Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 71 (всего у книги 72 страниц)
– Увы, – улыбается молодой человек, – и все это стоит денег, и будет стоить денег в любом случае. А если город занесет песком, вы всегда сможете мне его вернуть… по истечении срока аренды, естественно. И я даже не стану настаивать, чтобы вы возвратили его мне в прежнем состоянии – кажется, в обычных контрактах такие обстоятельства называют «волей Божьей» и выделяют из общего списка вольных и невольных повреждений, нанесенных чужому имуществу, я не ошибаюсь?
– Еще бы вы ошибались, герцог – если вы сами вдруг чего-то не знали о сделках в разных торговых домах, то ваши новые аурелианские родственники и знакомцы наверняка восполнили пробелы в ваших знаниях. И, пользуясь молодой быстротой ума и такой похвальной осведомленностью вы тратите цветы своего красноречия на попытки разорить бедного старика. Пять тысяч – и ни одним хромым ветераном больше. Это и так мне станет впритык со всем, что можно получить с вашего города, пока его песком не занесло.
Гость сидит на несколько ступенек ниже, но держится очень прямо, так что смотреть на него сверху вниз не приходится. Красивый мальчик, должно быть, в мать пошел. Играет выражением лица, жестами, позой. Не беседа – одно удовольствие.
– Ну что вы… зачем же мне увечные ветераны? Это было бы сущим неуважением к Вашему Величеству и пустой тратой ваших денег. Тулон же способен окупить и вдвое больше. А защита довольно протяженного рубежа встанет и втрое, и вчетверо от того, хотя здесь я могу ошибиться по неопытности… – Как же, по неопытности. О том, как он играл с арелатцами по всей границе, мне уже доложили неоднократно. Не столько храбро и с блеском, сколько очень рачительно. Как ему Валуа-Ангулем и приказал: людей попусту не тратить. И не тратил, и никаких мальчишеских фанаберий…
– И вы включите в договор пункт о том, что ваши наследники будут соблюдать наш договор на заключенный им срок. Молодые люди бывают так беспечны, так беспечны – особенно, если у них в доме некоторый непорядок, а им самим недосуг этим заняться, а убыток придется терпеть Галлии…
– Естественно, Ваше Величество, у меня и в мыслях не было предлагать вам иное. Я также полагаю, что этот пункт должен быть взаимным.
Заинтересовался. Не торопится, но заинтересовался. Это хорошо. С этим ромским торгашом гораздо приятнее иметь дело, чем с ученым сухарем, а тот – со всей его деятельной нелюбовью к семейству Папы – может оказаться слишком вреден. Перспективы, которые я вижу за молодым герцогом, мне весьма по вкусу…
– Само собой. Значит, шесть тысяч?
– Шесть с половиной, Ваше Величество… раз уж вы хотите сойтись на середине.
– Шесть с половиной и рецепты фейерверков.
– Рецепты фейерверков мне не принадлежат. Господин Делабарта родом из Марселя, это близко… я не думаю, что с ним будет трудно найти общий язык.
Не возражает – и этого вполне достаточно. Если марселец упрется, что ж – подглядим, похитим кого-то из подмастерьев. А за десять лет на этих ракетах и свечах я возьму столько…
– Так и быть, герцог, так и быть. Тут сговорились. Что же до права найма – думаю, что десятой доли жалованья за год будет вполне достаточно. Только на вспомоществование вдовам и детям, сами понимаете.
– Что ж, если вы не сговоритесь с Делабарта о фейерверках и все мои люди уедут со мной, можем сойтись и на двенадцатой доле.
Вот кого бы я с удовольствием приобрел, это мать этого мальчика. Вернее, такую же женщину. Если даже получаться будет в одном случае из трех, все равно оно себя окупит.
Ладно, на двенадцатой доле рано или поздно сойдемся – можно и оставить удовольствие на следующий день, заодно и первый договор подпишем. А то, что я ему хочу сказать, я продавать не буду. Так подарю. Потому что брать деньги за свою выгоду – дело правильное, но иногда бескорыстие куда выгоднее.
Король смотрит на лимонные деревья, оплетенные лианами, на пеструю птичку на краю гнезда – ну вот, опять забыл, как они называются. Птичка надувает горло и выводит длинную трель, кажется, передразнивает фонтан.
– Все-таки предки, переселившиеся в Равенну, были дальновидны. Отсюда хорошо видно, что творится в Европе. От Ромы до Орлеана…
– Я с вами согласен, Ваше Величество, – вежливо улыбается мальчик. – Все дороги ведут в Рому, но некоторые из них приводят из Ромы в Равенну. Я завидую вам – и мне жаль, что мне недоступен открывающийся отсюда вид. Но выбирая что-то одно, всегда теряешь.
– Да, я хотел как раз поговорить о потерях. Недавно ваш почтенный отец, да продлит Святой Петр годы службы своего наместника, понес печальнейшую утрату – и ему даже не на кого было обратить свой праведный гнев. Как это жестоко и несправедливо, в наши годы подобные испытания попросту опасны…
– Я передам Его Святейшеству, что вы разделяете его горе. Я уверен, что он будет благодарен за известие. – В голосе подобающие признательность и скорбь и стороннему никак не догадаться, что между братьями не было любви – и что слухи с удивительным упорством называют младшего убийцей старшего.
– Признаюсь, Его Святейшество удивил меня – ведь даже вся кротость святых не может заставить отца принять в качестве сына убийцу другого сына, но Папа превзошел в кротости и всепрощении даже святых и апостолов.
Это даже не намек. У Его Святейшества один зять. Милейший юноша, кстати. И если его спросят, зачем он сделал, что сделал – он ответит. Не из страха, из гордости. Если я хоть что-нибудь понимаю в моем госте, его шурин свой ответ переживет. Потому что причины у него были, веские и весьма. Второго убийства в папском семействе не произойдет. А вот человек, который некогда дал Альфонсо Бисельи столь решительный совет, должен будет опасаться и за свою жизнь, и за обстоятельства своей смерти… но он к тому времени окажется уже далеко.
– Не называйте меня непочтительным сыном матери нашей Церкви, но есть ли основания думать о Его Святейшестве столь лестным образом? – склоняет голову к плечу молодой человек. – Возможно, кто-то пожелал, чтобы один возвысился на клевете в адрес другого?
– Увы, герцог. – Тут можно и не крутить. – Сведения эти совершенно верны и получены от одного из свидетелей дела. – Можно было бы сказать «участников», но советчик при убийстве не присутствовал, да и тогда гость мог бы потребовать имя этого участника. Нет уж, пусть волки и овцы остаются во всей возможной целости. – Ни о причинах, ни о побуждениях свидетель, разумеется, не осведомлен, но действовали люди вашего зятя, хотя тогда он еще не был таковым.
Такое впечатление, что мы обсуждаем погоду.
Птичка затыкается и с интересом перебирает лапками по ветке, хочет заглянуть в лицо незнакомцу – а смотреть-то и не на что. Торговля ромея, наверное, интересовала куда больше.
– В этом случае очень странно, что свидетель сказал в Равенне то, что очень многие хотели знать в Роме. Тот, кто смог бы утешить страждущего отца, вряд ли нашел бы Его Святейшество неблагодарным.
– Свидетель поначалу опасался за свою судьбу – а потом был смущен этим актом христианского милосердия и не решился вставать между отцом и его детьми.
– Опасался за свою судьбу?
Действительно, странно было бы предполагать, что Его Святейшество не сможет защитить важного очевидца в таком деле.
– Видите ли, свидетель, увы, не был расположен к вашему брату и еще меньше – к компании, которую тот водил. Он боялся, что его сочтут причастным к делу и что истина будет установлена несколько поздно для него.
– Благодарю вас за этот бесценный подарок, Ваше Величество. Я непременно постараюсь найти все доказательства чудесного долготерпения, проявленного Его Святейшеством.
И отыщет их очень быстро. До сих пор их не нашли только потому, что никому не приходило в голову посмотреть в ту сторону.
Отыщет, установит истину – и поймет, что мои слова избавили его от змеи в доме.
Подающий надежды молодой человек откланивается, а старый король Тидрек остается в зимнем саду, смотрит на буйную пышную зелень, улыбается, когда прямо перед ним со стекла срывается капля – еще бы немного, и прямо на лысину, вот смеху-то…
Многообещающая поросль, ничего не скажешь – что ж, король в очередной раз насадил на одну рогатину несколько медведей: ослабил города, нашел, куда пристроить лишние вооруженные руки, приобрел неплохой порт… и занял самую лучшую ложу на будущем представлении. В ближайшие десять лет на юге Европы будут давать очень красочное представление.
А потом – поглядим.
– С торговлей, – говорит Чезаре, улыбаясь как майская роза, – все прошло, как я и думал. Но Его Величество – настоящий лошадиный барышник, он не пожелал отпустить меня без подарка.
– Давайте сюда, я его отдам осмотреть на предмет ядовитых шипов. Надеюсь, вы не вскрывали футляр. – Головная боль не способствует ни почтительности, ни утонченности шуток, а если в ближайшие дни у Мартена не закончатся какие-нибудь важные компоненты, придется украсть первый попавшийся бочонок. В интересах общей безопасности. – Знаем мы уже эти подарки…
Подосланных убийц почти десяток, ядов в угощениях и подарках – видов пять, соглядатаи и доносчики, сомнительные дамы с кинжалами за корсажем и все прочие королевские развлечения. Герцог счастлив. Мигелю все это надоело до зубовного скрежета – и ладно бы, вражда была, убить на самом деле хотели бы, так нет, это у них придворные игры. А если прошляпил, то не обессудь. Яды настоящие, и убийцы тоже не шуточные.
Правила пребывания в гостях не позволяют оказывать ответные любезности, а то трухлявый трюфель Тидрек уже взлетел бы в облака трудами Мартена.
– Подарок был словесным, а вот в его природе ты не ошибся. Его Величество сказал, что ему известно, кто убил Хуана. И он поделился этим знанием со мной. Представь себе, у Тидрека есть свидетель, утверждающий, что это сделал милейший шурин Альфонсо.
– С какой бы стати? – Мигель не поручился бы, что такого не может быть. Милые юноши, воплощение достоинств, обычно способны на многое. И убить – в том числе. Тем более, что герцог Бисельи умудрился как-то извести девять чернокнижников и отделаться парой синяков. Непрост красавчик. Но чем ему мог помешать Хуан?! Разве что по просьбе обиженной Санчи – но не дурак же Альфонсо…
– Думаю, что ни с какой. – Чезаре ложится на пол, закидывает руки за голову. – Он не убивал. Он мог бы, даже в спину мог бы, если бы по-другому не получалось, но не так, как это было сделано. Хуана убивали связанного, несколько человек, со страстью. А наш неаполитанский родственничек в гнездо к чернокнижникам полез с открытыми глазами, по доброй воле и без сопровождения – и приказываешь верить, что он ударил связанного ножом? Но вот причины для убийства у него должны быть, ставлю что угодно. Какие-нибудь очень серьезные причины, которые я легко смогу найти… Причины, да и наверняка кто-то из слуг отсутствовал в подходящее время. Или даже он сам… Я в Тидрека верю, он плохих ядов не варит.
Тидрек, вероятно, врет. Но врет он довольно странным образом, не по-королевски. Когда все та же Санча сочиняет какую-нибудь пустую сплетню – это нормально, женские войны из сплетен в основном и состоят. Но король Галлии – не взбалмошная красотка, не поделившая с соперницей место в церкви. Он не может себе позволить говорить неправду попусту.
– По-моему, этот подарок не словесный, а деревянный и внутри у него солдаты. Может, его лучше сжечь? – Правда или нет, а похоже это больше на королевскую пакость, чем на милость. Хорошую такую, сложную, точно рассчитанную пакость – как раз в манере Тидрека. Начнешь разбирать коробочку – найдешь ключик, найдешь ящичек, внутри шкатулка, откроешь шкатулку – а там план, где сокровища спрятали. И только по дороге к сокровищам вспомнишь, что, разбирая коробочку, оцарапался…
– Наверняка. Представь себе, что произойдет. Я начну искать причины, меня заметят, Альфонсо забеспокоится… может быть, даже испугается. А пугается он, как мы уже знаем, весьма разрушительно. Равенне останется только смотреть. Бесплатные гладиаторские бои… – улыбка гаснет. Еще мгновение назад Чезаре разбирал сложную, вкусную интригу и был доволен жизнью, а сейчас, кажется, вспомнил что-то неприятное.
– Мой герцог?.. – Помимо замечательного во многих отношениях Альфонсо у нас в раскладе еще присутствует страстно любящая его монна Лукреция в ожидании потомства… да чтоб этот Тидрек провалился через ад к антиподам со своей любовью к кровавым зрелищам!
– Мигель… я должен знать, с кем Хуан водил дружбу в последние месяцы жизни. Следить за этими людьми не нужно, имен и описаний достаточно. После того, как мы вернемся в Рому я хочу посмотреть на них. На всех.
– Половину я вам покажу в первый же день, вторую половину тоже долго искать не придется. Их же всех расспрашивали. – Посмотреть. Как на пресловутое сгоревшее заведение. Мы когда-нибудь сумеем развязаться со всей этой чертовщиной?
На дружков Хуана можно было посмотреть сразу после убийства – но тогда у Чезаре было слишком много других забот самого разного сорта. Да и кто об этих дружках что-то думал всерьез? Хотя расспросили всех поголовно и подробно, но никто ничего дельного сказать не смог, а чем они обычно баловались под предводительством герцога Гандии, и так все знали.
– Расспрашивать их нет необходимости. Пока. Вот если меня кто-то из них заинтересует, возможно этому человеку или этим людям придется исчезнуть…
– Как прикажете, мой герцог. – Ничего особенно сложного – ну, пропадет пара-тройка ромских шалопаев, не найдется, так в городе тише по ночам будет. Без высокородного покровителя они, конечно, слегка притихли – но только слегка.
– Тогда с этим пока все. Да, если можно, попроси господина Делабарта устроить этой ночью что-нибудь особенное. Или нет, я его сам попрошу.
– Особенное – это один раз ничего не устраивать, – ворчит Мигель. – Вот был бы сюрприз из сюрпризов – одна ночь без канонады.
– Ничего, – смеется Чезаре. – Это мы сделаем завтра. Кстати, Его Величество пожелал приобрести несколько рецептов. Я думаю, что ему не откажут и он останется доволен.
– Да он с нами не расплатится. К Мартену уже подкатывались из местного цеха – а с короля можно впятеро брать… – Тидрек, прямо скажем, не бедствует. Равенна – очень богатый, очень пышный город, словно у короля где-то припрятан рог изобилия. Уютно здесь – почти как в Роме, роскошный дом, все на привычный лад, не то что в Аурелии… и усыпляет это сытое довольное великолепие как маковый отвар. А спать нельзя, свернут голову как петуху, ощиплют и суп сварят.
– Мы не мелочны, Мигель. Если Его Величеству хочется фейерверков, он получит их… за приемлемую цену.
– И будет торговать ими отсюда до земель норвегов. А потом сам додумается, как в ракеты мышьяк добавлять. – И не только мышьяк, наверное. Ядов на свете много.
– Мартен додумается раньше, – зевает герцог.
И станем такими ракетами друг по другу стрелять. Мы, например, по перуджийцам – и они в нас со стены. Час, другой – и вот все по уши в мышьяке, и наглотались, и надышались. Значит, к вечеру и у нас, и у них будут одни покойники. Замечательная какая война – и даже без загадочных древних духов со штормами и прочими капризами. Человеческая война, как я и хотел. Господи, не введи нас во искушение.
– Алхимики же как-то с мышьяком работают, и врачи… – мечтательно говорит Чезаре… и засыпает, мгновенно. И снится ему, наверное, замечательный сладкий сон. Про ракеты с ядом, маски с окуриванием и всякие прочие страсти.
Господи, думает Мигель, глядя на растянувшегося посреди ковра бывшего подопечного, нынешнего командира, Господи, помоги нам всем как-нибудь обойтись без ядовитых ракет и без ядовитых советов, без убийств в семье и без козней Сатаны, без древних духов и новых выдумок; и не прошу «дай ему милости», а только «не препятствуй», остальное он сам возьмет.
5.
Весеннее утро – лучшее время для работы, но сегодня вряд ли удастся хотя бы разобрать старые записи, не говоря уж о новых. С ночи, когда тихий неприметный гость передал синьору Бартоломео письмо, не получается ни уснуть, ни заняться хотя бы одним из нужных дел. Несколько попыток ни к чему не привели. Слова не складываются во фразы, а фразы – в осмысленные абзацы.
Синьор Бартоломео подходит к окну, толкает ставни, выглядывает наружу. Не жарко, тихо, свежо – отличный майский день, ясный и теплый. Солнце еще не зависло прямо над узкой улочкой и не поливает окна слишком яркими лучами, камни еще не накалились и поднимаемая сотнями ног, копыт и колес пыль пока не зависла в воздухе. Но воздух приятно согревает руки, ветерок скользит по лицу и щекочет кожу. Замечательный день. Замечательная погода. Замечательный город. Хорошо бы в Равенне сейчас шел затяжной дождь, и с окрестных болот ползла по улицам жадная лихорадка…
Можно пожелать. Можно даже сделать. Это не так трудно, для этого не требуются ни сверхъестественные силы, ни натурфилософия. Его Величество Тидрек – осторожный человек, умный и внимательный. Но в некоторых вопросах он, как это свойственно пожилым людям, слегка закоснел, и даже не подозревает, как далеко вперед ушел мир. Сделать можно, а делать нельзя. Потому что без короля вся эта разношерстная коалиция городов, земель и союзов, называемая Галлией, свернется как свиток, пожрет друг друга. Сыновья Тидрека не стоят доброго слова, внуки слишком малы. Рушить дело своей жизни только потому, что краеугольный камень строительства в очередной раз проявил те самые качества, за которые отчасти ты его и выбрал? Мелко и смешно. Но очень хочется взять за плечи, втиснуть в стену… и объяснить, почему даже королю Галлии не стоит, совсем не стоит вламываться в дом скромного ученого и крушить его инструментарий.
Однажды обезьяна, – записывает он на обороте счета, вернувшись за стол, – нашла дальномер. Нет, это, пожалуй, слишком сложно – лучше взять простую вещь, пользоваться которой доводилось если не каждому, то многим. Однажды обезьяна нашла… что? Винт? Твердая проволока напаивается на железный стержень, вот и готов винт, вещь простая и известная с древних времен, но что с ним сможет дурацкого сделать пресловутая мартышка? Однажды обезьяна нашла… стило для письма. Вот это подойдет. И немедленно решила, что это – палочка для чесания.
Конечно, стило, будучи инструментом неодушевленным, не возмутилось столь странным обращением. Да и в диком лесу, где обезьяна была одной из самых разумных обитательниц, никто не нашел бы ее выбор неверным. Вполне возможно также, что она при помощи стила избавилась от нескольких блох. И при удаче – не выколола им глаз и не напоролась на него спросонья. И, конечно же, смешно было бы желать, чтобы обезьяна распорядилась попавшей ей в лапы вещью, согласно природе вещи, а не собственной природе. Но все же, я нахожу эту историю более грустной, чем смешной.
Басня не удалась. Ни подобающих образов, ни очевидной любому слушателю морали. Ну добыла там что-то мартышка… Не писать же прямо – однажды одной коронованной ученой мартышке попала в лапы возможность распоряжаться судьбами тех, кто даже не является его подданными. И мартышка распорядилась – как настоящая мартышка. Обезьяна ведь не будет беречь находку, она ею в загривке почешет, в зубах поковыряет, оцарапается – и переломает, и забудет тут же. Обратится к более понятным вещам.
Бартоломео да Сиена запрокидывает голову, смеется. Ну вот и догнала тебя проблема Платона, дружок. Проблема власти. И тех, кто ею распоряжается, в меру своего разумения. А ты-то думал, что так хорошо от нее сбежал, когда ушел из дома и напрочь отказался принимать чье-либо покровительство. Хорошо, что сам ты не годишься для власти настолько, что даже понимаешь это, правда, стило? А то бы нам с тобой никакой Трибунал не помог, не успел бы.
Что ж. С нашей коронованной мартышкой я непременно разберусь. Объясню ему, в свой срок, все то, что хочется объяснить. Но сейчас нужно позаботиться о своих собственных инструментах, дабы они были в сохранности, и – по возможности – в целости.
«Мой многоуважаемый друг!
Если бы вы сочли возможным в ближайшее время посетить мой скромный приют, я был бы чрезвычайно признателен.»
Подпись не нужна, слуга, передающий записку, прекрасно знаком адресату – а о срочности тот догадается сам; впрочем, торопиться пока еще некуда.
А день хороший – и к вечеру опять поднимется ветер. То, что не получилось написать этим утром, можно будет довести до ума ночью. И этому не помешают все мартышки мира.
Все тайное всегда становится явным, думает герцог Бисельи. Это не так уж и дурно – не совершай поступков, за которые не готов ответить так или иначе; да и всем нам отвечать перед Господом, и на этом-то суде не выкрутишься, не наврешь и не купишь лжесвидетельство в свою пользу. Все тайное всегда становится явным – но почему оно делает это так не ко времени?
Альфонсо знал, что однажды содеянное будет висеть над ним дамокловым мечом. Знал еще до того, как сделал – и не удивлялся потом тому, сколь неуютно жить с острием меча над головой, но в конце концов привык, и даже начал думать, что волосок, на котором меч подвешен, достаточно прочен. Как оказалось, он был совершенно не прав. Он не забыл – и о нем не забыли.
Он знал, о чем пойдет речь, знал заранее – и потому удивился, когда синьор Петруччи заговорил совсем о другом.
– Помните, я как-то сказал вам, что у меня недавно погиб друг? – это было очень непохоже на сиенца: начинать разговор словно с середины, без взаимных любезностей, без обычного внимания к собеседнику. Нет, жесты не стали резче, а вино – хуже, не исчезло и ощущение уюта, но в самом воздухе что-то изменилось. – Так вот, этого друга звали Виченцо Корнаро. Вижу, помните. Люди его занятий рискуют… но право же, не больше, чем вы на поле боя или я во время опыта. Цена ошибки всегда одинакова. Но с Корнаро случилась неприятная история. Король, его король, которому он служил – слишком хорошо служил, замечу – приказал ему купить в Орлеане голову Чезаре Корво. И Корнаро выполнил приказ. Он не знал, что его спутник разгласил эти сведения… тоже по приказу из того же самого источника. Корнаро уехал, исполнять другое поручение, и обнаружил, что на него началась охота. Он попытался добраться домой – и узнал, что не может. Потому что король Галлии умыл руки и обвинил его в измене, а значит, вернувшись, Корнаро поставил бы под угрозу свой дом. Его не просто предали, его предали дважды. Использовали и выбросили умирать. Тогда он пришел ко мне. Виченцо знал, что я хорош с Его Святейшеством, и просил устроить встречу. Он не ценил свою жизнь так уж дорого, но ему хотелось сквитаться за то, как с ним обошлись. Я выполнил его просьбу… дальнейшее вы знаете.
– Трижды, если верить орлеанской версии событий. Его Святейшество предпочел поверить, – отвечает Альфонсо, в общем-то, оттягивая время.
Он не знает, что сказать. С одной стороны, ни малейшего повода сочувствовать посреднику в найме убийцы нет, а для самого герцога Бисельи эта затея едва не вышла боком: горестные вести могли бы серьезно повредить Лукреции. С другой стороны, с верными слугами так не обращаются. Нет, ну почему же… дядя, король Ферранте, такое себе позволял довольно часто – ну так у него и верных слуг под конец не осталось, были подлые, были запуганные, были жадные, но верностью во дворце не пахло уже давным-давно. Но какое дело Альфонсо до игр Тидрека и его подданных? Ведь удавалось же до сих пор держаться подальше от всех…
А может – не удавалось? Синьор Петруччи водит дружбу с людьми короля Тидрека – достаточно близкую, чтобы ради этих людей рисковать, утаскивая добычу из-под носа Уго де Монкады. Что я еще о нем узнаю? И зачем мне это знание?..
Герцог Бисельи привычно забирается в кресло с ногами, обхватывает руками колени. Почему-то вышло так, что здесь, в этом небольшом скромном доме, он чувствует себя уютнее всего. Здесь всегда тихо, спокойно, легко – и никто не явится средь дня или ночи с очередной шумной идеей, с танцами, прогулкой или охотой. Если бы Альфонсо был волен выбирать, где и как ему жить – устроил бы все так, как у синьора Петруччи. Но Лукреция никогда не согласится, она любит праздники и шум, а если сама не может принять участие, то наслаждается тем, как веселятся вокруг.
– Трижды… Нет, не рассказывайте мне об этом, пожалуйста. Я узнаю сам. – Синьор Петруччи поворачивается к окну. – Да, так вот, дом Корнаро имел основания быть мне благодарным и до этого случая. После него… у них появились основания пренебрегать интересами Его Величества там, где дело касается меня и моих друзей. Вчера я получил письмо. Перед тем, как Чезаре Корво покинул Равенну, Тидрек назвал ему имя человека, который убил Хуана Корво. Насколько я понимаю, эта трусливая коронованная тварь так расплатилась с герцогом за несостоявшееся покушение. Голову за голову, так сказать. Главное, чтобы головы были чужими.
«Трусливая коронованная тварь»… Очень необычные слова для одного из Петруччи, порвавшего с семейством, приехавшего в Рому на свой страх и риск, лавирующего между покровителями и меценатами. И ничего удивительного для человека, которому подвластны сверхъестественные силы. От тестя в минуту гнева и не такое услышишь, а ему служат лишь люди, а не… собаки и мудрые духи, скажем так. Хотя Трибунал говорит иначе. Вы кажетесь обычным ученым, синьор Петруччи, но иногда манеры и слова выдают вас.
О себе Альфонсо не думает – пока. То, чего он боялся почти два года, наконец-то случилось не во сне, а наяву. Герцог Беневентский узнал о том, кто лишил его брата. Через месяц Корво вернется в Рому – пока что он неспешно двигается во главе своей армии из Равенны через союзную Флоренцию и развлекается, то помогая Сфорца, союзнику, привести в подчинение соседей, то вспоминая, кто из городских тиранов по пути слишком давно не платил дань Его Святейшеству.
Месяц. Не так уж мало. Можно успеть все, что нужно. Для начала – позаботиться о тех, за кого Альфонсо в ответе. Перед собой и Господом. Потом… потом видно будет.
– Вы должны уехать в Неаполь, синьор Петруччи.
– Я хотел предложить это вам. Подумайте сами, – поднимает ладонь синьор Бартоломео, – Корво неизвестно, что вы предупреждены – да и кто бы мог предупредить вас? Ваш отъезд не сочтут бегством или признанием вины. Вас станут пытаться убить, конечно. Но дома вам будет легче защищаться. И после того, как вы справитесь с первыми убийцами, у вас появятся законные основания для вражды – и при этом для всего полуострова жертвой, пострадавшей стороной будете вы.
– Если бы я мог уехать, забрав жену, я бы так и поступил. Но Лукреция еще не готова к путешествиям, а оставлять ее я не собираюсь.
– Ваша жена неприкосновенна. Вашего ребенка тоже не тронут. Они в безопасности. Зато, оставаясь здесь, вы втягиваете их в драку. Друг мой, поймите, дело не в родственных чувствах. Братья терпеть друг друга не могли. Но Чезаре слишком громко обвиняли в смерти старшего, он будет счастлив представить всем настоящего убийцу. А ваших людей не потребуется даже пытать… А вот если вы уедете отсюда, если до вас будет трудно дотянуться, тут Корво могут задуматься, стоит ли овчинка выделки.
– Если я уеду, это не будет признанием вины перед всеми остальными – но Лукреция-то поймет… – может быть, он и так потеряет жену. Скорее всего. Она любила Хуана и не замечала всех его прегрешений, а смерть сглаживает любые неприятные воспоминания.
– Вы можете рассказать ей правду. Потом. Правда не повредит вам.
– Если даже она простит мне убийство брата, она не простит мне бегства и того, что я оставил ее совсем беспомощной. – Если бы можно было уехать втроем, но – нет, никак. Еще месяц до возвращения дражайшего брата, а жена уже все уши прожужжала – не может дождаться. Ее из Ромы придется увозить в мешке. Да и слаба она еще для дороги… – Нет, синьор Петруччи, благодарю вас за заботу – но нет. Я не уеду. Я не имею привычки бегать от последствий своих поступков. Даже если это Чезаре Корво в большом гневе. Вы мне еще предложите спрятаться Его Святейшеству под одеяние… – улыбается Альфонсо.
Одному из слишком ретивых поклонников Лукреции это не помогло, хотя прятался тот буквально, а не в переносном смысле – Чезаре его вытащил из-под одеяния и едва не убил; потом юношу выловили из Тибра вместе со служанкой, которая помогала свиданиям. По объяснениям возлюбленной супруги дело было не в том, что ухажер удостоился внимания папской дочери, а в том, что он этим хвастался, громко и с неуместными подробностями – и хвастовство дошло до ушей кардинала Валенсийского.
– Это был бы не такой уж глупый шаг. Его Святейшество к настоящему времени остыл и будет способен оценить ваши причины… И он может себе представить, что произошло бы, если бы увлечения его старшего сына стали достоянием гласности. И почему человек, влюбленный в Лукрецию, рискнет всем, чтобы защитить ее от последствий. Нет, это был бы хороший шаг, но я все же знаю, какие советы нет смысла давать, потому что их заведомо не станут слушать.
– Я хочу, чтобы уехали вы. Я дам вам спутников и все необходимое, а в Неаполе вас примут мои люди. – И, предвосхищая заранее ожидаемые возражения: – Вы и так слишком много для меня сделали, и я не хочу, чтобы вы подвергались опасности.
Синьор Петруччи возвращается к столу, некоторое время стоит, опираясь на него, потом садится.
– Я не буду говорить вам, что ничего для вас не сделал. Хотя это правда. Я не буду говорить вам, что я частично втравил вас в эту историю, рассказав то, чего бы вы без меня, возможно, никогда не узнали. Не буду, потому что это не причины. Я, видите ли, недавно узнал о себе довольно неприятную вещь. То, что я принимал за правильное отношение к смерти, оказалось всего лишь… семейной привычкой отдавать взятое только вместе с жизнью. Простите меня, Альфонсо, но я недостаточно философ и слишком Петруччи, чтобы бежать.
Два года назад – чуть больше двух лет назад, тогда еще был конец зимы, некий молодой неаполитанец, приехавший в гости к сестре, стоял в арке между домами, ошалело глядя на то, как его ромский родственник во главе компании приятелей ловит девицу, чье поведение было слишком опрометчивым, конечно… ну не ходят по славному городу Роме после заката без сопровождающих, не ходят, но разве это повод? Да и девица не относилась числу тех, кого подобные знаки внимания только радуют, а визг и проклятья служат для развлечения и поднятия цены.
И собирался уже встрять – ну и что, что их там десяток, в конце концов, узнает же, и не полезет в драку, побоится, что Альфонсо расскажет все сестре, а та свекру… и двинулся даже вперед, когда его самым неподобающим образом ухватили. Ровно за пристяжной воротник плаща.
