Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 72 страниц)
– Мой герцог!.. – Сесть рывком, теряя ощущение ветра, скользящего по лицу, нагретого камня под ногами…
Нет, не дом. Орлеан. Не вечер. Полдень. Не Палатинский холм, а спальня. И смущенный Мигель.
– Марсель взяли? – нет, тогда был бы не смущенный. Ошибка. Сойдет за шутку спросонья. Для Мигеля – сойдет.
– Нет. Тут другая неприятность. Его Величество взбесился.
Взбесился… металл во рту – это не со сна, это от раздражения. Взбесился Его Величество раньше. Когда приказал своему человеку выкупить долги де Митери. Когда пытался заставить Чезаре пожаловаться на герцога Ангулемского. Такая простая интрига, они с Гаем глазам своим не поверили. Де Митери крупно проигрался в карты – они сперва решили, что за его ниточки дергал Хейлз, но Хейлз этот долг почти сразу продал… а купил его неизвестно кто, один из помощников городского прево, ну а уж от него пошла ниточка прямо до королевской тайной службы… Дальше понятно. Де Митери должен был пристать к Орсини с дурацким этим шантажом, Орсини побежал бы ко мне, я возмутился бы и потребовал расследования… и герцог Ангулемский потерял бы на этом свободу. А, может быть, и голову. Оборвалось дело, впрочем, на стадии Орсини, и на том заглохло. И это – большое счастье Его Величества. Если бы он был более настойчив в попытках сделать из нас орудие убийства, я мог бы и не удержаться.
– В чем именно это выражается?
– Он спозаранку приказал взять под арест коннетабля, его сына и вашу бывшую невесту. Ее обещает отправить в монастырь, коннетабля с сыном… то в ссылку, то в тюрьму.
«Осторожно, – напомнил Гай. – Ты дышать забыл.»
– Какие обвинения им предъявлены? В частности – старшему де ла Валле?
– Да никаких, – пожимает плечами Мигель. – Какие тут обвинения?
– Неожиданно. Но не очень удивительно.
После де Митери и вчерашнего – совсем не удивительно. Разве что странно, что ждали до утра.
Я им пообещал. Я им пообещал, этим двум беззащитным дуракам…
«Нужно было обвенчать их там же, на месте, – говорит Гай. – На что-то же у нас есть свой собственный кардинал.»
Я знаю. Нужно было. Но я не хотел скандала. Я не хотел ставить короля в сложное положение. Я хотел тихо. Всем разойтись, забыть и заняться, наконец, делом.
Я был неправ. Я запомню.
– Воды, пожалуйста. И одеваться. И пошлите кого-нибудь к Его Величеству передать, что я нижайше прошу его об аудиенции в любое удобное ему время.
– Мой герцог! – Мигель, уже потянувшись к кувшину, замирает на мгновение, потом продолжает движение.
Низко склоненная голова, взгляд исподлобья, правая рука сама собой ложится на пояс. Живая стена. Попытается остановить, разумеется.
«Это не препятствие, ты еще помнишь? Это не препятствие. Через него проходить нельзя. Только мимо. Осторожно.»
– От кого ты узнал?
– От другой фрейлины королевы Марии. – От Анны де Руссильон, понятно. – Ваша Светлость!
– Он нарушил мое слово.
– Вы не давали им… – Мигель останавливается. – Вы не имели права давать им слово. Они – подданные короля Аурелии, вы не можете распоряжаться ими.
Да, конечно, я помню. Это не препятствие. Это свои. Спасибо, Гай, я помню.
– Он, – медленно и терпеливо повторяет Чезаре, – нарушил мое слово.
Не важно, что было до того. Эту ошибку мы разберем потом, если будет кому. Солнцу здесь все-таки недостает веса. Воздух замечаешь, только когда начинается ветер. Да и на качестве вина это сказывается.
– Это уже произошло, Мигель. Теперь с этим придется что-то делать.
– Вы не имеете права вмешиваться… – руки вверх: рубашка. – Вы не можете себе позволить… – руки назад: колет. – Мой герцог…
– Камзол, пожалуйста. И все остальное, что я просил.
– Ваша Светлость…
Нужно ответить. Нужно ответить так, чтобы он понял и перестал отвлекать.
– Я все слышал. Мигель, что будет, если я сейчас поступлю по твоему совету?
– Это внутреннее дело Аурелии! Это не наше дело.
Врешь, Мигель. Врешь мне в глаза. Тебе самому очень хочется. Не поговорить со здешним королем, конечно – не поможет. Тебя не пустят. Прогуляться до того места, где их всех держат. С гвардией, которую ты сам учил. Моей гвардией, если ты еще помнишь.
А ведь ты мог бы меня не будить. Ты мог бы сказать, что не счел происшествие важным. Я бы очень рассердился, ты знаешь. Но было бы поздно. И опасность угрожала бы только тебе. Так?
Ты сам хочешь, чтобы я вмешался.
Только не понимаешь.
– Это обещание, данное здесь. Это внутреннее дело Ромы. И потом, – о да, спасибо, Гай, совершенно верно, вот что значит опыт профессионального юриста… – Его Величество только обещал разорвать соглашение, но он этого еще не сделал. Формально речь идет о моей невесте. Арестованной без моего ведома. У меня нет выбора, Мигель.
– Ваша невеста, за кого хотите – за того выдаете, – ворчливо усмехается капитан. – Так, да?
Ну, здесь больше спорить не о чем. За дверью – тем более не с кем, не о чем. К счастью. На всех терпения и подсказок может не хватить.
Украшения. Шляпа. Перчатки. Меч… нет, все равно при входе отберут, хватит и кинжала. Все это годится в дело, когда не остается ничего другого. Перстни. Цепь. Пояс. Атрибуты положения. Те же доспехи.
Солнце бледное, свет неплотный – не зачерпнешь и не обопрешься, воздух… воздуха тут, в сущности, и нет. То, что вокруг – ничто, разбавленное пустотой. Вчера и солнца, и ветра было больше, сегодня уже не осталось. Вчера было смешно, до невозможного смешно – какая глупость, Аурелия предивная страна, где еще подобное может произойти?
Смех кончился, воздух тоже.
– Мигель, останешься здесь. Здесь.
Вряд ли все зайдет слишком далеко. Вряд ли оно вообще куда-нибудь зайдет, не самоубийца же этот… «Автократ»– подсказывает Гай… да. Но мало ли. Я и сегодняшних событий не ждал. И вчерашних.
Да и Гай вчера советовал обвенчать влюбленных больше ради шутки, чем из осторожности. Так что де Корелле и Герарди лучше наружу не выходить – мало ли, какие еще нас подстерегают неожиданности.
Мигель кивает, только что военный салют не отдает. Издевается, а заодно и выражает свою позицию. Молча. При помощи выразительной пантомимы… как вчерашняя парочка. Не особенно приятная аналогия. Да пусть сам принимает решения.
– Отвечаешь головой за Герарди… – Нет, радоваться и считать, что запрешь секретаря в покоях, рано: – И за себя. Конверт – синий.
Никакого конверта, конечно, нет – это просто название. Все давно обговорено, на все случаи жизни. На практически все. Есть цепочка командования, есть люди Рамиро Лорки, которые ждут под городом. Будем надеяться, что не пригодится.
Вот теперь и шутки кончились. Дверь под ладонью. Все.
«Если он заставит ждать, это хорошо, – говорит Гай. – Твое дело, все-таки, свести эту историю к шуму. К тому, чтобы она закончилась ничем.»
Да, конечно. Это – постановка задачи. Получить желаемое и ничего при этом не обрушить. Аурелия не его страна, Людовик не его король, здешние порядки касаются его только постольку поскольку.
Король не заставил ждать. Короля было слышно за один поворот и длинный коридор. Это умеет так орать? Железо по стеклу, надтреснутый колокол, несмазанные дверные петли, проржавевший флюгер, тележное колесо – благозвучнее, потому что цельны и закончены в себе. Здесь – половина звука, половина смысла, пытающаяся занять форму целого – ложится холодной ладонью между лопаток, и не стряхнешь: липкая.
В данный момент казнями египетскими грозят начальнику караулов. Суть обвинений – нужно признать – справедлива. Звук и смысл. Все остальное – лишнее, раздувающее верную суть до пустых радужных пузырей, летящих по ветру. Воздух заполнен скрипом, словно метет метель из толченого стекла.
Это, вопящее в кабинете, удивительно похоже на своего покойного тезку. На слух, по крайней мере.
Впервые вижу, чтобы жертва подражала тюремщику.
«Это бывает, – отзывается Гай. – Чаще, чем ты думаешь. Люди очень легко присваивают все, что позволяет им не чувствовать себя беззащитными.»
Беззащитными были вчерашние двое. Впрочем, почему – были? Увы, были и остались. По крайней мере так показалось коронованному пускателю мыльных пузырей. Он ошибся. Ему плохо доложили, не все, не так. Он не понял, что сделал. И сейчас – дверь распахивается, господин обер-камергер с перекошенным лицом, в перекошенном камзоле кланяется, приглашает, провожает – должен понять. Должен.
Он нарушил мое слово.
Король, следует признать, пытается произносить какие-то положенные церемониалом слова – но сквозь них отчетливо слышно желание обрушиться всем весом и раздавить. И почему-то – страх.
Под подошвами что-то хрустит, легко, как скорлупа. Фарфор, кажется.
– Ваше Величество, вчера вы были бесконечно добры и обещали, что ваши милости не прекратятся и впредь. И я, зная, что этот источник воистину неисчерпаем, спешу злоупотребить им. – Лицо короля – одна из тех вещей, которые нужно сохранить. По возможности. – Я не ведаю, чем госпожа Лезиньян вызвала ваш гнев – но как человек, все еще связанный с нею, и как будущий ваш верный подданный, я прошу вас сжалиться над ней и всеми, кто с ней.
Пустые карие глаза сходятся на посетителе. Кажется, король забыл, что удовлетворил просьбу об аудиенции, выслушал доклад о прибытии, велел пригласить, только что приветствовал и называл по титулу. Смотрит, как арбалетчик на далекую мишень. У лучников другой взгляд – там предчувствие усилия, предельного напряжения всех мышц, нужного, чтобы отправить в полет стрелу. Там – цель и полет. У арбалетчика – цель и легкость.
– Вы имеете дерзость приходить ко мне с подобным?!
– Ваше Величество, разве это дерзость – вверить себя милости монарха?
Ну вспоминай же! Ты – правитель, а не перепуганный мальчишка, ты достаточно силен, чтобы не кричать.
Меня не будет слышно за дверью. Его будет слышно, а меня – нет. Это очень неудобно, потому что Мигель надолго от меня не отстанет.
– Вы понимаете мою милость как право требовать услуг! Одного, другого, третьего! Каждый день!
«Не отвечай», – говорит Гай.
Да, конечно. Отступить на полшага, слегка поклониться. Конечно, все требуют, таково бремя монархов.
– Вы запомните, что не можете мне указывать! Я вам объясню! Наглядно!
Пока непонятно, охлаждает ли его отсутствие ответа – или, наоборот, только распаляет. Пропустим еще один ход.
– Я всем напомню, где чье место! И вам в первую очередь!
– Ваше Величество, если я имел несчастье причинить вам хотя бы минутное неудобство, я прошу прощения.
– Вы думаете, что вам дозволено испытывать мое терпение? Что вы можете себе это позволить? Что мне нечего вам ответить? Я – правящий монарх Аурелии, ясно вам? И никому, слышите вы, никому не позволено мне дерзить! – Человек напротив делает шаг вперед, еще один, нет, не наступает, просто начинает ходить по кабинету. Хруст. И крик, крик… если опустить веки, кажется, что по полу, по мебели стелется мыльная пена, плотная, яркая, пузыри лопаются, когда на них наступают… Здесь умеют варить хорошее мыло, но зачем же им кормят правящих монархов? – Я научу вас тому, что вам до сих пор забывали преподать!..
Господи Боже мой, как они мне все надоели. Если бы этот хотя бы ярился от противостояния, нет же, от слабости. Охотник на селезней. Я, кажется, понимаю, почему герцог Ангулемский не может с ним ужиться. Очень терпеливый человек. На его месте я бы уже хлопнул дверью второй раз.
– Ваше Величество, вы, кажется, забываете, кого я здесь представляю.
– Не вздумайте, не вздумайте прятаться под отцовскую мантию, вы!.. Я не о Его Святейшестве говорю, и вы, молодой человек, это прекрасно понимаете! Это вы дерзите каждым словом и каждым жестом, а не ваш отец! Не знаю, чем он думал, когда вас посылал…
Он думал, что отправляет меня к нормальному двору, а не в дешевый сумасшедший дом.
«Орк с ним, – говорит Гай. – Это нужно гасить сейчас.»
– Ваше Величество, если вам неугодно мое поведение, извольте объясняться и сводить счеты со мной, а не с женщиной под моей защитой и не с вашими подданными, которые не могут вам ответить, потому что имели несчастье присягнуть вам.
– Вы… еще… не поняли? – встает на дыбы Его бешеное Величество. – Вы ничего, ничего не можете от меня требовать! Вы не можете указывать мне, как мне обращаться с моими, слышите, с моими подданными! Вы не можете говорить от их лица! И от женщины вы вчера отказались!
– Вы совершили ошибку, Ваше Величество, не приняв мой отказ там и тогда, на месте. Так что я могу от вас требовать подобающего обращения с моей невестой!
– Что?! Вы мне еще и врете в лицо?! Вы? Ромский… посланник?
– Вы объявили о разрыве помолвки, Ваше Величество? Нет? В таком случае госпожа Лезиньян-Корбье по-прежнему является моей невестой. И да. Я ромский посланник.
Я не с этого собирался начинать свою карьеру…
«Я тоже, – отзывается Гай. – Сулла меня не спрашивал.»
Это смешно. Интересно, что подумает Его Величество?
– Ваша бывшая невеста отправится в монастырь! Законы о прелюбодеянии никто не отменял… – король упирает руки в бедра, смотрит, словно ребенок, отнявший у младшего мелкую игрушку – птичье яйцо или глиняный шарик.
– Ваше Величество, я знаю ваши законы. Причиной рассмотрения такого дела может быть только жалоба пострадавшей стороны.
За спиной открывается и почти сразу же закрывается дверь. Это кто же так вольно ходит в королевских покоях?
– Вы… законовед! Вы просто…
Кабинет сужается до тесного туннеля. По краям – тьма. Прямо – раскаленное белое пятно с черным пульсирующим провалом в нижней трети. Сейчас он назовет меня сопляком или чем-то в этом роде, и я его убью.
«Нет!»
Да.
Извини, Гай.
Он нарушил мое слово.
Движение слева. Шорох. Не стража, странно, кстати, что стража до сих пор не вмешалась – женщина: легкие частые шаги.
Наверное, кто-то, кто не потерял разум с перепугу, позвал на помощь королеву, одну или вторую.
Брызги воды сначала взлетают вверх, и только потом проливаются дождем. Черепки подлетают ниже: самый ретивый скользит по щеке. Вода холодна и очень уместна. Дама выше королевы Маргариты на голову, а волосы у нее темнее. Анна-Мария де ла Валле, супруга коннетабля и графин… ныне покойный. Незнакомые цветы – лиловые, синие, сиреневые, розовые колокольчики – лежат на полу, прочертив собой границу между королем Аурелии и посланником Ромы.
А очень сердитая, очень гордая собой дама стоит, упершись кулаками в пояс, и при виде ее король опускает руки, пятится спиной вперед к своему креслу, падает в него.
И молчит. Молчит. Молчит.
У графини де ла Валле хватка очень хорошей наездницы. Возможно, удержит за поводья понесшую лошадь. Обычно кавалеры водят дам под руку. Здесь случай обратный. Неважно, это все неважно, эта дама послана сюда промыслом Господним, не иначе.
А за дверьми королевского кабинета – пандемониум. Человек двадцать. Господа придворные. Обер-шталмейстер, обер-камергер, гофмейстер, церемониймейстер и прочие значительные лица. Бледные, красные, синеватые, зеленоватые значительные лица – целая радуга, ни одного здорового оттенка. Среди них Мигель и Герарди. И они тут. Эти из породы зеленоватых. Сами виноваты, что явились и слушали это все – а ведь у них был приказ. Герцог Ангулемский – из породы красных.
И только госпожа графиня имеет нормальный человеческий и весьма приятный вид.
Хоть кто-то.
Мужчины – как дети. Сначала малые, потом проказливые, потом опять малые. Все поголовно. И только попробуй на время отвлечься, выпустить помочи, понадеяться, что они уж как-нибудь сами – жди беды.
Анне-Марии казалось, что Жан взялся за ум. Еще ей казалось, что она неплохо представляет, что у единственного сына на оном уме. Оказалось, ничего подобного. Но это еще вчера вечером оказалось, когда любимое чадо сообщило, что пора готовиться к свадьбе. С благословения ромейского посла. Слушая его рассказ, она то смеялась, то грозилась взяться, как встарь, за розги. Совсем от рук отбились, что он, что его Карлотта ненаглядная, что гость из Ромы. Один напрашивается на убийство, другой его на брак благословляет, еще спасибо, что не обвенчал самолично, как нам повезло, что он уже не кардинал.
Когда с утра в дом явилась несколько смущенная лейб-гвардия в составе пяти человек, Анна-Мария подумала, что, напротив, не повезло. Уже за один раз решили бы все, и довольно.
Что дражайший супруг, что любимый сын – оболтусы, молодой и великовозрастный, – королевского гнева не убоялись. Не привыкать. Хихикающие вслух арестанты отправились в свои покои под честное слово, Анна-Мария велела гвардейцев накормить завтраком и двинулась во дворец. Вразумлять Его Величество. Напугает еще нашу дорогую невесту, она-то его почти и не знает. А если невеста еще и за Жана испугается, то королевское тело никакая лейб-гвардия не охранит… и что прикажете делать тогда?
Его Величество, конечно, сам виноват, ну почему нельзя было сразу сделать, как она посоветовала – но он все-таки король. И относиться к нему следует с уважением. Карлотте, во всяком случае.
Так что следует поторопиться. Местопребывание же Его Величества во дворце будет обнаружить легко – по цвету лиц придворных и дворцовой обслуги, дрожанию стекол, битым предметам и прочим верным приметам.
Тоже мне, все не наиграется, а ведь за тридцать ему.
Искать короля, впрочем, не пришлось, в первом же коридоре не повезло еще раз: Клод. Собственной персоной – и не просто так, а к ней. Что-то странно выглядит – у него и обычно-то румянец яркий, а сейчас на щеках просто пятна, словно у крестьянской девицы, не умеющей обращаться с румянами.
– Счастлив вас видеть, мадам, вы чрезвычайно кстати.
– Почему это на вас лица нет, герцог?
– Потому что, – топорщит перья Клод, – там у короля господин посол Корво. Короля отсюда слышно.
И правда, слышно. Стекла дрожат. Королевский вопль, пауза, опять королевский вопль. Посол? Зачем?
– С чего это вдруг он? – Валуа-Ангулем тащит ее по коридору, словно шлюпку на буксире, едва не бежит. – Король-то как всегда…
– Вы знаете, что это не всерьез, ваш супруг знает, что это не всерьез, даже я знаю, что это не всерьез. А вот послу никто ничего объяснить не додумался. И он, представьте себе, помчался защищать ваше семейство от королевского гнева.
– О Господи… Король его…
– Вы неправильно оцениваете ситуацию. Если все пойдет, как шло, я рискую унаследовать трон несколько раньше, чем рассчитывал. Надеюсь, вы не будете спрашивать меня, почему я не стал вмешиваться в эту ссору?
Да уж, одно появление Клода в поле зрения Его Величества с гарантией превратит скандал в побоище – и охрана вмешается…
– Вы искали меня?
– Вас, Ее Величество Маргариту, Ее пока не совсем Величество Жанну…
– А, понятно… Но зачем?
– Видите ли, мадам, я этому… все-таки присягал и жизнь его, к величайшему моему сожалению, обязан беречь. А еще я совсем не хочу казнить его убийцу. Учитывая, – клекочет Клод, – мой собственный опыт в этой области.
Кажется, дело плохо: «Что?! Вы мне еще и врете в лицо?!» – доносится из-за дверей, которые, вот какая радость, никто не охраняет. Оба гвардейца стоят, изумленно вытаращившись на двери, каждый на свою половинку. Дураки, дятлы, полная зала дятлов, два десятка, что ж такое, все приходится делать самой, да это ж так просто…
Анна-Мария вырывает у Клода руку, проходит между гвардейцами.
– Вы… законовед! Вы просто… – таращит глаза Людовик.
Давным-давно отец, большой любитель псовой охоты, научил Анну-Марию, что лучший способ утихомирить двух сцепившихся кобелей – облить водой.
После чего одного кобеля обязательно следует увести. Ну не Его Величество же уволакивать из его собственных апартаментов?
Посла, что удивительно, за шкирку тащить не нужно. Воду с лица стряхнул, осколок вазы из волос выдернул, и идет себе, и даже что-то вроде поклона изобразить умудрился. Только лицо неподвижное совсем, мраморным было бы, да только кровь из мелкой царапины на скуле проступила, это вряд ли Его Величество, наверное, просто другим осколком задело.
К превеликому сожалению, дятлы из залы не разлетелись. Напротив, их стало больше. К двум ромейским добавились еще трое или четверо, и все при оружии, совсем сдурели, ну а своих и так была целая стая. Посему посла мы отсюда уведем – коридоров пустых сейчас во дворце много, – вежливо, под ручку, главное – не выпускать. И – в ближайшее прохладное затененное место. Наверное, все дело в жаре, которая четвертый день стоит в городе…
А мальчик-то совсем белый. Ему бы умыться сейчас, да залпом выхлебать кубок чего покрепче.
– Госпожа графиня, я вам бесконечно признателен, – говорит мальчик. Тихо и очень отчетливо. По-аурелиански. – Как я понимаю, это не первый раз?
– Нет. Это иногда бывает, – Анна-Мария не знает, кого ей больше жаль, то ли Людовика, с которым такое случается, то ли чужака, впервые наступившего на наши коронованные грабли.
Его Величеству потом делается намного приятнее жить. Стыдно, не без того, но на душе легчает. Сбросил весь груз тревог, да, куда попало и по ничтожному поводу – но, в конце концов, на то он и монарх, а мы подданные, – и счастлив. До следующего раза. Ничего дурного обычно не случается.
А этот… этот не из тех, кто поскандалил до небес – и рад.
Да и не скандалил он… кажется. Дева Мария благодатная, а Клод прав. Ведь чудом до убийства не дошло. Он же нашего Людовика не знает как следует, а дело имел с его тезкой покойным. А тот под конец жизни – да вот так и кричал, и криком дело не заканчивалось.
Король – нынешний король – к вечеру всех бы сам выпустил, перед Пьером извинился бы – вина какого-нибудь особенного подарил из своих погребов, а погреба у него знатные, и для Карлотты бы что-нибудь нашел, а тут… Мальчик же не знает. Он думал, все всерьез: и монастырь, и тюрьма… или Людовик раскричался, что, мол, всех на плаху?
Это вот он за моего болвана. После вчерашнего. Всерьез.
– Это я не знаю, как вас благодарить…
– Да никак, видимо. Как я понимаю, я испортил Его Величеству возможность отвести душу. И едва не навредил вашей семье.
– Госпо… Молодой человек! – изумленно встряхивает головой Анна-Мария. – Из всех моих детей выжил только один Жан. А после его вчерашней выходки вы имели полное право вернуть мне его голову… отдельно. Уже за одно то, что вы этого не сделали, я вам буду признательна до гроба. И ведь сегодня вы не знали, что на Его Величество иногда находит.
– Не знал, госпожа графиня. Что, в моем положении, согласитесь, совершенно непростительно.
– Вы, конечно, сын первосвященника, но все-таки не Господа.
Посол сначала улыбнулся, потом – словно что-то толкнуло его изнутри – дернул головой и рассмеялся.
– Нет, к величайшему моему счастью, нет.
– А человек не всеведущ, – назидательно говорит Анна-Мария, потом кладет мальчику руку на плечо. – Ваша свита пытается незаметно подсматривать… дадим им повод поверить в свои силы?
Выглядывают из-за угла. Поочередно. И что, по их мнению, я могу делать с их герцогом наедине в темном простенке? Целоваться?
– Я вижу, спасибо. Если позволите, дадим. Я был несколько резок с ними этим утром.
– Сегодня у всех было неудачное утро. Сначала эта гвардия явилась голодная, прямо к завтраку. Потом на меня Клод налетел… Перья дыбом, спасите-помогите, я не хочу его казнить!.. – графиня изображает герцога Ангулемского в растрепанных пе… чувствах.
– Это он обо мне? – удивился посол.
– О вас. Он же следующий в линии, пока у Его Величества детей нет. А ничего, кроме смертной казни, законы за цареубийство не предусматривают… А он сам – ну знаете же. В его случае никто даже не предлагал, не привлекать же Господа Бога как соучастника.
Кажется, спаситель потихоньку приходит в себя. По крайней мере, естественный цвет лица к нему возвращается, хоть и не сразу. Румянца у него нет вообще, это Анна-Мария еще на приеме заметила, но хоть уже скулы – не как белый мрамор на свежем изломе, и губы видны. И рассмеялся. Хорошо. На кого же он похож… вот похож донельзя, на кого-то знакомого, не очень близко, но я же видела их рядом, и тогда еще подумала, что хоть по чертам лица – ничего общего, но вот двойняшки тоже родятся не очень похожими, а все равно – одна кровь, одна плоть. Вспомнить бы. Потому что это, определенно, была особа женского пола. Молодая.
– Сегодня, я думаю, все уже закончилось. А завтра вас ждут серьезные испытания – Его Величество будет извиняться.
– Он имеет такую привычку? – приподнимает брови посол.
– Да. И вы, думаю, понимаете, что злопамятность не украшает, – чуть строже, чем раньше говорит Анна-Мария. На всякий случай.
– И бросает тень на будущее.
– Именно. А невесту я вам подыщу лично… если вы позволите, конечно.
Посол смотрит на нее очень внимательно – и даже как-то жадно.
– Я полностью доверяюсь вашему выбору.
– Вот и замечательно, вот и славно, – графиня убирает руку. – Пожалуй, нам пора возвращаться. Ваша свита в нетерпении. Они, кажется, собирались брать приступом королевский кабинет… не будем испытывать их терпение дважды.
– Я счастлив вашим обществом и с удовольствием повинуюсь вашим желаниям.
И у Анны-Марии возникает странное ощущение, что молодой человек говорит чистую правду. И только правду.
«Не знаю, – думает она, – что представляет из себя его отец… но вот мать у него совершенно точно разумная и мудрая женщина!»
Джанпаоло Бальони ушел не сразу. Он как примчался в малую королевскую приемную с приятелями и при оружии, так потом при де Корелле с Герарди и задержался. А примчался, между прочим, потому, что испугался за посольство. Ему уже успели здешние его дружки объяснить про королевские странности, он представил себе, что будет, если Его Величество что-то такое эдакое ляпнет ничего не подозревающему Корво – собственно, в этом смысле между Корво, Орсини, Колонна, самими Бальони и вообще любым семейством из числа друзей, союзников или кровников разницы нет никакой: сначала убьют, потом вспомнят, кого – и кинулся поднимать всех, кого мог найти.
Ну а потом, когда все улеглось, а Его Светлость отправился досыпать, Мигель молодого перуджийца еще и допросил, вытащив из него все рассказы его приятелей почти дословно. Ну ведь было же велено – докладывать о любой мелочи, обо всех слухах и сплетнях… но нет, пока гром не грянет, не поймут.
Вчера было веселее. Вчера тоже возник вопрос «почему мы ничего не знали о нежной страсти этой парочки?» – и оказалось, что Герарди слышал, что девица Лезиньян ранее была помолвлена, Мигель был осведомлен, что Жан страдает на весь город о своих чувствах, но вот сложить два и два, предположить, что страдания вполне взаимны, а все взбрыки Карлотты ровно этими страданиями и вызваны, никто не додумался. А с Чезаре знаниями не поделились, как чем-то общеизвестным и незначительным. И все-таки было смешно – и каявшимся доверенным лицам, и герцогу, шутившему, что в Орлеане доставляют прямо в покои актеров с отличными комедиями… Сегодня смешно не было.
Выгнать ретивого помощника оказалось не так-то просто, ему и нудная нотация в два голоса – «должны были рассказать раньше, и кто вам позволил влетать в королевскую приемную с оружием и соратниками…» настроения не испортила. Еще удивительнее, что первым, откликнувшимся на его призыв, оказался Санта Кроче. Этот, правда, ретировался как только понял, что дело пахнет очередной выволочкой. Вражда враждой, а в некоторых случаях даже несвятая троица вспоминала о том, что на чужой территории нужно стоять друг за друга. Почаще бы…
Но все же ушел. А Его Светлость спит, и сейчас его крепостной артиллерией не разбудишь. Даже прямым попаданием. Убить – убьет, а проснуться он не проснется. Утром, своим утром, он будет свеж и благорасположен, и все выслушает, и примет к сведению… только в следующий раз выйдет то же самое. Как-нибудь по-другому, ошибок Чезаре не повторяет, но то же самое.
– Если бы Его Величество был чуть больше похож на своего покойного тезку… – задумчиво говорит Герарди.
Мигелю не нравится его тон – как бы осуждающий, с легкими нотками испуга, но в основе лежит не страх, не возмущение, а кое-что другое. Мигелю не нравится выражение лица Агапито: тоже слишком мало нужной, необходимой сейчас суровости, это только флер, а под ним… восхищение? Уважение? Лучше бы он по столу стучал и грозился уйти в отставку не сходя с места, и бранился. А вот вполне понятная двойственность… этого нам не надо. Это у нас уже есть. Мигель и сам такой.
– Будь он больше похож на своего покойного тезку… Если бы нам очень повезло, то новый король Аурелии устроил бы нам всем побег. О целях посольства пришлось бы забыть. Это если бы было кому бежать. Дойди дело до оружия, стража зевать бы не стала. И во флигеле мы бы не удержались. Я потому и пошел с вами в приемную, что мы ничего не теряли.
– И все это из-за какой-то… ерунды!
– Из-за сказанного слова, – пожимает плечами капитан.
– Данного вопреки законам и правилам, – Герарди встает, прохаживается по комнате, заложив руки за спину. – Мы здесь гости, дон Мигель. Гости, а не хозяева. У нас есть свое дело. А подданные короля Аурелии – это его подданные. Я не вполне уверен, что господин герцог это понимает.
– Теперь запомнит. И, при случае, будет хотя бы знать, на что идет.
– При случае? – секретарь посольства останавливается, зябко ежится. – Это, что, не… это случается? И как часто?
– По обстоятельствам. Раз в год или реже.
Хуже было только однажды.
– Понимаете, дон Мигель, я испугался не за себя. И даже не за нашу миссию. И не гнева Его Святейшества… – Поданный служанкой кофе давно остыл, во дворце его вообще варить не умеют, получается жидкая гадость на медовом сиропе, но секретарь все-таки пытается пить. Чашка прыгает в руках.
– Я вас прекрасно понимаю.
– До сего момента мне казалось, что господин герцог… Но, видимо, ничье терпение нельзя испытывать бесконечно. Вся эта волокита с войной, королевская провокация, но… – Но Герарди все-таки хочется, чтобы все было как-то иначе.
Чтобы не было стояния под дверью королевского кабинета, когда лишь по воплям Его Величества понимаешь, что разговор еще продолжается. Когда тебя от кабинета отделяют только два слегка растерянных гвардейца, которых даже убивать не нужно – попросту раскидать, или раздвинуть плечами, как это сделала графиня де ла Валле. Чтобы не было за спиной трех юнцов, один из которых тихим шепотом объясняет, что напрасно, не надо было, король пошумит и всех простит, нельзя, зачем, ну зачем он… а остальные приплясывают на цыпочках, и если следующая пауза слишком затянется, неясно будет, что делать: их держать за воротники или – с ними плечом к плечу…
Хочется, чтобы было иначе… как будто ему одному.
А что делать? А что тут делать, если никогда не знаешь, где граница, за которой твой воспитанник, а теперь командир, спокойно – и не в приступе гнева или ярости, а по трезвому и здравому расчету – в очередной раз решит, что дело стоит или не стоит того…
