Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 72 страниц)
Капитан Арнальд Делабарта – южанин, местный, – как выяснилось, сломал руку. Сломал совершенно сам, пока дрался с де Рэ, и, конечно, не сказал противнику ни слова – положение, когда вроде бы беспомощная дичь переиграла охотников и по мастерству, и по качеству расчета, было и без того достаточно неуютным. Ну а полковник не проявил внимания, хотя мог бы, конечно, и заметить.
Так что теперь взамен оружия капитан обзавелся новехоньким лубком на руке, и о шпаге мог забыть на добрый месяц. Впрочем, он о ней пока и не думал, хотя потом должен был бы и вспомнить. Битый час молодой человек очень, очень пытался ничего не сказать. Бросал суровые взгляды, супился и вертел головой по сторонам, видимо, ожидая, что к нему подступят с пристрастием и выискивая орудия для оного.
В то, что де Рубо – это де Рубо, тоже поверил не сразу. Видимо, как-то иначе себе его представлял.
А вот когда осознал, что никто из него силой ничего добывать не собирается, да выслушал получасовое объяснение о назначении и устройстве конструкции, с которой генерал возился по ходу разговора – ей предстояло стать верхней частью той самой сушилки для обуви – да столько, да еще полстолько, да еще четверть столько всяких нужных и полезных мелочей… то и сам начал что-то рассказывать.
Только поведать капитан Делабарта – которого де Вожуа несколько раз нечаянно переделывал в де ла Бара, по привычке, на что молодой человек сердито вспыхивал, – ничего действительно нового не смог. Численность войск Аурелии в Марселе была известна и раньше, пополнения к ним не пришло, да и неоткуда было, и не могло оно пробраться незамеченным. Что в городе еще не начали голодать, но уже туго затянули пояса – само собой понятно. Что немногих дворян, принявших вильгельмианство, не выгнали из города, а держат в тюрьме – в штабе давно и сами догадались. Что всю неделю после изгнания «еретиков» марсельцы ждали атаки и были к ней готовы, тоже не новость. А планами на будущее командование с такими как Делабарта не делится… в том числе и вот на такие случаи.
В общем, из плохой охоты на полковника де Рэ у капитана получилась очень даже неплохая разведка. С генералом де Рубо лично познакомился, на штаб армии полюбовался, через расположение Первого полка его провезли… с почетным караулом, и не кто-нибудь, а командующий прибывшего к арелатцам пополнения. Молодой человек мог гордиться собой. Поставив сети на ловца, он по уши запутался в них, стал приманкой – и добыл-таки на живца кое-что весьма интересное. Только сейчас он этого не понимает… так скоро поймет.
А не понимает, потому что считает, что на арелатскую армию и внутреннее ее устройство он будет смотреть еще долго – и узнать о ней рискует очень много.
Господин полковник во время допроса терпеливо сидел у стенки – за спиной у пленного, чем марсельца очень беспокоил. Сам де Рэ, кажется, тоже пребывал отнюдь не в восторге. Барабанил пальцами по оконной раме, резко поворачивал голову, когда Делабарта начинал говорить, а когда генерал вдавался в особо долгие рассуждения, тер висок тыльной стороной кисти, затянутой в перчатку. Кажется, у него болела голова.
Впрочем, результат он заметил и некоторое время слушал довольно внимательно – для него-то часть обсуждаемого была новостью – но вот когда де Рубо сказал, что проголодался и предложил всем, включая марсельца, естественно, тут же, не сходя с места, и поужинать, де Рэ попросил разрешения откланяться. И конечно получил его. Хотелось бы знать, с кем он не хотел сидеть за одним столом? С Делабарта или с де Рубо?
Минуты не прошло – послышался за окном топот фризского жеребца, значит, вылетел северянин стрелой. Только бы опять с добычей не вернулся!..
Глядя на капитана, пытавшегося на ходу научиться управляться с ложкой левой рукой, де Вожуа с трудом сдерживал улыбку. Плен пленом, а аппетит у молодого человека на месте: наворачивает кашу за обе щеки. Видимо, с утра сидел в засаде. Да и каша отличная, наваристая, мяса в ней много. Возможно, де Рэ и притащил с собой личную походную кухню и обоз разносолов, но от здешней каши отказался совершенно напрасно. Повара для генерала советник искал сам, долго, и нашел наконец такого, что хоть на костре, хоть на дворцовой кухне из ничего соорудит много вкусной еды.
А разговор кружил по здешнему побережью и здешним урожаям, погоде, охоте. Дени слушал, подхватывал, где ему оставляли место, и запоминал все сказанное, а особо – те случаи, когда Делабарта пытался что-нибудь упоминанием обойти. Потом – через дичь и лошадей – они вдруг перескочили на сегодняшнюю засаду, и тут марсельский капитан спал с лица и снова сделался неразговорчив.
Обижается, кажется, юный офицер, что его перехитрили. Он думал, что наш черный всадник просто так выкаблучивается, катаясь по ничейной полосе без сопровождения – а он не просто выкаблучивался, он искал родственную душу.
– Рыбак рыбака видит издалека, как сказала некогда рыба-удильщик святому Андрею. – Де Рубо смотрел на свою миску, видимо, пытаясь понять, куда именно из нее исчезла вся эта еда, которая только что здесь была.
Делабарта очень долго соображал, что именно ему сказали. Даже ложку отложил. Сообразив, блеснул глазами – карими, в отличие от пленителя, да и вообще вблизи они были не слишком похожи, только масть одна. Поджал губы, опустил голову.
– Кто-то из нас двоих не рыбак, – выдохнул марселец.
– А что вам так не понравилось? – спросил Дени. В конце концов, ты ловишь, тебя ловят…
– Со мной было шестеро солдат. Четверо были убиты в схватке. Двое только ранены, он велел их добить. Даже того, кто только вывихнул руки.
Да. То-то наш капитан ждал всего. Это даже по меркам северной границы немного слишком жестко. Впрочем…
– Полковник де Рэ – вильгельмианин. С севера. Он прибыл сюда позавчера. И узнал наши новости.
Делабарта долго разглядывал сотрапезников, переводя взгляд с одного на другого. Да, ему должно быть, непонятно, как католик с вильгельмианином служат в одном штабе и превосходно уживаются между собой.
– Мой отец командует полком городской стра… – капитан прикусил язык, потом понял, что – поздно, проговорился. – Вы не понимаете. Это выглядело… плохо. Но было бы в десять раз хуже. Про Арль все слышали. Через день после того уже было назначено… вышла бы резня, в магистрате вовремя узнали – и ничего другого не успели.
– Вашему магистрату следовало выяснить, кто толкал горожан на погром, и взяться за них. Впрочем, вы правы, могло быть хуже – и кто-то у вас хотел, чтобы было хуже.
– Это все знают, кто.
– Ваш новый епископ… Кстати, вы знаете, почему в свое время мавры поначалу едва не взяли у вестготов половину Испаний?
– Нет, господин генерал. – Капитан с удовольствием выслушает очередное рассуждение де Рубо, только бы подальше от неприятной темы… а чем дальше от де Рэ, тем лучше. Лучше бы он своих солдат в глупую ловушку не тащил, чем теперь лязгать зубами на северянина.
– Каракалла дал жителям провинций римское гражданство. И так оно потом и шло – свободные, что находились внутри границ, были гражданами. И в Испаниях тоже. Потом туда пришли вестготы и поначалу оставили все, как есть. Но они довольно скоро начали ссориться из-за веры – ортодоксы против ариан. И обе стороны в какой-то момент решили, что неправильный христианин не может дать правильную клятву… а значит не способен быть подданным. А там же еще и иудеи жили, и язычники, много язычников… – улыбнулся де Рубо. – Эти уж просто под горячий закон подвернулись. Так что когда мавры перепрыгнули пролив, поначалу очень многие были готовы встретить их как дорогих гостей, даже среди христиан. Лучше платить налог и жить свободно, чем лишиться воды и огня, если победит противная партия. К счастью, угроза была настолько серьезной, что в Толедо быстро забыли о глупостях… и вспомнили только сейчас.
– Кстати, – добавляет Дени. – В Марселе не знают, кто открыл нашей армии ворота в Арле, или не говорят?
Если он сын полковника городской стражи, может и знать.
– Говорят, – кивнул Делабарта. – И большей частью неправду. Когда объясняешь, что это были католики, не верят. Но и вправду трудно поверить.
– Арль был вашим только восемь лет, – напоминает Дени. – Ничего удивительного.
– Но мы для них – единоверцы… – лицо у парня почти треугольное: скулы широкие, подбородок узкий. Когда вот так вот приоткрывает рот в обиженном недоумении – совсем треугольник, равносторонний, хоть сейчас в учебник фортификации.
– Аурелия хочет делить подданство по вере. Мы не хотим.
Мы не хотим, но, возможно, придется. Но не сейчас. Не завтра. И не через десять лет.
– И вы будете, – качает головой Делабарта. – С такими как граф де Рэ.
– С такими как он… нет, – серьезно отвечает де Рубо. – Вы просто пока не видите разницы. Вам обидно, что вы играли в карты, а с вами сыграли в шахматы, обыграли, да еще и сорвали на вас злость за поражение в предыдущей партии, к которой вы не имели отношения. И вам неприятно, что равные могут считать вас… предателем, тогда как вы всего лишь вместе с другими выбрали меньшее зло.
Делабарта вскидывает голову, смотрит на генерала, хлопает глазами. Пытается почесать нос лубком. Прислушивается к одному ему слышному голосу, думает. Потом слегка краснеет.
– Вы правы, господин генерал. Благодарю вас за урок.
Я бы, думает Дени, с удовольствием обменял его на двоих де Рэ.
– Что вы предпочитаете, – спрашивает генерал, – переночевать здесь – или сразу ехать обратно?
– Прос-стите?..
– Я же не могу судить, что у вас с рукой. А если вы упадете с лошади, лучше вам не станет.
Теперь до марсельца действительно дошло. Дошло, что ему сказали… но гораздо медленнее доходит, что это не шутка. Вопросительный взгляд устремлен на де Вожуа.
– Вас проводят до нашей заставы, – отвечает Дени. – Хотите – сейчас, хотите – утром. Вас отпускают, – на всякий случай добавляет он. – Оружие я вам верну.
Тем более, что шпагу де Рэ не забрал, значит, прав на пленника не предъявляет. А молодой человек не дурак, при северянине ни словом не обмолвился о том, кто его отец. Дважды правильное решение – и батюшке раскошеливаться не придется, и выместить на Арнальде ненависть к его отцу и магистрату Марселя де Рэ не сможет.
– Но почему?
– А что с вами делать? – говорит Дени. – Можете считать это возмещением за грубое обращение.
– Благодарю, господин генерал, господин советник… – капитан поднимается, раскланивается. – Я предпочту уехать сейчас. Не хочу, чтобы мои люди сделали какую-нибудь глупость.
Молодой человек хотя бы поговорит с отцом. А тот, пожалуй, поймет, что ему сделали предложение. Можно воевать так, как хочет епископ. А можно иначе. И второй способ много приятнее для всех. Арль был аурелианским восемь лет – и восстал при первой возможности, хотя мы кузены и по крови, и по языку. Зачем нам такой Марсель? И зачем Марселю война на уничтожение?
Генерал встал, опять подошел к окну, уперся лбом в крестовину.
– Он не только пыль солдатам в глаза пускал, – сказал он. – Он еще хотел посмотреть, что я сделаю с подаренной мне возможностью. Затем и убил этих людей. В кои-то веки, Дени… в кои-то веки попался человек, способный слушаться – и он не знает, кого.
– Слушаться? – Де Вожуа казалось, что он-то привык понимать де Рубо. Хотя бы в четырех случаях из пяти. Сейчас, видимо, и был тот пятый. – Устроить без позволения вылазку на ничейную полосу… да какую там вылазку, заранее подготовленную засаду. Это ж честолюбец, каких свет не видывал. Спит и видит своего предка, который Афинами управлял! В плане послушания ему бы поучиться у де Жилли!
– Сейчас полковник де Рэ отдает себе распоряжения сам. Ему, видно, раньше никто не приказывал ничего хорошего. А слушаться Бога он не научился, что для севера не удивительно.
– Его, – с трудом припоминает советник, – кажется, сразу на полк и поставили. Заботой Ее Величества. Даже герцогу Ангулемскому с его королем-Живоглотом и то больше повезло – все-таки не прямиком в генералы…
Говорят, что маршал Валуа-Ангулем начинал с ординарцев. Скорее всего, аурелианская сказочка – он все-таки герцог, и титул унаследовал чуть ли не в семь лет. Но на Арль и впрямь спикировал генерал, едва отпраздновавший двадцать первый день рождения, а воевать он уже умел по-настоящему. Значит, все шишки набил раньше.
Восемь лет назад Валуа-Ангулем взял город Арль, а капитан де Рубо город сдал. Сдал – и в марше на Авиньон ухитрился вывести не только всех раненых солдат – там других уже не было, и командиров над ним не было. Еще вывел горожан, испугавшихся генерала: Валуа-Ангулем еще на севере отличался жестокостью по отношению к вильгельмианам. Тогда де Рубо и сам был католиком. Говорят, из Арля вышел католик, а в Авиньон пришел вильгельмианин. Врут. Это они потом уже с госпожой Переттой все обсудили и решили, что так будет правильно.
А де Рэ двадцать пять, и полком он командует лет семь. На северной границе с Аурелией, где так и воюют полк против полка, то выкусывая у противника по деревеньке, по городку, то не позволяя аурелианцам сделать то же самое. И он не понимает, чем Марсель отличается от Бриенна, не хочет понимать.
– Война, Дени. Война… на три четверти удача, наитие, искусство, стечение обстоятельств, и только на четверть – умение. А должно быть наоборот! – Де Рубо почти кричал. – Не так, как мы сейчас. Наоборот. Совсем. Чтобы на одну десятую – гений и удача, а все остальное только мастерством. И вот они решили мне навредить. И прислали мне мальчика, из которого можно сделать ремесленника. Настоящего ремесленника, он хочет уметь, он может уметь… Где они были пять лет назад со своими интригами? Что я теперь стану с ним делать, он же отравлен…
– Он уже не мальчик. Это Гуго у нас еще мальчик, а это уже… – Де Вожуа махнул рукой: не браниться же при де Рубо. – Он не только отравлен. Он и сам может других отравить. Вы же знаете, что сломать противнику руку, обезоруживая, можно либо от недостатка опыта, либо нарочно…
– Да конечно же нарочно… Дени, вы не поняли? Даже этот марселец понял. Они для него враги, которые перешли черту. С ними можно все, что не вредит делу. Это распоряжение, он сам его написал и сам выполнил. Сел на коня и поехал. Имеющий меру в руке своей…
– Я бы с него глаз не спускал, – ворчливо бурчит советник. – Посадил бы на ошейник. Парфорсный.
– Займитесь глазами, Дени. И учтите, он будет эти глаза искать. Пять лет назад меня он слушаться тоже не стал бы. Но мог бы начать слушаться Бога, тем более, что это и проще намного.
Глава шестая,
в которой девица находит жениха, посол – наставника, адмирал – повод для ссоры, зять Его Святейшества – собаку, а драматург – вдохновение
1.
Если фрейлину королевы Марии официально приглашают к родственнице, которой во дворце как бы официально и нет, но приглашают со всеми церемониями – паж, сопровождение… то либо мир перевернулся с ног на голову, либо случилось что-то еще более интересное. Потому что в Аурелии с ног на голову и обратно каждый месяц переворачивается если не вся столица, так хотя бы королевский дворец. И это уже привычно, как смена времен года, чередование фаз Луны и движения волн морских.
Иногда Шарлотту очень радовало, что ее устроили в свиту именно к вдовствующей королеве: траурный двор все эти приливы и отливы захлестывали хотя бы не каждый раз, а чуть реже. Мария и сама устраивала бури, но бури в стакане, в пределах своего крыла. А тут… что могло случиться? Зачем Жанна зовет ее со всеми церемониями?
Самое обидное, что и королеве, и Мэри Сетон сказали, в чем дело – а самой Шарлотте не удосужились. Обе Марии, загадочно переглядываясь и улыбаясь, велели фрейлине нарядиться и отправляться к родственнице. Что это еще за тайны траурного двора?..
Что ж, нарядимся – с удовольствием, ибо темные вдовьи цвета уже надоели, а вуаль хочется изорвать в клочья. Платье винного цвета и подаренный Жанной открытый чепец из венецианского шитого кружева, и вот вам девица Рутвен, само совершенство, готовое к любым… неожиданностям. А к неприятностям мы всегда готовы.
Когда обнаружилось, что Жанна ждет ее в своей небольшой – сестра во дворце инкогнито, а потому покои у нее отнюдь не королевские – приемной, а у окна стоит Ришар Валуа-Ангулем, епископ Дьеппский, Шарлотта, как ей показалось, проглотила плотный комок воздуха величиной с апельсин. Она могла сходу придумать три причины, по которым этот достойный служитель церкви стал бы искать ее общества, да еще в покоях Жанны, и ни одна из них ей не нравилась. Впрочем, комок был внутри, а снаружи, кажется, никто ничего не заметил.
У Его Преосвященства два племянника, оба не женаты. А еще у Шарлотты есть земли в Нормандии – и у нее уже спрашивали, не чувствует ли она склонности к созерцательной жизни.
Последнего все же опасаться не стоит: Жанна не позволит, если только Шарлотта сама не решит удалиться от мира. А вот племянники епископа… нет, ну не может же любимая сестра?!
Приветствие, реверанс, благословение, Жанна указывает ей на кресло за своим столиком. Вид у любимой родственницы не встревоженный, но слегка удивленный. Епископ же стоит у окна, как тень. Высокий и худой человек с дурным цветом лица и тем выражением глаз, что бывает у больных, уже привыкших к своему недугу и смирившихся с ним.
– Я слушаю вас, возлюбленная старшая сестра, – наклоняет голову Шарлотта.
Это без чужих можно валяться на кровати, грызть сушеные фрукты и болтать обо всем подряд, смеяться и сплетничать о придворных, о Марии и даже немножко о Его Величестве. При епископе все должно идти подобающим образом.
То есть, безупречно.
Жанна благосклонно кивает. Но вид у нее все же недовольный.
– Возлюбленная младшая сестра, Его Величество король Аурелии обратился ко мне, как к вашей старшей сестре, обладающей правом опеки, за разрешением передать вам свои пожелания. Он хотел бы распорядиться вашей рукой, но не станет это делать без вашего и моего согласия.
Так и есть. Клод или Франсуа, скорее, Франсуа, младший.
Франсуа Валуа-Ангулем – молодой человек, безобидный как котенок. Симпатичный, беззлобный, неглупый и на удивление бесхарактерный. Пожалуй, насчет котенка Шарлотта неправа: в любом котенке побольше норова, когтей и шипения. Беда в том, что Франсуа нужна не жена, ему скорее муж нужен – это Карлотта очень верно заметила, когда его ей предлагали в женихи.
Уж кто его там искалечил, покойный Людовик или пока совершенно живой старший брат, а замуж за него можно идти, только если и вправду имеешь склонность к жизни созерцательной. Или если хочешь посвятить эту жизнь политическим интригам.
– Я с удовольствием выслушаю предложения Его Величества, если будет на то ваша воля, возлюбленная старшая сестра.
– Я желаю, чтобы вы выслушали это предложение, – говорит Жанна, и понятно, что главное слово тут – «выслушали».
Ну конечно, сестра ее не выдаст. Этого бояться нечего.
– Ваше Преосвященство? – наклоняет голову Жанна.
Епископ прячет ладони в рукава, словно ему холодно – это в конце мая-то, когда Орлеан уже изнывает от жары. Племянники на него совершенно непохожи, ни милашка Франсуа, ни грозный Клод. Епископ Ришар больше напоминает секретаря ромейского посольства, только он на голову выше и гораздо печальнее. Грустная птица, кажется, без особого восторга относится к своей роли; хотя он, помнится, всегда такой.
– Благодарю вас. Его Величество, если будет на то согласие всех сторон, хотел бы просить руки девицы Рутвен для Чезаре Корво, герцога Беневентского.
Благодарение Господу за восемь лет жизни среди Рутвенов, за десять лет жизни с братом и Жанной, за армориканский двор, за траурный двор, и еще раз благодарение Господу за отпущенный девице Рутвен семейный же темперамент!.. Если бы ее внезапно облили водой, она бы удивилась меньше – и точно так же не выдала бы своего удивления. Господин посол? Ее руки?..
– Вам, наверное, известно, – продолжил епископ, – что в виду… не менее известных событий помолвка герцога с госпожой Лезиньян-Корбье разорвана. А уже заключенное соглашение требует и личного союза. Его Величество предположил, что подобная замена устроит все стороны.
Интересно, а что он имеет в виду под событиями? Остается надеяться, что отказ Корво жениться на Карлотте и последовавший за тем королевский гнев. Впрочем, после – не значит вследствие, как учат риторы. Хотя в данном случае немножко вследствие. Знай Шарлотта, что выйдет из ее рассказа Жанне о событиях в посольском флигеле, она бы промолчала. Хотя Карлотта и не говорила, что это нужно хранить в тайне… но Карлотта – стрекоза, ошалела от радости и не подумала, ей простительно, а девица Рутвен должна была подумать. И предупредить Жанну, которая тоже не предполагала, что может выйти… в общем, все хороши, но Шарлотта ошиблась сильнее прочих.
– Каково ваше мнение, возлюбленная сестра? – Жанна, кажется, намеренно пропускает слово «младшая». – Я уже сказала Его Величеству, что не стану принуждать вас к этому браку.
– Если вы не возражаете, любимая сестра и госпожа, то я отвечу согласием.
А вот Жанна не росла среди Рутвенов и к бесконечному счастью своему не имела дела с вдовствующей королевой Марией… И сейчас смотрит на Шарлотту так, будто у нее волосы превратились в клубок гадюк… кстати, это должно быть красиво, наверное.
Хорошо, что епископ стоит у Жанны за спиной, а то он мог бы и удивиться. Глядя на девицу Рутвен, он удивиться не сможет, и вообще никаких выводов сделать не сможет. Только поверить своим ушам: Шарлотта Рутвен ответила согласием. Ничего более.
Конечно, Жанна имеет право отказать. Но Шарлотта с самого начала поняла, что ее не только не будут принуждать, ей еще и помешать, если она ответит согласием, не смогут. Все зависит от слова Шарлотты, что ж, слово это сказано. Все остальное – взаимная вежливость и признание права Жанны распоряжаться ее рукой.
Затем и прислал Его Величество епископа Дьеппского. Именно его, человека враждебной партии.
Теперь все будет решаться между Жанной и епископом, а благонравная младшая сестра будет покорно ожидать решения старшей. Можно опустить голову – как раз так, чтобы из-под ресниц следить за тем, что происходит, сложить руки на коленях… надо было взять с собой молитвенник, было бы еще изящнее, и ждать.
Очень жаль будет, если сестра все-таки решит упереться и испортить всю игру.
Однако Жанна есть Жанна – стремительна, точна и вежлива. Благодарит епископа за помощь в этом семейном деле, просит передать Ее Величеству согласие девицы Рутвен – а о своем она сообщит сама, лично и несколько позже.
Епископу все эти треволнения, кажется, глубоко безразличны. Похоже, что Ришар тут выступает в роли того пажа, которому нужно только передать послание и вернуться с ответом. Он вежливо и блекло прощается, обещает немедленно сообщить все королю и выходит.
Вот теперь грянет буря. Непременно грянет, тут и гадать не надо, достаточно знать Жанну.
Жанна ждет, пока закроется дверь. Жанна отсылает слуг. Жанна дважды набирает воздух…
– Возлюбленная младшая сестра моя, а не сошла ли ты с ума? – У сестры замечательное платье из синего бархата, расшитое золотистыми драконами. Драконы очень грозные, Жанна тоже пытается быть грозной, но ее бояться нет никакой нужды.
– Нисколечко, – улыбается Шарлотта. – А что, собственно, безумного в том, что я хочу выйти замуж?
– Ничего в этом нет безумного, и я бы тебе мешать не стала… или сама подыскала подходящего мужа, попроси ты меня… но зачем тебе, тебе, незаконный папский сын? Ты и сама стоишь выше, а уж как моя сестра – можешь родниться даже с королями. Если хочешь знать, Людовик об этом и не думал даже, это супруга коннетабля его надоумила. Она благодарна герцогу и ищет ему теперь партию получше – но тебе к чему в этом участвовать?
– Графиня де ла Валле уже переженила пар двадцать, – фыркает Шарлотта, – и еще никто не жаловался. Вот и до меня дело дошло. Я доверяю ее мнению, прости, дорогая сестрица.
А еще я доверяю своему мнению. И мне очень нравится то, что я вижу. А то, что рассказала Карлотта, мне понравилось даже больше.
– Ты валяешь дурака, – всплескивает руками Жанна. – Но это же не шутки! Замужество – может, и не на всю жизнь, но на многие годы. Хотя бы объясни мне…
– Валяю, – признается девица Рутвен. – Но объясню, разумеется. Во-первых, он молод, красив и очень приятен в общении. Я сидела рядом с Карлоттой, когда она пыталась вывести его и его капитана из себя, так вот – ей не удалось. А Карлотта, видит Бог, очень старалась. Что же до его происхождения… он завоюет себе столько земель, сколько сможет. Но дело не только в этом…
Шарлотта делает паузу, думает, как объяснить сестре самое главное. Жанна поставила локти на спинку кресла, опустила подбородок на кулаки и слушает. Внимательно слушает, уже остывает потихоньку.
– Он – человек, на которого можно положиться. Карлотта мне потом все пересказала слово в слово. Знаешь, что его возмутило в этой истории? Не представление, которое они устроили в его кабинете, а то, как Его Величество поступил с коннетаблем – и с самой Карлоттой – и с ним. А что было потом, ты сама знаешь. Сколько людей на его месте сказали бы себе, что это – чужая страна, чужие порядки и не его дело?
– Если тебе не хочется оставаться во фрейлинах Марии, то ведь можно было просто сказать мне… – Когда Жанна чего-то не понимает совсем, она пытается додумывать, а вот додумывать у нее получается слишком плохо.
– Мне не хочется… но ради этого одного я не стала бы выходить замуж. Хотя, признаюсь, такая мысль меня посещала.
– Так я… могу отказать королю? – невесть чему радуется Жанна. Интересно, а как из всего предыдущего можно сделать подобный вывод?
– Вы, разумеется, можете, возлюбленная старшая сестра. Моя рука принадлежит вам. – Жанну очень легко привести в чувство, она даже не обидится.
– Но не хочешь же ты сказать, что и правда желаешь выйти за него замуж?
– Желаю. Хочу. Изволю. Стремлюсь. Мечтаю. Жажду. Намерена… – Шарлотта знает много слов, родственных друг другу по смыслу. На аурелианском, латыни, толедском, альбийском, а также на наречиях Арморики и Каледонии, которые нельзя считать отдельными языками.
– Хватит… я уже поняла. Ну что ж, я считаю, что ты и вправду сошла с ума – но я обещала тебе помогать, значит, так тому и быть.
– Спасибо.
– Неужели, – вдруг подмигивает Жанна, – ты успела в него влюбиться?
– Нет, – отвечает Шарлотта. И для вящей точности добавляет: – Пока что нет.
Все влюбленные кое в чем похожи друг на друга. Жанна любит Людовика и теперь ей трудно себе представить, что можно решиться на замужество без любви или влюбленности. А когда она выходила за Роберта, точнее, когда она отвечала согласием, она его даже не знала и не видела. Письмо от Марии-регентши, портрет жениха и рассказ прибывшего из Каледонии посланника – вот и все. И они славно прожили четыре года, а не заболей брат, так могли бы и сейчас жить душа в душу. Не так, как Жанна будет жить с Людовиком, но очень дружно и помогая друг другу. С господином Корво тоже получится подружиться, Шарлотта в этом совершенно уверена. И стенка, за которой можно укрыться, из него выйдет высокая и надежная, из пушки не разобьешь. Чего еще нужно? Будет Господь милостив, будет и любовь. Любовь семейная и супружеская, а не бешеные страсти, как у Карлотты с Жаном.
Страсть, она, конечно, не спрашивает, но желать себе такого – упаси Господь. А из того, чего стоит желать, только что предложили самое лучшее.
– Я думаю, – говорит Шарлотта, – я буду счастлива.
Сестра смотрит на нее как на безумную, настоящую такую безумную… нет. Не так. Сестра смотрит на нее как на говорящую статую, вдруг решившую объяснить, почему ей на редкость удобно стоять на постаменте, и она не испытывает никакого желания сойти с него и выпить вина, а уж переселяться из любимого парка под крышу – тем более не стремится. И будет очень возражать, если кто-то решит переставить ее насильно.
Примерно так Его Величество на приеме косился на герцога Беневентского.
Графиня де ла Валле – прирожденная сваха…
Сегодня Его Светлость герцог Беневентский выглядит почти живым. Даже, можно сказать, почти совсем живым. Улыбка настоящая, взгляд теплый. Сейчас скажет, что рад видеть, и ведь вправду рад. Можно ли обрадовать его больше? Сейчас посмотрим.
– Поздравляю вас, – гремит Анна-Мария, – вы почти женаты.
По протоколу – не супруге коннетабля бы с этой новостью приходить. Но по протоколу уже пробовали и ничего хорошего не получилось. А Его Величество решительно заявил, что одного отказа ему хватит за глаза. И пусть все сначала будет решено келейно, а договариваться с послом? Вот кто невесту предложил – той и договариваться.
Его Величество только приподнял брови, когда графиня де ла Валле назвала имя единственной девицы, которую имеет смысл сватать Корво, посидел так с бровями посреди лба и хмыкнул. Ее Величество Маргарита назвала идею завиральной, поскольку получается же явный мезальянс. Тут король вспомнил свое недавнее выступление перед послом и сказал, что идея не так уж и дурна, но согласится ли опекунша девицы Рутвен?.. Ни за что не согласится, ответила Маргарита. К тому же девица-то соседская, армориканская девица, и какая в этом браке польза для нас – через нее посла личной обязанностью не свяжешь? У девицы, напомнила Анна-Мария, имеются земли в Нормандии, так что польза, несомненно, есть. И вообще поздно уже, я ее послу пообещала, а он, между прочим, сказал, что доверяет моему выбору. Так что теперь нужно уговорить Жанну и девицу Рутвен, и если позволить решать девице…
Вы, конечно, можете и сами попробовать договориться с господином послом… может быть, со второй попытки у вас получится лучше.
Король испытывать судьбу не стал, а девица Рутвен, естественно, сразу согласилась. И опекунша ее согласилась, хотя вид у нее был недоуменный – как у лебедушки, высидевшей по ошибке змеиное яйцо… шея у детеныша длинная, плавает с удовольствием и шипит неплохо – а во всем остальном что-то не то все-таки.
А посол… ну что посол? Обещал жениться. Придется жениться.
Вот он и благодарит, сразу.
– Вы и не спросите меня, кто невеста.
– Я же говорил, что всецело доверяю вам. Но вы правы, а я, возможно, недооценил ваши труды. Кто она?
Анна-Мария де ла Валле смотрит на сидящего напротив жениха. Господин герцог удобно устроился в кресле, облокотился на поручень, слегка подался вперед. Все-таки ему интересно, глаза светятся. А что по лицу читать тяжело, так лучшее доказательство того, что она не промахнулась с невестой. По той вообще никогда ничего не поймешь, это не наша Карлотта, которую еще учить и учить, где и с кем можно вольничать, а где – нельзя.
