться нельзя. Арля восемь лет назад никто не ждал.
– Нормальная война, – говорит генерал. – Нормальная обыкновенная война. Все у нас наладится.
Дени, пытающийся уложить в голове, кто где сейчас находится, куда двинется, какова численность арелатцев и противников, только вздыхает. Для де Рубо, конечно, обыкновенная – наверное, еще и не самая сложная, а штаб третий день похож на табун взмыленных коней. У большинства офицеров армии есть приказы на любой случай, они хорошо знают, как генерал видит кампанию и что от них требуется, но мы воюем не сами с собой, не с тенью, а с непредсказуемым и умным человеком… двумя людьми: генерал сказал, что планы принадлежали не одному Валуа-Ангулему, и это заметно, и хуже они не стали. Значит, приказы меняются, случаи оказываются непредвиденными, ситуации – неожиданными. Карусель на рыночной площади. Обыкновенная война, где с одной стороны генерал де Рубо, а с другой – маршал Валуа-Ангулем, усмехается Дени.
– Да, мой генерал. Магистрат… – напоминает он. Нужно уже покончить с этим. А заодно и посмотреть, так ли трусливы зайцы, или хотят обмануть покорностью и ударить в спину во время высадки аурелианского десанта.
Магистрат… сильно поредевший магистрат, а на самом деле, еще сильнее, чем кажется, потому что где-то треть лиц – новая, и даже не все перебежчиками описаны – действует как положено. Вручает ключи, передает пленных. Пленных куда меньше, чем могло бы быть. После чуда и всей этой подлой истории в Марселе шла грызня – все были очень заняты, а потому пленных почти не кормили и уж точно врачебной помощи не оказывали, не до того было. Потом из столицы пришел грозный рык и в городе проснулись. Но это все не новости, и хорошо, что не новости. Хорошо, что люди знают. Не сорвутся. И так поводов к тому более чем достаточно. А треклятый отец бедняги Арнальда еще и медвежью услугу нам оказал, когда на своем марсельском глазу проехал через наши порядки на лошади покойного де Рэ… теперь пол-армии считает, что душа полковника тут ездит по ночам и не успокоится, пока мы не возьмем Марсель и не накажем виновных. А вторая половина уверена, что не успокоится и тогда. А так до Страшного Суда и будет гонять врагов Арелата…
Генерал тут сказал бы «кстати». Нынешний глава марсельского магистрата, тощенький тихоня-купец, никакого «кстати» не говорит. Он привстает на цыпочки, чтоб выглядеть солиднее, дергает головой – странно, человек должен быть уважаемый, и на лицо недурен, разве что ростом не вышел, а так суетится, словно в него полжизни сапогами швыряют. Находит взглядом глаза генерала, и, преданно уставившись, слегка склонившись вперед, говорит, словно продолжает начатый разговор.
– …а что до сторонников проклятого Симона, так не извольте гневаться, мы их уже наказали. Со всей строгостью. Единогласным решением всего магистрата.
– Что вы э… имеете в виду? – А генерал втягивает голову в плечи и глаза у него как пеленой заволакивает. Что-то он уже учуял, что-то ему не понравилось. Врет, наверное, господин купец. Снесли головы парочке самых громких, тем, кого уж никак не спрятать, а остальным приказали зарыться в землю. Должно быть, так.
– А, – говорит купец, – господин генерал, извольте своими глазами убедиться. Всех виновных, – он щурится, как бы проницательно, – никого не спрятали, никто не откупился.
И показывает рукой в сторону доков. Ровно в ту сторону, насчет которой Дени уже часа два собирался поинтересоваться, что это там воронье так галдит и кругами носится – рыбу, что ли, выбросили тухлую?
– Проводите меня, пожалуйста, – а глаза де Рубо все так же смотрят в одну точку, куда-то за плечом купца, и выглядят так, будто на них сейчас сами собой бельма прорастут в одночасье.
Сторонников епископа наказывали вчера… днем, прикидывает Дени, стоя на краю здоровенной ямы. Черт его знает, для каких нужд она служила в доках, но теперь ее – шагов тридцать в длину, столько же в ширину, осталось лишь закопать. Днем или вечером наказывали, учитывая стоящую жару. В разгар штурма…
Вся куча трупов раздета догола. Мужчины… и женщины тоже. Волосы у женских трупов не то обрезаны, не то опалены. Там, где кожа еще не покрылась гнилой зеленью, не вздулась, отлично видно: ран много. Колотых, резаных – и от кулаков, дубинок, копыт, камней. Де Вожуа рассматривает все это с холодным интересом: главное он уже понял. Теперь хочется знать подробности, и если приглядеться – сказать можно очень многое. Здесь, пожалуй, больше трех сотен. Убивали на улицах и в домах, сволакивали сюда, раздевали перед тем, как бросить в яму. Он щурится, глядя вниз – ну да, конечно. Еще и грабили. У пожилого бородатого мужчины отрублен указательный палец. Видимо, уж больно кольцо понравилось судиям праведным…
Наверняка часть убитых – действительно сторонники епископа. И их семьи. И те, кто жил рядом или полез защищать соседей… если в этом городе еще остались такие люди. А часть просто подвернулась под погром или сведение счетов. Как обычно. Дени вспомнил госпожу Матьё, ее разорванное платье, раненых, перепуганных детей. Мельницы Господни мелют медленно… но это не Господни мельницы. Эти люди думали, что нам понравится. Уверены были, что понравится. Нам или маршалу, кто уж придет первым. Кажется, я сейчас пожалею, что мы успели раньше. Что генерал был готов. Что люди, как бы они ни скрежетали зубами, будут исполнять его приказы. Будут. Не обойдутся с этими… членами магистрата и их любезными горожанами в лучшем северном стиле.
– А что это у вас тут в гавани? – тем временем интересуется де Рубо. Кажется, генерал себя в руки взял, в голосе – только легкое любопытство.
– Корабли, господин генерал. Продовольствие подвозили, рыбачили… – приподнимает бровь член магистрата. Привирает, конечно. Не только продовольствие, но и боеприпасы. Которые нужно найти до вечера. Впрочем, мэтр Катель нам все непременно расскажет…
