Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 43 (всего у книги 72 страниц)
Советник генерала передергивается – и начинает думать, что если так, то де Рэ, пожалуй, подзадержался на этом свете, непонятно, каким чудом. Может быть, потому что не слишком часто приезжал с севера в Лион. Потому что… неважно, насколько сплетня соответствует истине, Дени уверен в том, что это полное вранье, такое могло бы произойти, но едва ли произошло, – неважно. Трех месяцев не прошло еще – де Вожуа видел живое воплощение оборота «какими глазами смотрит». И он отлично помнит, такое не забудешь, чем кончилось дело. Там не было никакой «слишком близкой дружбы» – но было хуже. Если король увидел в глазах своего сына нечто, подобное слепому восхищению Гуго де Жилли… Если он понял, что это восхищение не уходит, не остывает со временем – а ведь прошло несколько лет…
– Он испугался? – спрашивает Дени. Этот вопрос сам по себе почти измена.
Советник вспоминает, как ему самому хотелось – нет, не пустить слух, а наедине наговорить Гуго некоторое количество расчетливо подобранных гадостей на предмет его восхищения персоной господина полковника… и нежнейшей дружбы с господином полковником. Если мальчишка полезет в драку, затеет дуэль – что ж, отдохнет в лазарете. В любом случае к де Рэ уже не подойдет и на выстрел. Остановило его тогда одно соображение: подобный ход лишил бы Гуго возможности исполнять «особое поручение» де Вожуа. Лучше бы не останавливало, лучше бы поручение, с самого начала дурно припахивавшее, провалилось бы с треском – и все были бы живы. Все. Может быть, и король хотел чего-то подобного, хотел и сделал, но не удалось?
– Наверное… наверное. Если при дворе безнаказанно ходит такой слух, значит, было что прятать. А такой страх – он только растет. И требует… Я думал, все много хуже.
– А что думали вы?
– Его Величество заключил договор. Галлия отберет у нас часть побережья. Как бы военной силой. Включая Тулон, но не далее. Спасет от нас, а владельцам не вернет. В обмен – мир по всей границе. Силы под моей командой увеличат вдвое. А те десять тысяч начнут наступление на севере. На севере, Дени. Если бы де Рэ был жив, кому пришлось бы отдавать командование?
– Чем бы он мешал на севере? – удивляется де Вожуа. – Только тем, что рвался в генералы?
– Он бы обломал этих новобранцев под себя – тем более, что он тоже вильгельмианин. Его люди, его области, его армия, Дени. Я боялся, что его убили только потому, что он стал бы слишком силен. Верного человека, неприятного, но верного, просто за то, что слишком много может…
– А я боялся, что его решили убить нашими руками – так и оказалось.
– Нашими и его собственными. Если бы не ваши новости, я бы просто не знал, что делать…
– Знаете, господин генерал, – говорит Дени, – если мне без опаски сообщили этот слух… наверное на самом деле все не так. Совсем. Я уж скорее поверю, что Его Величеству очень нужно было убедить всех, и нас, и де Рэ, и Толедо, и Аурелию, что войск больше не будет. А еще мешал слишком честолюбивый и жадный до чинов любимец супруги. Вот он и убил двух гусей одной стрелой. А третий, жареный, сам в дымоход свалился…
– Это само собой… Само собой. Цена, Дени. Цена.
– Полтора полка? – де Вожуа пожимает плечами. – За возможность ввести в действие сколько – тысяч двенадцать?
– В дело вводится вдвое больше. Но платили не за это и не только так…
– За все сразу, наверное. Его Величество не станет действовать по одной причине, даже такой. Нам… повезло с королем. – В предыдущее царствование Дени был слишком молод и не интересовался политикой, но тогдашние дела помнят старшие офицеры, помнят родители. – Только очень… тошно понимать, что из нас сделали ту же чокнутую марсельскую сволочь, чтоб ему в Аду гореть…
Генерал закрывает глаза.
– Слухи прекратятся, Дени. Они невыгодны и они прекратятся. А тех, кто останется глух, окоротят снизу, когда всем станут известны подробности дела… почти все подробности. Нам и правда повезло – этот случай не повторится. А то я… был очень близок к тому, чтобы повести себя совсем неразумно. Когда меня поблагодарили за то, что я удержался от скоропалительных действий.
– Вы? – качает головой Дени. – Как мне помнится, вы и с самого начала были против таких действий…
– Его Величество, кажется, вполне понимал, в какое положение меня поставил.
– Вероятно, – кивает советник. – Вероятно…
Он помнил, что творилось в лагере, как текли лица людей, какой волосок – тот самый, из притч – отделял армию от превращения в толпу. Как генерал шагнул в этот котел. Дени не помнил, что говорил де Рубо. Вернее, помнил, но того, что он помнил, не могло быть, какой там сократовский диалог, рев стоял такой – сигнал к построению не услышишь… а вот что-то они услышали. Потому что голос у генерала – негромкий. Даже когда он кричит, а он не кричал. Вы видели? Кресты на стенах видели, конечно, не все – но все уже знали. Скажите мне, кто способен на такое? Рев… в нем не выделишь сути, но знаешь ее сам – трусы, подлецы, мразь безбожная… Если трус, подлец и безбожная мразь напрашивается на атаку – что это значит? Медленно проворачиваются жернова. Это значит, что он готов, что там ловушка, что… но нельзя же! Вы знаете, почему это случилось? Да, уже знают, слухи разошлись… все обо всем знают, про намечавшуюся казнь и про ворота. Нас хотят поймать второй раз… но нельзя же… Восемь лет назад у нас отобрали Арль. Не рев. Гул. У нас отобрали Арль – и мы вернулись обратно. И взяли больше, чем было. И возьмем еще. Да, говорит большое существо, опять почти не толпа… мы придем, когда выберем. Мы сделаем все как нужно. И спросим, со всех, кто отвечает за это. Так, как следует. Тогда, когда хотим.
Его Величество ничуть не сомневался, что генерал де Рубо удержит армию от мятежа даже после того, как создал причину для этого мятежа. Дени не в первый раз радуется, что он незнатного рода, в наведении порядка в штабе понимает много лучше, чем в фортификации и построении войск, что у него нет и не будет покровителей при дворе Его Величества. Что ему никогда, никогда, и еще чертову уйму раз никогда не оказаться ни на вершине крепостной стены лицом к лицу с королем, ни во главе армии Арелата. Господь милостив. Не светит. Игры высших нам не по плечу и не по силам.
Он ничего не способен изменить, может только выполнять свой долг. Но дай Бог справиться хотя бы с этим. Уже много. А выше могут потребовать такого, что, право же, начнешь завидовать покойному де Рэ.
Много позже, уже после ужина – все пребывание в замке на перевале заняло сутки, и на ночь глядя извольте отправляться за армией, – Дени наконец-то начал укладывать в голове разрозненные фразы, события и факты. И сильно удивился. Сначала допил вино: ночью в горах холодно, ехать далеко и долго, так что лишняя кружка горячего вина с медом и пряностями не помешает. Потом только, уловив момент, когда генерал на какую-то минуту выпал из глубокой задумчивости, начал задавать вопросы. Первым – главный.
– Что же теперь будет?
– Пока не знаю. Мне приказано взять Марсель, отбиться от коалиции и к началу осени попробовать взять Нарбон. Попробовать, – улыбается генерал. – Весь расчет стоит на том, что противник придет позже и куда меньшим числом. Им придется отвлечь часть войск на север.
– Те самые десять тысяч, которые нельзя было давать де Рэ. Кто будет ими командовать – и кто будет с той стороны?
– Я полагаю, Его Величество поедет на север сам. Так проще справиться с религиозными разногласиями… и проще объяснить, почему мы прозевали вероломное нападение со стороны Галлии – и не успели ничего предпринять.
Из раскрытого окна тянет вечерней прохладой. В замке тихо. Толстые каменные стены надежно глушат любой звук, да и в присутствии Его Величества немногие решаются шуметь или просто повышать голос без повода – в качестве повода же сойдет разве что конец света, или, на худой конец, пожар. Так тихо, что кажется, слышно как загораются звезды: ангелы Господни тихонько бьют кремнем по кресалу, искры падают на небесный трут. А некоторые – на землю.
Две войны сразу, думает Дени. Север и юг. Мы так уже воевали – начали до моего рождения, закончили в год воцарения Его Величества Филиппа. Когда потеряли все, во что не вцепились зубами – но и после того до кучи потеряли Арль. Тогда все требовали от короля… примерно того же, что от генерала де Рубо под стенами Марселя. Немедленно броситься в драку. Отомстить, вернуть, завоевать, победить… а король сказал «нет». И говорил «нет» десять лет подряд, кто бы ни требовал войны. Были заговоры, были попытки спровоцировать, интриги… Теперь у нас несколько меньше старых влиятельных родов, заметно меньше генералов – и стать генералом можно лишь в случае безоговорочного подчинения Его Величеству, главнокомандующему армии Арелата. И очень много свободных денег – об этом уже все знают. Столько, что удалось купить старого хитрюгу Тидрека, а он дешево не берет. Столько, что, оказывается, Арелат может перекинуть на юг почти четверть сотни тысяч солдат к началу осени, а сколько – и куда? – к весне?..
Это может быть внушительно. Может. А вот станет ли?..
– Вероятнее всего, Его Величеству придется иметь дело с де ла Валле. Что очень хорошо. Я тут почитал то, что удалось получить из Орлеана… лучше, чтобы это был де ла Валле.
– Тогда герцог Ангулемский придет на юг, – напоминает Дени.
– Да… и очень жаль, что этого не произошло раньше.
– Де ла Валле проще разгромить, господин генерал. А поскольку мы будем воевать на землях Аурелии, его стиль войны – забота его короля.
– Его Величеству придется жонглировать… очень разными людьми, с самыми разными настроениями. Такой противник ему подмога. А на нашей стороне теперь цифры и линия обороны.
– Если удастся хотя бы часть замыслов… – Дени задумывается. Что тут можно сказать? Что мы будем жить в сильной и уверенно рвущейся на юг, север и запад державе? Это скажет король, гарцуя на коне перед войском. – Может быть, обвал случится позже, чем я думаю сейчас…
– Или не случится вовсе, – кивает де Рубо. – Если нам удастся сосредоточиться на внешнем – и проскочить. В этом случае через поколения два у нас будет… Альба. Или что-то на нее похожее. Но много меньшей ценой.
Глава десятая,
в которой коннетабль выступает в роли гостеприимного хозяина, капитан – злого опекуна, ученый муж из Сиены – доброго волшебника, а драматург и посол сочиняют роман в письмах
1.
Избыточно вежливый гость является кошмаром хозяина. Избыточно вежливый гость совершает все необходимые телодвижения с грацией и энтузиазмом вьющей гнездо ласточки, и даже если он недоволен положительно всем – от того, что окна его спальни выходят на восток, до вкуса вина, – об этом может стать известно разве что лет через пятьдесят, из мемуаров. Или никогда. Вот, наверное, за это Его Величество не терпит Чезаре Корво. А Его покойное Величество не очень любил принца Луи. Хотя на месте короля Пьер бы уже давно успокоился – весь дворец запомнил, как выглядит и звучит папский посол, когда он всерьез недоволен. Если все живы, значит, дела идут терпимо.
Коннетабль Аурелии не слишком переживал и по поводу наличия в его доме излишне вежливого герцога и такой же герцогини. Кошмар, конечно, кошмаром – но зато какие перспективы открываются! Притом в ближайшее время, на третий день пребывания гостей в доме. Избыточно вежливый гость не мог себе позволить отказать любезному хозяину в маленькой просьбе. И не хотел ничего подобного себе позволять. И не пытался: кажется, впервые за три дня сплошь формальные радость и любезность сменились вполне искренними.
Дело, разумеется, было не в том, что герцогу Беневентскому так уж не годилось общество или событие. Пьер давно уже подметил, что долгие пышные церемонии превращают посла – через час-другой – в этакую безупречную блестящую улитку. Снаружи сплошная любезность, все подобающие слова, поклоны и жесты – вот они, извольте, наслаждайтесь, любой церемониал соблюден. А внутри… да черт его знает, что там внутри. Но и на собственной свадьбе Корво выглядел ровно той же улиткой, и все две недели последовавших за тем торжеств. Вот принимая гостей в узком кругу казался несколько более… присутствующим.
А сейчас я его из домика вытащу, и, думается мне, последствия придутся по душе обоим.
– Прошу, господин герцог, – Пьер де ла Валле сам толкает широкую дверь, украшенную родовым гербом. Алый единорог нацелился и передними копытами, и рогом в невидимого врага.
– Вы очень любезны, господин граф… – очень так рассеянно отвечает посол. И вид у него становится уже не как у церемонной улитки, а как у кота, которого пустили на ледник, а там сметаны шесть горшков, сливок – дюжина, а уж молока и простокваши вообще не сосчитать. Правильный такой гость, знает, на что облизываться.
Оружейная галерея в доме коннетабля и впрямь была хороша – не только на вкус самого Пьера, но и с точки зрения любого знатока. А самым приятным в ней было то, что любым экспонатом можно было воспользоваться по назначению к своему – и его – удовольствию. Что гостю и предложили.
Гость долго не раздумывал. Пробежал взглядом по галерее – и выбрал франконский двуручный меч, лет двадцать назад собственноручно добытый Пьером на севере.
Хорошая вещь. Всегда там настоящее оружие делали. Жалко даже. Соседи, язык когда-то был почти один. Впрочем, мало ли что язык? Того же арелатца аурелианец-северянин с третьего на шестое, и сейчас поймет. Толку-то.
Характер вежливый гость выказал, когда ему предложили выбрать доспех – попытался заявить, что ему довольно и перчаток. Пьер огорчился. Пьер недвусмысленно объяснил, что если гость так уж уверен в своей полной неуязвимости, то хозяин не настолько уверен в своем мастерстве, а ввиду скорого начала кампании превращать забаву в источник неприятностей и волнений не стоит. Гость внял.
Вежливый гость. Очень вежливый. Потому что дальше к вопросам защиты он подошел со всей ответственностью. Пьеру сначала показалось – даже слишком основательно. Но за подгонкой он тоже следил лично, как и подобает гостеприимному – и очень любопытному – хозяину. А потому видел, какие именно движения совершает гость, чтобы проверить, удобно ли устроился в раковине. И с какой скоростью. И насколько плавно.
Телосложение гостя коннетабль тоже оценил. Вполне. До сих пор молодой человек казался Пьеру этакой тонкой тростинкой – а уж если сравнивать с собственным чадом, так особо тонкой. Оказалось, что тростинка вдвое тоньше, чем можно было подумать раньше – а вот мышц у нее вдвое больше, чем можно было предположить. Хорошо и равномерно развитых – хоть рисуй, хоть статую ваяй. Это стало первым сюрпризом.
– Я предполагаю, что вы много упражняетесь, – сказал Пьер. Преуменьшил. Не поймешь, чего тут больше вложено – усилий или упрямства, наверное, и того, и другого поровну.
– Ежедневно, – голосом прилежного ученика ответил гость. Польщенного такого прилежного ученика.
Кроме того, оказалось, что все эти мышцы при деле. И лишний вес доспеха молодого человека не задерживает… хотя… если он так ратовал за перчатки – потом, когда поближе познакомимся, можно будет и так попробовать.
После первых нескольких минут, в течение которых Пьер пытался прощупать и понять противника, коннетаблю стало ясно, что гостя он, пожалуй, победит – раза три из пяти, наверное. И только за счет вдвое большего опыта. Учили молодого человека хорошо. Даже очень хорошо. Так, как учат немногих – тратя часы и месяцы, да что там, годы на то, чтобы из одного-единственного ученика вышло нечто дельное. Коннетаблю уже интересно было сойтись лицом к лицу с этим учителем – но учитель здесь, чинно стоит на галерее между Анной-Марией и Шарлоттой, обгрызает сорванную в саду первую астру. Дойдет и до него время.
Хорошо, что земля утоптана, а с утра еще и полита: пыли пока что мало, впрочем, скоро появится. Конец июля, все трещит и плавится от жары. Хорошо, что к полудню на небо набежали редкие тучки. Солнце не слепит глаза, а внутренний двор ограничивают высокие деревья, отбрасывают достаточно тени. За спиной у Пьера – галерея, далеко впереди – постройки, а перед ним очень приятный противник.
Коннетабль уже ощутил, что «ежедневно» – не фигура речи и не способ провести время в чужой стране между военными советами. Если присмотреться, многое делается ясно. Учиться герцог начал поздно – но не пару лет назад, а не меньше десяти. А ведь духовному лицу позволительно развлекать себя охотой, но не ежедневными, до седьмого пота, упражнениями с мечом. И дозволено уметь защитить себя от нападения – но не уметь подгонять и носить доспех с тем же изяществом, что и кардинальское одеяние. О чем думал его отец?.. Напяливать рясу на столь упорного и последовательного в своем упрямстве молодого человека попросту грешно. Это же все равно, что я вздумаю сейчас для Жана взыскивать епископский сан. Супруга убьет – и права будет.
Три из пяти… да. А если из десяти – уже неизвестно. Потому что мальчика не просто хорошо учили, он еще и думает на ходу. И силен. И очень, очень вынослив.
Ну что тут думать – пробовать надо. Коннетабль ловит на клинок блик, перекидывает его на шлем гостю.
Школа полуострова… хорошая, есть там один дельный учитель, мастер и рапиры, и меча, да, в общем, что ему в руки ни дай, со всем будет хорош. Но гость там не учился. Его учил тот, кто прекрасно понял, что школа – это отлично, это позволяет действовать и точно, и бережно, выигрывая время, сохраняя силы, но это еще и рамки…
Самая простенькая, легкая проба – пять ударов, «лесенка», навязывающая противнику роль манекена, и тут вроде бы и нечего делать, отбивай удары и проигрывай – а этот на последнем, нижнем, легко подпрыгивает, пропуская меч понизу – и бьет. Подпрыгивает, уходя от удара по колену. В доспехе.
В настоящем поединке такой удар сносит голову, а здесь лезвие чувствительно, но осторожно бьет по шее и ускользает, обозначая безоговорочное поражение.
Значит, и слух про милый способ охотиться на кабана – правда. Когда коннетаблю пересказали похвальбу свитских, дескать, герцог любит ходить на кабана с мечом – дождаться атаки, пропустить мимо себя и снести зверю голову, – Пьер удивился и не очень поверил. Теперь верил вполне.
Отсутствие яркого солнца не спасало: делалось жарко. Корво ни мгновения не стоял на месте, и казалось, что не шагает, а скользит над землей. Движения настолько плавные, что кажутся медленными. Так порой глядишь на реку и понимаешь, что вода лежит, а не плывет, но войди в застывшее стекло, и сразу почувствуешь истинную силу течения.
А минут через десять гостю наскучило двигаться в рамках трактатов – с сюрпризами, экспромтами и неожиданными комбинациями, конечно, но в рамках – и он перестал разминаться, испытывая противника. Коннетабль не опешил, как многие бы на его месте – хватало опыта, за тридцать с лишним лет он видывал многое… но не фейерверк из стилей и школ, не павлиний хвост из приемов отовсюду. Северная, то ли датская, то ли еще дальше «дверь» – не так это все делают на полуострове, толедские почти танцевальные движения ног, аурелианские знакомые мулине, альбийские надежные защиты… вперемешку, комбинируя на ходу, не позволяя предугадать ни единого удара.
Красиво… и эффектно, и надежно, и безумно, и Пьер чувствовал себя тем самым кабаном, которому оставалось только уйти в глухую защиту, и ждать, не позволяя подойти, ждать, пока мальчик все-таки устанет, а он должен был устать, слишком много все-таки сил тратил. Его, кажется, учили не для турниров и поединков – для поля боя, там, где нет времени выматывать противника… Там таким взрывом бомбы можно разогнать насевший на тебя десяток и после того уже действовать так, как удобно тебе.
Вся привычная последовательность ударов и защит давно отправлена к чертям. То, что делает Корво, загнало бы в гроб любого радетеля чистых стилей. Каждый раз приходится ждать сюрприза, защищаться с опозданием, уже убедившись, что очередная атака – не ловушка, не ловушка внутри ловушки. Меч – тяжелый, один из самых тяжелых во всей коллекции коннетабля, расплывается радужным веером стали… Если бы Пьер был чуть слабее, его бы просто снесло.
Но де ла Валле умел ждать – и дождался, нашел единственную, тоньше волоска, щель между пластинами веера. Заминка – на тысячную часть мгновения. Чуть более медленное, чем нужно, движение на кварте – и закономерный результат, пропущенный удар по левой щеке. На решетке остается вмятина, плохо, нужно бы легче…
А победа пришла минут на пять позже – невозможная, непозволительная ошибка в расчетах, – чем Пьер прикидывал.
Сравнял, называется, счет. И отдых после этого нужен – долгий. Безобразно долгий. Нет, это не старость, это противник хорош. Так его загнать мог разве что Жан – но Жан преподносит меньше сюрпризов. И что тут удивительного, сам же и учил…
Единственное утешение – и противник тоже устал. Стащил шлем, с удовольствием вытирает лицо поданным служанкой влажным полотенцем. Волосы прилипли к щекам, сейчас кажутся почти черными. Раскраснелся, ну надо же. Пьет осторожно, мелкими птичьими глотками, считает каждый. Но ему это все – минут на десять, отдышаться и вновь за дело…
И – светится. Не как тогда на приеме, на мгновение, а ровным, ярким светом; и все-таки это азарт. Азарт без малейшей примеси чего-то еще. Забавно. Ни желания сорвать аплодисменты хоть у собственной супруги, хоть у прочих дам на галерее, ни даже желания получить одобрение наставника, ни ревности к чужому успеху, ничего. Даже у Жана нет-нет, да и сквозит стремление доказать отцу, что он лучше, сильнее, выносливее – а тут только радость и жадность: еще, вот так, и по-другому, и всего, и побольше. Будет, будет вам, дражайший посол, еще. Отдохнуть только дайте…
Удивленные каштаны качают зелеными шипастыми плодами. Добрых поединков они на своем веку перевидали сотни и сотни, и коннетабль не присягнет, что это – лучший из них, но в первую полусотню точно войдет, а это многого стоит, потому что каштаны велел посадить еще дед Пьера.
Коннетабль улыбается жене, та усмехается, качая веткой. Супругу не удивишь поединками во внутреннем дворе, хотя Анна-Мария поймет и оценит, до чего хорош молодой человек. Привыкла разбираться еще в родительском доме. Она и его оценила в свое время. Да, и как бойца тоже. А Пьер, помнится, оценил, как будущая невеста стреляет из охотничьего арбалета. Для начала. Отец не женил его против воли, но настойчиво посоветовал познакомиться с соседкой поближе – и девица хороша, и земли, назначенные в приданое, как раз граничат с владениями де ла Валле. Спорить с отцом Пьер не стал, и на ближайшей охоте познакомился – убудет от него, что ли, от знакомства? Невесте, недавно вернувшейся из столицы, как она потом призналась, тоже посоветовали обратить внимание на соседского сына. Что ж, послушные дети и обратили – с той охоты и до сих пор…
А мальчика точно учили для поля. Не только драться, но и отдыхать, используя любую возможность. Это при том, что он еле улизнул из кардиналов? Очень интересно.
Осторожно глотая сухой июльский воздух, Пьер размышляет о том, хватило бы у него терпения год за годом учиться сражаться – учиться не для забавы, для войны – зная, что победы и военная слава заранее уже, с детства, назначены не ему, а брату. Бездарному, надо отметить, просто до невозможности бездарному для такой приличной семьи брату. Если кто-то это видел, если кто-то понял, легко догадаться, почему слух об убийстве старшего младшим из зависти к атрибутам знаменосца Церкви возник едва ли не в день убийства. Это предположение… напрашивается само. И уже потому, наверное, ложь.
Молодой человек ловит слишком пристальный взгляд, приподнимает брови – и, вот так чудо, – не прячется в раковину. То ли понимает, что уже рассказал о себе гораздо больше, чем мог бы словами за год, и не беспокоится по этому поводу, то ли просто не думает ни о чем подобном.
– Я бы хотел, если это возможно, поближе познакомиться и с вашим учителем, – говорит Пьер.
– Моя свита, господин коннетабль, рассказывает странные истории о вашем сыне…
– Что, помилуйте, странного можно о нем сказать? – Интересный оборот событий. Будем надеяться, что свита говорит о его качествах бойца и ни о чем ином.
– Что его умение владеть оружием уступает только широте его души.
– Я, – смеется коннетабль, – думаю, что он будет рад продемонстрировать и то, и другое. Поскольку застолья любит не больше вашего.
– Я буду вам крайне признателен. Мигель!
Толедский капитан задумчиво оглядывается, потом смотрит вниз – и спрыгивает во двор. Полуобщипанная розовая астра в зубах. Остается только гадать, кому предназначен сей цветок.
– Вы тоже пренебрегаете защитой?
– Если только вы будете очень настаивать, господин коннетабль. Я все-таки не столь важное лицо в кампании…
– Ну что ж, слово гостя – закон.
– Дон Мигель, – укоризненно говорит супруга с галереи. – Вот уж не думала, что вы попробуете получить преимущество таким образом…
– Мы, бедные толедцы, – отзывается снизу капитан, – берем преимущества там, где видим.
Явившийся тут же Жан немедленно оценил раскладку и подобающей защитой тоже пренебрег. Якобы чтобы уравнять диспозицию. На самом деле ровно потому, что и как посол, и его наставник, и многая молодежь Аурелии уже вздумали считать, что коли доспехи для рапиры не препятствие, то они и вовсе не нужны. Шалопаи… взять, что ли, учебный меч – да и показать всем троим, почем такое легкомыслие?
C другой стороны, учить герцога учили именно под доспех. Вернее, и под доспех тоже. Так что легкомыслие, наверное, относится к дружескому бою. Кстати, тоже зря.
Если посчитать… Пьер не уверен в том, что война опаснее в сравнении именно с дружескими поединками. Может быть, все наоборот. И ему, как старшему, определенно нужно прекратить все это безобразие или хотя бы заставить всех сменить оружие. Нужно. Нужно… но герцог все-таки, вздохнув под взглядом толедца-цербера, надевает и застегивает шлем, а со своими делами капитан уж как-нибудь разберется. Как и Жан.
Два на два – это не четверо, это много хуже. Два на два – с разным вооружением и защитой, с разной скоростью… столбы, подпирающие галерею, мы не снесем. Остального – не жалко.
Сам по себе толедец, конечно, коннетабля интересовал – но это потом. Будет время и побеседовать, и проверить друг друга, и обменяться кое-какими секретами, а пока напротив – нет, не двое. То ли один человек – пусть две пары рук, две пары глаз, но это одно двуликое, всевидящее, сплавленное намертво существо… то ли трое. Три клинка, и в зазоре между спинами подстерегает невидимый, но ясно ощутимый противник.
Жан попытался разбить эту пару дурным натиском, с налету – и откатился этакой волной от утеса. Напарники даже обозначать удары не стали, только намекнули: здесь прохода нет. Небрежно так, с ухмылкой. Отмахнулись. И улыбаются. Оба. Вторую улыбку через решетку шлема видно. Что делать будете, хозяева?
Нет, наскоком это не пробивается. И силой не проламывается. Капитан чуть послабее будет, зато он опытнее намного, точен и экономен. А еще они притерты друг к другу намертво, как старые постройки – где раствор не нужен, так надежно камни вписаны друг в друга. Не глядя, знают, где поддержать, где перекрыть опасное направление. Вот Жан еще раз попробовал – и опять убит.
Пьер не спешил. Это пусть чадо возлюбленное, ретивое и выносливое притом, наскакивает. Ну убьют еще разок, не обеднеет. Силы много, терпения, как ни странно, тоже – вот и пусть ковыряет эту стенку, может, и найдет какую-то щербинку. Но вряд ли. Тактика у посла и его капитана самая что ни на есть верная: стой себе, пока противник мучается в попытках до тебя добраться. Сам подставится – сам и виноват. Лишних усилий не делаешь, не устаешь… почти что отдых. Но зато и торчишь посреди поля, кто угодно успеет пушку навести. Впрочем, это они пока развлекаются. Щеголяют слаженностью, дразнят – и выматывают потихоньку. Но им же первым и надоест.
И надоело, конечно. Вот тут притертая стенка самую малость дрогнула, еле-еле, камни не разошлись, зазора нет еще – зато разница в темпераментах налицо. Толедец как был – утес, основа, – так и остался. Быстрый, гибкий, но вперед не рвется, ни скоростью, ни увертливостью брать не собирается. Приберегает на одно, зато точное движение. А господин герцог – один сплошной натиск. Знает, что прикрыт напарником надежнее, чем своими защитами и доспехом, и атакует непрерывно. Хороши оба. Очень хороши. Загнали нас почти к стене.
И меня не задели только потому, что Жан все время вперед вылезает. В настоящем сражении давно добрались бы уже. А ведь они рискуют… подставляются слегка. Им самим интересно свою технику на излом попробовать. Ну это уже невежливо с их стороны, тем более, что есть между ними зазор, есть. В поле его не успеют обнаружить, в турнирном бою противник раньше свалится, а вот так – видно.
Ну что ж, желание гостей – закон, так что сейчас я им кое-что покажу. Жан, кажется, тоже заметил – и если поймет, то, значит, я его не напрасно учил. Посмотрим, проверим друг друга. Для начала – быстрее, так быстро, как мы оба с сыном можем, не пытаться развалить противников, а только сделать так, чтобы они забыли, что поединок – дружеский. Чтоб перед глазами только – куда ни взгляни – сталь, а кто-то, и это капитан, вылез в одном тонком камзоле, и чтоб они уже даже думать не успевали, что происходит: поединок продолжается, хитрый заговор обнаружился или просто хозяева шутят. Опасно, да. Очень опасно. Но или сейчас вскроется разница между ними и нами с Жаном… или не вскроется, и просто будет очень хорошо.
И вот мы опять вернулись к стене, описав по двору круг – но на этот раз у стены дорогие гости, и отступать им почти некуда. И улыбку посла я не вижу, некогда тут видеть, но чувствую. Оказывается, ему не только побеждать нравится. И другое ясно – его не обманешь. У толедца мелькало уже несколько раз – не страх, не паника, но отчетливая тревога и готовность перейти от поединка к настоящей рубке, а этот намерение чувствует. Значит, нужно, чтобы я поверил. Сам поверил, хотя бы на мгновение – а там и он мне поверит… наверное. Должен будет.
Ну, чадо ненаглядное, не подведи…
Не подвел. Ударил – подставляясь – по толедцу, на размен, всерьез… и для меня мгновение выкроил, но…
Многое я видел. И как такие вот «бедные толедцы», защищая господина, с голыми руками на меч идут. И не с голыми. И всякое подобное. А вот чтобы господин, открываясь начисто, бросался прикрывать капитана своей охраны – бывает редко. Надежно прикрыл, и возможность для удара оставил – но будь это все всерьез, он бы отсюда не ушел.
