Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 55 (всего у книги 72 страниц)
– Почему не ушли?
– Это ж наши корабли, марсельские, господин генерал. Прикажете – уйдут, конечно.
– Мммм… спасибо, вы мне очень помогли. Подождите меня, пожалуйста… можно не тут, я понимаю.
Купец кланяется так, что полами кафтана метет край ямы. Дени очень хочется скинуть его вниз – одного пинка хватит. Скинуть – и не выпускать, пока там, в яме, и не сдохнет. Но генерал рассердится.
Других причин не делать этого – нет.
Де Рубо смотрит на море, на мелкие рыбачьи суда, на корсиканцами еще – при последнем налете – покалеченные торговые корабли… Сейчас он и правда похож на овцу. Грустную серую овцу под дождем. Хотя сегодня ясно, море отражает небо и словно светится изнутри. Победа. Нормальная кампания. Все хорошо.
– Дени… прикажите собрать какую-нибудь… похоронную команду, – вздыхает генерал. – А потом найдите мне людей. Побольше. И кого-то, кто разбирается в здешней гавани и течениях.
– Вы, – поперхнувшись теплой водой из фляги, переспрашивает капитан, – хотите похоронить убитых в море?
Учитывая жару и число трупов, и осаду, и будущий штурм – мысль неплохая. Но… не по-христиански это. Язычество какое-то.
– Нет, что вы, Дени, – машет руками де Рубо, – Убитых – только на кладбище. Что бы они при жизни ни натворили, если натворили, не наше дело с них спрашивать.
– Да, мой генерал, – наконец-то понимает де Вожуа. – С радостью, мой генерал!
– Будьте любезны, Дени… и проследите, пожалуйста, чтобы люди не проявляли… недолжного энтузиазма.
– Непременно. – Недолжного и не будет. Да и вообще… золотари, преисполненные энтузиазма – это нечто лишнее, а им предстоит вычерпать отборное дерьмо. Тех, кто придумал, участвовал, бил, топтал. Тех, кто стоял вокруг, вместо того, чтобы стоять на стенах своего города. Зевак, мародеров, убийц. Их и искать не понадобится. Сами придут. Получать… как бы так сформулировать – награду и благодарность. Сейчас созовем всех на площадь перед магистратом… и наградим.
– Тут из гавани ведет сильное течение. Я, к сожалению, не знаю, где именно. Просто вывести на него… а там пусть с ними Господь разбирается. В конце концов, – и в голосе де Рубо впервые прорезается даже не злоба, нет, бешенство, океан бешенства, все, что копилось с самого начала этой кампании, все, что шло под спуд… – это Его творения, а не мои.
– До рейда близко, – скрипит зубами Дени. – Но… если такова будет воля Господа.
Он не договаривает. Разворачивается, уходит собирать людей. Как хорошо, что де Рубо не стал терпеть эту последнюю марсельскую гнусность. Твари, твари – не когда казнили пленных, не когда убили Арнальда, не когда вырезали ночью его семью. Вчера. Не потому что так справедливо – чтобы подольститься. К нам или к маршалу, чья ни возьми. А ведь некоторые рожи из магистрата в яме не оказались, хоть и были еще недавно ах какими сторонниками епископа. Его большинством в магистрате. Потом рыскали по улицам, искали несогласных. И – стоят. А те лежат, и воронье орет.
Ну, творения Господни, молитесь лучше. Если Он вас согласен слушать. Но я бы на вашем месте на это не рассчитывал.
Это был не мистраль, извечный бич долины Роны и Лионского залива – те приходят с северо-запада. Не обычный шторм начала осени. Не смерч, не буря, не шквальный ветер. Для того, что рухнуло на Марсель, не было названия.
Небо над Гиерским рейдом начало чернеть на глазах. Дени не слишком удивился: с весны он успел привыкнуть к тому, что погода здесь меняется за считанные минуты. Штиль, шторм, штиль… и так целый год подряд, а весной и осенью особо часто. Да и неприятностями это грозило только флоту, который собирался на рейде, словно губка набухала. Капитан только обрадовался – ну что, дорогие гости, откладывается ваш десант. Потом вспомнил о выведенных на течение корытах с горожанами, и зло усмехнулся. Ответ Господа оказался очень скорым.
А над горизонтом раскидывала широкие крылья хищная птица…
Стоявший рядом с де Вожуа на крепостной стене марселец, освобожденный из городской тюрьмы вильгельмианин, вытаращился на небо так, словно не крылатую черную тень там увидел, а лик Господа. И убоялся. До дрожи в коленях – это после тюрьмы-то, после всего?..
– В чем дело? – тряхнул его за плечо капитан.
Черная стена уже отсекла аурелианские корабли и надвигалась на город. Марселец дрожащей рукой тыкал в сторону моря.
– Шторм, – кивнул Дени. – Укрываться надо…
– Эт-то не шторм! Это конец света! – До ареста вильгельмианин был капитаном торгового корабля, и желание пошутить, что есть в застенках свои преимущества: от шквалов отвыкаешь, у Дени пропало начисто.
Дени как-то не предполагал, что ему будет за что благодарить город Марсель. Теперь было. За добротные каменные постройки. За известные всем сигналы тревоги. За то, что, когда речь шла о стихии, местные жители забывали обо всем прочем. Они успели. Успели убрать с улиц всех своих. Горожан – было не нужно. Горожане убирались сами, очень громко и очень настойчиво предупреждая всех вокруг. Когда ударил ветер, Дени через крышу, перекрытия, через толстые стены почувствовал, что моряк прав. Это не было похоже на шквал. Это было похоже именно на конец света.
О мистралях, вырывающих с корнем вековые дубы, де Вожуа знал. О порыве ветра, с нескольких ударов разваливающем на совесть построенную пожарную каланчу – здешними мастерами построенную, стоявшую лет двадцать пять подряд вопреки любым вывертам стихии, – нет, не доводилось. И никому не доводилось, судя по воплям, в которых изумления было даже больше, чем страха или досады. О воде, не льющейся с неба, а катящейся по улицам высоченной волной, здесь тоже не слышали. Не так был построен город, чтобы его могло затопить за пять минут до самой северной стены…
Дикий рев воды и ветра, летящие бревна и плывущие камни: булыжники, вывороченные из мостовых и стен не успевали уйти на дно, их несло потоком. Сорванные крыши и ставни, летящий не книзу, а вдоль земли кирпич. Все это Дени успел увидеть за мгновение, когда оглядывался на пороге дома – не понимал, что за дом, как он сюда попал, почему его тянут вниз, где остальные; потом уже оказалось, что в сутолоке он не потерял генерала, что половина штаба тоже здесь, что невесть зачем они в подвале – но вокруг сухо и вода не проступает снизу, не стремится всех утопить.
Дени стоял у стены и слушал злобный рев ветра, воды, всего – а еще, краем уха, как генерал осведомляется, что это такое и сколько оно может продлиться. Отвечали ему не очень членораздельно, но довольно быстро сошлись на том, что на второй вопрос ответа нет, потому как неизвестен ответ на первый. Не случалось такого в Марселе ни при дедах, ни при прадедах, ни, кажется, вообще… вот, на Сицилии и вокруг – там бывало. Если вулкан какой рванет или из-под воды остров лезет, то и волна может ниоткуда свалиться. Такая, да еще и не такая. И с плохой погодой, это уж как водится. Тогда оно ненадолго, к утру стихнет. Если это оно. А может быть и не оно… потому что воды такой никто не помнит, а вот темноту с ветром помнят. Некогда было забыть. Совсем недавно город такой накрывало. Ну вот тогда, когда… сами, господин генерал, понимаете.
Генерал понимал. Съежился у стены на одном из ларей, которыми был заставлен просторный сухой подвал с недавно побеленными стенами. Сидел, втянув шею в плечи, жевал губами, вопросов больше не задавал – а к нему и не обращались. Пространство поделили тесные группы – местные, арелатцы, хозяева, офицеры, случайные посторонние. Чадили, коптя еще светлые стены, плошки с жиром. Пол под ногами – не земляной, кирпичный – ходил ходуном.
Дени тоже понимал. Уже понимал. После того, как сказали о том, когда было похожее. Понимал, что он наделал, и кто виноват, и кто – причина бури; не утешало, что невольно вышла такая диверсия против флота Аурелии, какую ни один королевский лазутчик, ни один пират не устроит. То, что он сделал, то, что он несколько часов назад, в здравом уме и твердой памяти сделал и приказал сделать, было ничуть не лучше содеянного марсельцами. Хуже. Много хуже. Потому что с напуганных до безумия, нагрешивших по уши и боящихся возмездия дураков какой спрос? Всяко меньше, чем с офицера армии Арелата.
Туда, на площадь, сбежались не только те, кто убивал. Другие тоже, и их было, может, и втрое больше. Примазались, подумал тогда де Вожуа. Примазались – что ж, думать надо, к чему примазываться. Детей, которых натащили с собой жаждущие награды, правда, отобрали. Но остальных – всех, кто пришел. И магистрат, конечно, в полном составе.
Видимо, господа из магистрата тоже не вызвали у стихии – и не только у стихии, симпатий. Потому что городу придется несколько месяцев заращивать раны, наверное, погибнет несколько десятков человек, укрывшихся в неподходящих местах, а может и больше… Людям за стенами тоже будет невесело. Плоты, наверное, приказали долго жить со всей своей часовой готовностью. О вражеских кораблях на рейде думать неприятно – но там многие могли уцелеть, если вовремя сообразили, что остров из укрытия превращается в ловушку, а в море шансов больше. А вот у лоханей на течении шансов нет. Никаких. Кроме чуда. Но почему-то Дени знал, что чуда не будет. Был уверен. Точно так же, как был уверен, что сам поступил против справедливости. Почему-то это было важно. Вообще-то, во взятых с боя городах делались вещи и похуже, и много похуже. Особенно, если до того накапливался счет. Особенно, если счет был таким. Наверное, дело было в том, что они спросили с горожан не за убитых арелатцев, а за убитых своих. И спросили точно так же, не разбирая. Радостно. В полной уверенности, что правы. И если де Рубо просто сорвался – теперь-то это было ясно, а что не кричал, так он же никогда не кричит – несколько месяцев держал все, отводил всех от края, раз за разом, а вот на этой последней мелочи не выдержал… то сам Дени о себе такого сказать не мог. Был зол, очень зол, но головы не терял. А сделал. Потому что хотел. Должен был вмешаться, удержать… должен был подумать.
Дени стукнул ладонью по стене – и понял, что уже битых пять минут смотрит на ларь, где сидел де Рубо. А самого генерала там нет.
Капитан на всякий случай оглядел подвал – но он уже знал, что де Рубо не увидит. Потом бросился вверх по лестнице, до первого часового. Бледный парень сидел на ступеньках, перегородив проход аркебузой. Вид у него был такой же, как и у всех остальных – пришибленный, до смерти перепуганный и полуживой.
– Господин генерал поднимался наверх? – спросил де Вожуа.
– Да, господин капитан.
– Какого ж ради вы его пропустили?!
Солдат хлопает мутными глазами. Кой дурак его сюда посадил, он же увидит аурелианского маршала – пропустит с поклоном… а люди привыкли, что господин генерал ходит, где считает нужным, и им даже в голову не придет соотнести происходящее снаружи и выбранное де Рубо направление…
Дени сплюнул, бросился через три ступеньки наверх, едва не свалился – сверху подтекало, долетел до двери, попытался ее открыть. Нужно было толкать наружу. Где-то, краем ума, он понимал, что вода может стоять высоко, что он рискует залить все подземелье – плевать… нужно найти генерала. Нужно.
Дверь все же подалась. Нет, вода со стороны гавани уже не шла. Она летела параллельно земле и даже вверх, вперемешку с мусором и невесть чем, неразличимым в темноте. Рев. Стук. Сбивающий с ног ветер. Капитан сделал шаг вперед – и судорожно вцепился в ручку двери. Этим ветром его приподняло над землей. Отпусти железную скобу – и улетишь…
Дени попробовал сделать несколько шагов вдоль по стене – и следующий порыв ветра вмял его в эту стену. Нужно вернуться внутрь, взять по меньшей мере троих, найти толстую веревку, а лучше – канат, и попробовать. Но куда идти, где искать? Черт побери, черт же побери, этого не может быть, это же самоубийство… Да у нас война, в конце концов, и хотя высадки уж точно можно не ждать, все равно без генерала придется плохо, и он это знает. И не тот он человек. Да что ж это такое, Господи?
Человек идет по улице. Льет дождь, дует ветер. Сильный дождь, сильный ветер. Но идти можно. Вода его почему-то не касается, только брызги из луж под ногами оказываются на мундире, но добротное черное сукно их легко впитывает. Хороший мундир, и цвет хороший, но не всем к лицу.
Улицы города совершенно пусты. Ни одной живой души, кроме арелатского офицера, нет. Даже странно. Жителям этого города к дождю и ветру не привыкать, а вот, гляди-ка, попрятались. Наверное, потому, что в шаге от идущего пролетает огромный лист кровельного железа. Очень дорогая была крыша, впрочем, и город не бедный. Следом за листом – ставень, за ним – что-то и вовсе неподъемное, кажется, часть корабельной обшивки. Все это летит, а человек идет себе – запрокинул голову, смотрит в небо, говорит что-то. Небу? Сумасшедшей воде, вычищающей город, ставший огромным нарывом? Или Господу?
Генерал де Рубо, отличный полководец, разумный и ответственный командир – что ж тебя вынесло сейчас туда, где действует стихия, очень злая на всех, включая и тебя?
Чувство вины? Да, в другом случае могло бы и оно. С хорошими людьми, впервые в жизни переступившими через свои границы, да еще вот так – на волне ярости, с полной уверенностью в правоте, и такое бывает. Потом и в петлю лезут, и топятся, а уж подставиться под явный гнев высших сил – так хлебом не корми. Но ты же не из таких. Ты со своей совестью потом бы разбираться стал, когда война кончится и от тебя никто зависеть не будет. И не этим способом, потому что в инструкции запрещено. Явным и внятным образом запрещено… и по разумным причинам. Так что же ты здесь делаешь? Очередную идею проверяешь?
Терпение Господа ты испытываешь, мой бывший, и недолго бывший таковым командующий. Нарушаешь законы природы. И совершенно об этом не думаешь. Шлепаешь себе по лужам, как всегда не глядя под ноги, спотыкаясь на ровном месте. Это ж как вот надо задуматься, чтобы идти себе посреди происходящего, о чем-то с кем-то разговаривать – и не замечать, что вокруг творится? И что тебя давным-давно уже должно расшибить обо все еще уцелевшие стены, которых тут довольно много?
Прислушаться, что ли? Или не стоит, не подобает – не ко мне все-таки обращаются. Мое дело в одном: чтобы с тобой сегодня ночью ничего не случилось. Из-за ветра, камня или воды. Остальное не в моей власти.
Человек в черном мундире не слышит. Сворачивает в переулок, потом в следующий. Идет, все так же – шевеля губами, жестикулируя, бездумно обходя препятствия. В какой-то момент вдруг останавливается, подходит к дому, не глядя, нащупывает ручку двери. Правильно. Город, который собираешься брать штурмом, нужно знать наизусть. Весь. Чтобы находить дорогу хоть ночью, хоть в бурю, хоть после Страшного Суда. Не так ли?
Генерал открывает дверь, потом оборачивается в бешеную темноту, говорит «Спасибо» – и исчезает в доме.
Невозможный человек.
Дени смотрел на лестницу – час подряд смотрел на лестницу, хотя и знал, что никакого смысла в этом нет. Никто не придет. Потом, утром, спустится кто-нибудь, скажет, что буря утихла. Нужно будет найти… тело, конечно. Это он, бесталанный капитан и дурной советник, должен был выйти на эту улицу. Сказать: «Возьми меня, меня, а не его!», отпустить ручку – и будь, что будет. Не понял, не заметил, не почувствовал – вцепился в возможность, ослепил и оглушил себя. А ушел наверх генерал. Дени опять не заметил и не успел…
Когда по лестнице вниз спустился невысокий слегка неуклюжий человек, в подвале хором ахнули. И даже взвизгнули, хотя ни одной женщины тут не наблюдалось. Дени молчал. Дени смотрел на человека в почти сухом мундире – штаны до колен мокрые, а выше все сухое, и волосы разве что на концах промокли. Слегка. Не знал, что тут можно сказать. И как. И можно ли теперь вообще когда-нибудь о чем-нибудь говорить, открывать рот, произносить какие-то слова, издавать звуки…
Потом в середине подвала кто-то истошно завопил: «Чудо!».
– Не кричите, пожалуйста… – поморщился генерал. – Я просто был наверху. Вы были правы, господин Моррель, это, видимо, какое-то подводное бедствие. Просвет уже видно, оно почти наверняка стихнет к утру. У нас будет время привести все в порядок, противнику пришлось много хуже нашего. Господа, на вашем месте я бы воспользовался случаем и поспал.
Капитан ловит воздух ртом, как перехваченная поперек живота лягушка. Он вышел на эту улицу через пять минут и видел, что там творится. И… просвет там или не просвет, а как ревет ветер, до сих пор отлично слышно, и как вода лупит по стенам. Из подвала слышно, через перекрытия. Де Вожуа отлично знал, что высунь он нос на улицу, в лучшем случае промокнет до нитки.
Господин генерал лгал, но спорить с ним не хотелось. Не по соображениям субординации, хотя капитану спорить с генералом при посторонних, из которых половина штатских, крайне неприлично. Просто дар речи к Дени так и не вернулся.
Де Рубо прошел через подвал, уворачиваясь от желающих наощупь проверить, не призрак ли перед ними, сел на ларь рядом с капитаном.
– Здесь места вроде бы на двоих хватит.
Дени судорожно сглотнул, кивнул. Рядом с ним, локоть к локтю, сидел живой человек, теплый, в слегка влажном мундире. Знакомый. Вернувшийся снаружи.
Генерал молчал. Наверное, последовал собственному совету и уснул. Понемногу, общее возбуждение схлынуло, окружающие занялись своими делами, часть и впрямь принялась устраиваться на ночлег. А вот Дени заснуть не мог. Да и не пытался даже.
– Извините, Дени. – тихо сказали справа. – Это было… безответственно с моей стороны. Но нам тут еще воевать, и я должен был знать точно.
Глава двенадцатая,
в которой и короли, и драматурги, и генералы, и философы, и даже лошади заняты исключительно войной
1.
Его Величество Филипп не понимал вильгельмиан. Они составляли почти половину населения его страны, его обязанностью было уважать их убеждения и, по мере возможности, учитывать их нужды, как и нужды всех его подданных, но сама доктрина и ее последователи вызывали болезненное недоумение. Как могут люди по доброй воле так есть, так одеваться, принимать всерьез вот эти слова? Вот эту испуганную бессвязицу? И если бы просто люди – мало ли, в конце концов, какое суеверие может захватить умы? Но известные ему люди, разумные, трезвые красивые… Вероятно, есть что-то, чего он не видит, как есть вещи, которых не видят другие – и которые, тем не менее, очевидны Его Величеству.
Стоявший перед ним вильгельмианин, его собственный министр финансов, кстати, неплохой, но ему не так уж тяжело будет найти замену, был мертв. Его Величество знал это совершенно точно, а вот самому министру, в силу неведомых причин, это не было известно. Ему бы упасть на ковер и заняться своим прямым делом – распадом, а он продолжает говорить, громко и настойчиво.
В молодости король Арелата пытался, как советовали воспитатели, вести дневник – но быстро бросил. Слова мало значат; нужно быть поэтом и художником сразу, чтобы достойным образом запечатлевать события на бумаге или холсте, при помощи кисти или пера. Если не умеешь, события лучше оставлять в памяти, а не выхолащивать неумелым воспроизведением. И то – в какой поэме, какими красками отобразишь ситуацию: дворяне-вильгельмиане являются к королю-католику жаловаться на генерала-единоверца за сношения со Священным Трибуналом… и обвинять единоверца в измене Арелату на основании письма, написанного генералу главой Священного Трибунала Орлеана.
Его Величество Филипп внимательно смотрит на письмо. Наверняка было умело вскрыто и не менее умело запечатано вновь. Впрочем, может быть, и не было. Прочитай министр и его присные послание Его Преосвященства, они бы явились сюда с другими лицами. Если бы сумели понять. Ползли бы на коленях, разбивая лбы об ступеньки – не потому, что короля удовлетворило бы это зрелище, а потому, что иначе едва ли возможно.
Но для них уже само письмо – неопровержимая улика. Словно оно зачумлено. Письмо от католического епископа, доминиканца, пса Господня. Уже одно намерение епископа написать хотя бы пожелание доброго здравия генералу де Рубо есть свидетельство падения генерала де Рубо в пучину измены. Верному генералу и доброму вильгельмианину доминиканцы не пишут.
А если пишут, значит он – предатель. Как они всегда думали, как они всегда и считали. И вся его неготовность подобающим образом обращаться со врагами веры, вся его нерешительность в том, что касалось войны, все его манеры… да что там, шута горохового, просто были маской, скрывавшей обыкновенного подлого негодяя. И маска была плохая и негодная. Дырявая. Они-то с самого начала подозревали правду. Они и племянника королевы, последнюю жертву этого Иуды, пытались предупредить. Но де Рэ, хотя он, конечно, и герой, и защитник веры, и… был всегда несколько своеволен и упрям – и не стал слушать. И хотя трудно назвать потерей обретение мученического венца, но те, кто предает верных на смерть, должны быть побиты камнями… Тем более, что так и следует поступать с вероотступниками.
Министр финансов уже мертв. Тихо скончался в своей постели, что в его годы, да еще и после того, как министр испытал на себе тяжесть королевского гнева, совершенно неудивительно. А двое придворных, занимающих мелкие должности, верные члены партии короля, живы – и если не вмешается Господь, будут жить долго. Поскольку версия, излагаемая министром финансов, должна быть пресечена на корню. Особенно та ее часть, что касается последней жертвы «этого Иуды». Партия короля услышит мнение короля о подобном рвении.
Мнение короля о том, сколь негармонично звучит сейчас один из самых ярых вильгельмиан, еще весной отзывавшийся о де Рэ – со всеми романами, дуэлями и выходками покойного, – в таких выражениях, что партия Ее Величества затеяла против оскорбителя своего любимца неплохую интригу, останется при короле. Это годится для придворной склоки, а не для поэмы, сочиненной Его Величеством Филиппом. Да и незачем лишний раз поминать вслух похождения де Рэ: он – герой отечества, погубленный коварным врагом и принявший мученическую кончину. Врагом, а не генералом де Рубо.
На теплом светлом деревянном полу нет теней. Покойники не отбрасывают тени, но двое из стоящих перед Филиппом живы. Просто близится полдень.
– Велели ли мы вам перехватывать переписку господина генерала де Рубо? – спрашивает король.
– Нет, Ваше Величество, но, учитывая источник – разве могли мы поступить иначе?
– Велели ли мы вам следить за перепиской господина генерала де Рубо? – на полтона громче спрашивает король.
– Нет, Ваше Величество, – в голосе министра слышно некоторое беспокойство. Он уверен в своей правоте, но опасается, что его обвинят в нарушении королевской прерогативы, – но долг верного подданного предотвращать замыслы врагов государства.
Здесь, пожалуй, не поэма нужна – музыкальная композиция. Реквием.
Обозначим первую тему, зададим нужную тональность.
– Считаете ли вы, – продолжает король Арелата, – что мы столь неразумны и недальновидны, что не способны читать в душах наших подданных?
– Ваше Величество… – бедняга уверился в том, что его подозревают в непочтительности, – предатель нашелся даже среди апостолов.
– Следовательно, вы полагаете, что разоблачили предателя?
– Ваше Величество, если бы письмо было отправлено открыто или неловко, можно было бы подумать, что враги государства хотят опорочить Вашего слугу. Но оно было послано тайно и оказалось в руках верных лишь случаем.
– Что это был за случай? – Зададим вторую тему; нужное настроение уже выбрано – король гневается.
А сейчас министр финансов, излагающий детали, даст для гнева поводы, которые могут зазвучать при дворе.
– Человек, который вез письмо, заболел дорогой. Но дело свое считал безотлагательным – и попросил содержателя гостиницы, а тот был родом из Арля, переправить письмо кому-то из офицеров генерала, он назвал нескольких. Хозяин так бы и сделал, вот только его жена, добрая женщина, но очень ревнивая, увидев пакет без надписи, решила, что это как-то связано с ее мужем. Она вскрыла верхний конверт, он был просто зашнурован – и увидела, что второй, бумажный, запечатан. И Господь вразумил ее посмотреть его на просвет… а как выглядит знак этого собачьего ордена, в Арле знают все.
– Почему же письмо оказалось именно у вас? – И разовьем эту вторую тему.
– Эти добрые люди, не зная, что делать, обратились за советом к человеку, который помог им устроиться на новом месте, – а беженцами занималось казначейство.
– Что ж, – говорит король. – Этой частью объяснения мы удовлетворены. Вы не дерзнули вмешиваться в дела, которые выше вашего разумения. – Министр мертв, но его свита слушает очень внимательно. – Вы попросту совершили глупейшую ошибку. Вам не следовало выкрадывать письмо, предназначенное нашему доверенному лицу. Вам следовало, коли у вас есть достаточно умелые люди, вскрыть его, сделать копию и передать его нам. Оригинал же как можно скорее доставить адресату. Ежели же у вас нет таких людей, вам не стоило и копировать письмо, а надлежало вернуть его господину генералу, сообщив нам о том, что таковое письмо было. – Король говорит медленно и внятно. – И все это лишь в том случае, если письмо попало к вам по нелепой оказии. Переписка же, которую ведет господин генерал де Рубо, не касается вас, господин министр финансов, и касаться не может, поскольку вам в силу вашей невинности неведомо, как надлежит поступать с тайной перепиской.
– Но Ваше Величество, – голос дрожит, руки еще нет, – как мог я направить генералу письмо от главы аурелианского Трибунала… ведь, получи он его, от этого могли произойти неисчислимые беды.
– Господин министр финансов, кто дурно служит кесарю, тот дурно служит Богу, – король плавно поднимается. – Вы возомнили, что будучи набожным человеком и достойным министром, вправе судить о том, какие письма должно или не должно получать нашему генералу?! – Его Величество Филипп почти не повышает голос. Люди, привыкшие к шепоту, обычную речь сочтут криком. Двор хорошо выдрессирован. Достаточно четверти тона. И мы возвращаемся к первой теме, и сейчас она получит достойное завершение.
– Ваше Величество… – Понял, что стал объектом гнева. Раздавлен. Не понимает, в чем виноват. Полной правды не узнает, потому что правда слишком опасна. Для короля, для де Рубо. Для Арелата. – Неужели вы…
– Мы запрещаем вам, а равно и всем нашим подданным, кроме тех, кто получит приказ от нас лично, намеренно следить или невольно вмешиваться в любые дела господина генерала де Рубо, – четко проговаривает приказ король. Всех, кого нужно, он назначит сам – и безграмотных ретивых дураков среди них не будет. Финал первой части. – Мы сообщаем вам, что наше неудовольствие от ваших действий достигло предела. Мы желаем, чтобы вы покинули двор и должность и удалились в свое поместье до тех пор, пока наш гнев не остынет. Не помни мы о годах вашей верной службы, мы сочли бы, что вы намеренно оскорбили нас, заподозрив в глупости и слепоте.
И теперь несчастный дурак и его союзники и сторонники будут считать, что король обошелся с ним милостиво. И будут правы. Он милостив. Настоящая цена этому делу – не тихая смерть в собственной постели, почти безболезненная и уж точно не позорная. Но будет так. А вот те, кто после этого посмеет хоть слово сказать об измене, умрут открыто. Финал второй части – и последние звуки реквиема…
– Простите, Ваше Величество, я и в мыслях не держал… – это уже можно не слушать. Лепечущий оправдания труп неинтересен. Мелодия затихла. Но второй раз перечитать письмо нужно в одиночестве, а для этого придется дослушать, протянуть руку для поцелуя, дождаться, пока трое отползут спиной вперед.
Хотя главное в этом письме Его Величество уже знает – его нет смысла отправлять на юг. Уже поздно. Было почти поздно, когда курьер заболел. Было поздно, когда эти подозрительные, мстительные, бессмысленные патриоты решили, что у них наконец-то есть оружие против ненавистного выскочки, которого любят и слушают больше чем всех их взятых вместе. Сейчас просто нет смысла. Время ушло.
Король становится спиной к окну, так, чтобы свет падал на лист тонкой бумаги. Все знаки, удостоверяющие, что письмо – не подделка, он уже увидел. Теперь на лист падают лапчатые тени: окно летнего дворца увито плющом и виноградом. Его Величество здесь проездом, послезавтра он отбудет на север во главе армии. Недолгая передышка между двумя дорогами – на юг и на север – принесла, среди прочего, и такие вот плоды. Насчет бывшего министра финансов он распорядится нынче же вечером.
Доминиканцы при желании умеют писать лаконично и внятно. У Орлеанского епископа такое желание наличествовало. Если бы все его братья обладали тем же пристрастием к четкости, прямоте и прямодушию, Его Преосвященству не пришлось бы писать из Орлеана и тайно, он мог бы обратиться к королю лично…
«… никто из нас не может сказать, почему катастрофа до сих пор не произошла. Один из моих братьев предположил, что – в силу непреднамеренного характера обряда – действенное проклятие могли произнести только те, кто оказался прямой жертвой преступного богохульства. И что ни один из 25 замученных по каким-то причинам не сделал этого. На это же указывает и произошедшее чудо. Если это так, значит угроза не миновала – и любое неправомерное действие может сделать с городом буквально что угодно. В том числе, и обрушить его в преисподнюю в буквальном смысле слова.»
При штурме города, особенно если идея завоевания густо перемешана с идеей отмщения, неправомерные действия случаются на каждом углу. Король смотрит на жесткие виноградные лозы, обвивающие оконную решетку. Даже если командующий и все офицеры предупреждены, все равно случаются. Но если они не предупреждены, если генералу и прямо, и намеком велели напугать – может быть, Марсель ровно сейчас и отправляется в преисподнюю. Отправился вчера, отправится завтра. С войсками, командирами, обозами, артиллерией, лошадьми, припасами. Письмо не успеет. Остается только ждать вестей с юга. Плющ покраснел и покрылся белесыми прожилками. Ночами уже холодает. Что происходит с испорченной землей? Она исчезает, проваливается в морские воды, сгорает в огне?..
«… неправильно судят о том, что произошло в Содоме и Гоморре. Господь наш, милостивый к людям, был далек от того, чтобы обрушить на города свой гнев. Он всего лишь не смог более защищать тех, кто преступил все мыслимые законы. Мюнстер, по видимости, спасло от той же судьбы то, что город был взят штурмом, очень жестоко – и городская община перестала существовать как целое. Но в вашем случае этот способ скорее навредит, чем поможет – ибо некоторой части горожан были уже даны обещания от имени Арелата. Если ваша сторона нарушит эти обещания первой, действие обряда может распространиться за пределы Марселя.»
