Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 72 страниц)
А вот это уже не мелкое неудобство, не булавочный укол – не пригласили. Это опасно.
– К сожалению, не мои. – Кажется, он был полностью уверен, что встретился с кем-то из моей свиты. Более чем уверен, и теперь всерьез разочарован. И будь я проклят, если причиной тому соображения деловые и достойные, например, то, что его могли узнать чужие или кто-то лишний забрался в ларцы с корреспонденцией… Впрочем, его свита переписку через «Соколенка» не вела, сведения там не покупала и встречи не назначала.
– Кого вы там встретили? И искал ли кто-то из вас бумаги, находившиеся в доме?
– Мы не искали. А вот наши соперники, оказавшиеся союзниками, искали и прямо о том заявили. До сего момента я полагал, что это ваши люди… и рассчитывал на это.
– Могу ли я спросить, почему вы так решили? – О части можно догадаться. Им попались аурелианцы. Местные. И большинство клиентов заведения, узнав о его побочном назначении, попыталось бы заняться вымогательством – а не спалило бы его от чердака до подвала.
Не находись я в хороших отношениях с Трибуналом, я бы тоже приказал «Соколенок» сжечь. А так… мне выгоднее было составить полную картину – и отдать их. Все связи оборваны, никто из моей свиты туда не заходил с нашего совместного визита. А Трибунал для чернокнижников и детоубийц – лучший судья и палач.
– Старший этого отряда довольно быстро узнал меня. Узнал и дал своим людям приказ остановиться. Если бы это был ваш человек, все было бы просто и понятно. В противном случае у меня в Орлеане обнаруживается неведомый доброжелатель… а я так хотел развить завязавшееся знакомство, – и голос мечтательный такой, и выражение лица соответствующее. Это вместо того, чтобы насторожиться. Что еще за чудеса?..
– При каких обстоятельствах узнал? – Зачем предполагать, когда можно просто спросить. Смешно. Я ведь привыкну.
– Не делающих мне чести, – зато приносящих очень много радости, усмехается про себя Клод. – Он очень хороший противник.
Это… это я могу понять. Я тоже надеюсь, что из молодого человека напротив со временем получится… хороший союзник или хороший противник. Но выходит, что герцога Беневентского опознали просто во время столкновения. И не по лицу. По движениям или по голосу.
– Что за люди?
– Орлеанцы. Все, за вычетом старшего – в нем усомнился полковник Делабарта. Около дюжины. Мастера своего дела, хотя я сомневаюсь, что это – отряд. Скорее они служат разным господам. Даже младшим я не дал бы менее двадцати пяти… пожалуй, простолюдины. Опять же за вычетом командира. Подготовились не хуже нас, успели несколько раньше… Все одеты добротно и неброско. Все выглядели… благополучно, если вы понимаете о чем я. Как люди, которые давно уже не спрашивали себя, где они проснутся утром и что будут есть. Очень хорошо управились с детьми и обслугой. Быстро и почти без рукоприкладства.
То, что он приписал это мне, еще раз улыбается про себя герцог Ангулемский – пожалуй, было комплиментом. Хотя мои справились бы не хуже, но мне и в голову не пришло ни сжечь заведение, ни что его сожжет Корво… собственной персоной. При участии неизвестного – и ему неизвестного, и мне неизвестного – и это попросту безобразно, поскольку вместе с неизвестным комнаты «Соколенка» покинул целый мешок писем. Мешок этот видели, солидный был мешок. А я имел глупость надеяться, что уже сегодня получу предназначенные мне бумаги – или, с герцога Беневентского станется, – пепел в камине, солидную горку. А герцог Беневентский, извольте видеть, был искренне уверен, что это моих рук дело.
Ну что ж. Будем искать. Человека с мешком наблюдатели потеряли, но это, видимо, нельзя ставить им в вину. Если уж он так хорош. Но дюжина погромщиков – не иголка, не затеряются ни в городских трущобах, ни на дне Луары.
– Я хотел бы, чтобы ваши люди записали все, что видели и слышали. Все мелочи… В обмен я расскажу вам все, что узнаю.
– Благодарю, – кивок, пауза. – Господин герцог, прошу вас понять, что… вы не получили приглашения не потому, что я недостаточно ценю вашу благосклонность или таланты. Как раз наоборот.
– Скажите правду – вы опасались, что я вам помешаю.
– Нет. Я опасался, что не смогу вас защитить.
Да кем, в который раз спрашивается, он себя считает?..
Клод глядит на сына Его Святейшества, тот спокойно и серьезно встречает взгляд. Корво попросили сказать правду – вот он и сказал. Без поклонов и отточенных оборотов, на которые большой мастер. Предпочел не узнать в фигуре речи таковую и ответил как попросили.
– Господин герцог, я мог быть уверен лишь в двоих из тех, что были со мной, – поясняет ромейский нахал. Неужели я как-то себя выдал пару мгновений назад?.. – Вы же во время нашего визита в это заведение нашли его неожиданно уютным, помните?
Помню. Действительно, удивился. Публичный дом из самых скверных, хуже не придумаешь, а внутри – весьма приятно. Особенно если не думать, что происходит в соседних комнатах. Но и обстановка недурна, и как-то спокойно внутри. А Корво перекосило еще на лестнице, а у его капитана, когда я заметил про неожиданность, выражение лица сделалось… ретивое и придурковатое. Очень старался быть вежливым и почтительным, невзирая на сказанную мной глупость. Что при общей непроницаемости толедской физиономии говорило само за себя.
– Я мог только предполагать, что случится, если господа чернокнижники вовремя опомнятся и направят призываемую ими силу против нападающих, – заканчивает объяснение герцог Беневентский.
– Судя по тому, что происходит вокруг, мне придется научиться разбираться еще и в этом деле. А если у меня нет таланта – найти кого-то, у кого он есть. – Чтобы не выслушивать от главы Трибунала благодарности за то, о чем понятия не имел.
– У меня таланта нет, – качает головой Корво. – Или его совершенно недостаточно. А правда, – усмешка, – состоит в том, что нечистая сила, к которой взывают чернокнижники, меня, скажем так, недолюбливает… и опасается.
– Как я понимаю, это вам известно точно и по опыту? – Хотелось бы мне знать, как он это установил? Тоже пришел и спросил? – Как вы этого добились?
– Да. По опыту. – Хозяин переводит взгляд на цветного дракона на каминной полке. – Я никак этого не добивался… совершенно никак. В первый год университета, в Перудже, меня пригласили участвовать в забаве. Вот там это и выяснилось. Я серьезно испортил развлечение остальным…
– У вас таким… развлекаются? – Наши соседи-альбийцы позволяют себе еще и не такое, но чтобы чернокнижие сочли подобающим времяпровождением для священнослужителя? Впрочем, если наместник Петра может иметь официальных любовниц, почему нет? – И что же произошло?
– Как мне подсказали несколько позднее, это развлечение было придумано для меня лично, вот только меня о том уведомить забыли, – пожимает плечами Корво. – Особая честь и сюрприз. Увы, это оказалось весьма… разочаровывающе. Представьте себе, что есть нечто, чего вам очень хочется, очень сильно и давно. И есть некто, обещающий вам это. И вот уже показав желаемое со всех сторон, пообещав его вам, этот некто спешно ретируется… потому что, оказывается, при близком знакомстве вы ему не понравились.
Знакомая картина, очень знакомая.
– Не оставив никакой возможности… последовать за ним?
– Не более чем кошка, которой отдавили хвост в темной комнате…
– Вам не кажется, что вам очень повезло? А еще больше повезло тем, кто отвечал за вашу жизнь.
– Мне это объяснили, очень подробно и выразительно. Со всеми причинно-следственными связями. В тот же день. – Совершенно неожиданное сочетание слов и голоса. Есть все основания предполагать, что причинно-следственные связи ему объяснял кто-то из старших, и, возможно, посредством рукоприкладства. Невзирая на положение и происхождение. А Корво говорит так, словно это был один из лучших дней в его жизни.
Мигель де Корелла, привычно качающийся на табурете, хватается за каминную доску – только поэтому и не рушится на пол. Версию событий со стороны Его Светлости он слышит впервые, и она удивляет. Это не лестная для бывшего наставника ложь – но и слишком странная правда… все же было весьма не так?
…у подопечного очень обиженное лицо. Надутые по-детски губы, а в глазах едва ли не слезы. Впервые за почти год, с удивлением понимает Мигель, у кардинальского сына вид обычного пятнадцатилетнего юноши, которого постигло какое-то обычное юношеское разочарование. Разумеется, непреодолимое, нестерпимое и вечное.
С этим лицом он только что прокрался – двигаться неслышно уже выучился, – в комнату Мигеля и застыл за спиной, непривычно близко. Кажется, еще немного – и ткнулся бы головой в плечо, как обычный глубоко обиженный юнец. Но нет, остановился в полушаге от того. Стоит, смотрит на де Кореллу, карябающего очередное письмо кардиналу Родриго. От изумления Мигель кляксу посадил. Сам виноват, нечего сидеть спиной к двери, других учишь, а сам-то… зато весенний ветер из открытого окна приятно обдувал лицо.
– Что случилось, юный синьор? – не без ехидства спросил телохранитель папского нотариуса и так далее…
– Она, – еле слышно шмыгает носом юноша, – от меня сбежала.
Услышал Господь мои молитвы! Де Корелла едва не расхохотался от радости. В потустороннем подростке обнаружилось хоть что-то… человеческое и подобающее возрасту. Вот красотка от него сбежала, что случается, а он огорчен по уши, что тоже бывает. Влюбился, видимо. Наконец-то.
Беглые красотки же – дело поправимое. Мальчик на редкость красивый, из знатной и богатой семьи, а обращаться с кокетками научим, это невеликая премудрость. Тут, конечно, лучший наставник – его отец, но он в Роме, а мы в Перудже. Ничего, разберемся.
– Кто же сия ветреная особа?
– Не знаю, – пожимает плечами Чезаре. – Она… в зеркале. И свечи…
– Какие свечи? – роняет перо Мигель. Ну вот, только обрадовался. Гаданием, что ли, будущие каноники баловались? В зеркале он призрак прекрасной дамы увидал? Начитался старых глупостей… мало в Перудже по улицам красоток бродит? Все у нас не как у людей!..
– Черные, – уточняет подопечный. От огорчения он даже забыл, что всегда говорит полными четкими фразами. – Очень жирные и склизкие на ощупь… И зеркало такое… зеленое, хотя не старое.
До этого года, до этого вечера Мигель де Корелла знал, где у человека сердце, только как солдат. Слева, под грудной мышцей, бить туда почти бесполезно – ребра прикрывают… Теперь ощутил. Неприятный орган – болит и трепыхается. И дышать мешает.
По столу, по стенам, по доскам пола бегут зеленые пятна. Почему-то, когда долго смотришь на закатное солнце, потом видишь зеленые пятна. Солнце алое – а пятна зеленые… чудно.
– Как же вы оказались в месте со склизкими свечами? – Только не повышать голос. Не убирать руки со стола, не вставать. Сколько получится… рявкнешь – ничего не расскажет ведь. Заползет в свою раковину. А хочется же приподнять за воротник и трясти час-другой подряд. Дурь вытряхивать.
– Меня… пригласили. Сказали, что это интересно.
Вот, значит, где его весь вечер носило. И кто я после этого? Отставной телохранитель юного Чезаре Корво, среднего сына кардинала Родриго Корво и, может статься, будущий покойник. Потому что я должен был быть рядом с этим… умалишенным, а я привык, что подопечному можно доверять, что он никаких глупостей сверх обычного и позволительного не совершит, и компанию свою удержит. Как было до сих пор. Я предполагал, что он, как прочие мальчишки, тяготится охраной… а не надо было предполагать. И принимать во внимание. И доверять…
– И было ли вам интересно? – Сейчас воздух начнет проходить в грудь, сейчас я все выясню, кто пригласил, зачем и почему, и мало не покажется никому…
Воспитанник склоняет голову к плечу, то ли кивает, то ли просто стряхивает с глаз челку. В темно-каштановых волосах, выбившихся из-под берета, играет закатное солнце, и алые блики наводят на нехорошие мысли. Застежка с гранатом вторит бликам.
– Мне было… неприятно, – и, подумав, добавляет: – Очень. Но она обещала… я думал – нужно потерпеть… а она сбежала. Совсем. И зеркало треснуло. Мне сказали, что это все равно, что хлопнуть дверью. Что дорога закрыта, совсем. Почему она от меня убежала? Что со мной не так?
– Все! Все! Все с вами не так! – Кажется, стекла дрожат. И столешница под рукой хрустнула…или рука? Ну и черт с ними… – Тут не только Сатана сбежит! Тут кто угодно… вы, что, не знали – что это? Вы не знали? Вас же учили! Вы бы умерли – и это если повезет! Вы… чудовище какое-то! Вы… ни о ком не думаете! Ни о себе, ни о других! Вы понимаете, что мне пришлось бы сделать, вы!
Юноша отступает на шаг. Не шарахается, просто отходит. Внимательно, спокойно смотрит в глаза. Овальное очень правильное лицо совершенно ничего не выражает.
– Дон Мигель… кажется, я вас огорчил? – Спрашивает… словно не понимает. Ничего и вообще. Ни смысла слов, ни крика. – Простите.
– Огорчили? Да что вы. Вы всего лишь пришли и сказали мне, что если бы Сатана не оказался столь разумен и переборчив, мне пришлось бы вас убить. После чего ваш достойный батюшка несомненно приказал бы повесить меня – за все по совокупности, и, надо сказать, я был бы ему за это распоряжение очень признателен… – Крик стихает, а вот желание тряхнуть за шкирку усиливается. Кстати, а что скажет кардинал, если я его сына палкой отлуплю, да не во дворе во время занятия, а в виде воспитательной меры? Учитывая обстоятельства?.. Синьора Ваноцца меня точно поймет.
– Почему? – удивленно приподнятые брови. Не помни Мигель, что Чезаре и вчера, и месяц назад был таким – схватился бы уже за нож: подменыш, одержимый… не могут люди задавать такие вопросы. Не могут! То-то дон Хуан Бера бледнел, зеленел и какую-то траву пахучую заваривать приказывал после бесед с этим… невесть чем.
– Что почему, несчастье всеобщее?
– Почему были бы признательны?
– Потому что самоубийство – смертный грех. Ну этому-то вас учили?
– Мне, – отступает еще на пару шагов, – наверное, не следовало приходить к вам. Я знаю, что неправильно спрашиваю. Никто не может ответить.
Надувает губы, тут же прикусывает нижнюю, собирается повернуться…
И правда – чудовище. Очень понимаю черта. Он, наверное, бедняга, присмотрелся и сообразил, что ему ж придется иметь дело с этой душой до Страшного Суда. Тут кто угодно сбежит.
– Потому что люди обычно не любят убивать тех, кто им дорог. Особенно если это происходит потому, что они же за чем-то не досмотрели.
Замирает, смотрит, склонив голову к плечу. Долго, молча. Не лицо – маска, только брови сведены в черту. Опять не понимает? Да запросто. После всего предыдущего поверю, что опять ничего не понял. И поза – неполный поворот, застыл посреди движения. Аллегория недоумения.
– Я не думал о том, что это опасно… и не думал, что будет с вами. Вы все правильно сказали.
Чудо. Не только Сатана расточился, но, кажется, и…
– А о чем вы думали, можно спросить? – Распевшихся на закате птиц хочется перестрелять из арбалета. Поштучно. Галдят, соображать мешают.
– Мне было интересно. Я не догадался, что это – обряда не было. Просто свечи, зеркало. Мне сказали, что загаданное так желание исполняется, если очень хотеть. А потом – я не представлял, что нечистая сила может быть такой. Я думал, это совсем другое.
– И что вы загадали? – Ну хотя бы можно понять. Обряда не было, а это все-таки, все-таки подросток. Тут и взрослый не подумает, особенно, если чего-то очень сильно хочет.
– Я… – Чезаре замолчал, потом решительно продолжил, – хотел узнать, как мне стать человеком.
Мигель замер, рухнул в свое кресло и расхохотался, убеждая себя, что слезы на глазах проступили от смеха. Смеяться было нельзя, грешно, этот же не поймет и обидится – но иначе не получалось. Иначе только забыть про смертный грех и поступить так, как должно… как поступил бы любой его соотечественник.
– Простите, юный синьор. Я… смеюсь над собой. Я вам наговорил лишнего… – Разорался, дурак. Чудовищем его обозвал… от всей души. Юноша уже к нечистой силе лезет, чтобы… а я… И что теперь делать?
Юный синьор недоумевающе помотал головой.
– Но вы мне все правильно сказали. Я увлекся и забыл… обо всем.
– Это неосторожно и непредусмотрительно. Вы прекрасно знаете, что у вашего почтенного отца хватает врагов, и вас с удовольствием втянут в самую гнусную историю, чтобы навредить ему. Вам стоит помнить об этом всегда, пьяным, спросонья и с любой дамой. Но дело не в этом. По толедским обычаям тех, кто ушел от такого зеркала живым, убивают. Близкие. Не только потому, что они смертельно опасны для всех, с кем связаны и места, где живут. Из… – Мигель долго подбирает слова. Это очень сложно объяснить словами, а особенно такому слушателю. Да и вообще говорить подобное вслух – похуже богохульства. – …любви и верности. Пусть даже эту верность уже предали с одной стороны. Потому что иначе их забирает Трибунал. Вы понимаете, почему я бы этого не хотел?
– Был бы скандал. И вы, наверное, считаете, что там бы осталась часть меня – и ей было бы плохо. Хуже, чем если просто убить.
Де Корелла отчетливо понимает, что еще пара подобных реплик – и в этой комнате появится настоящий сумасшедший, и это будет он сам. Подопечный год молчал, кроме разговора о скучных ровесниках, ничего и не было. Только то, что касалось владения оружием. Теперь он разговорился – с горя, нечисть от него сбежала, – и уже кажется, лучше бы и дальше молчал.
Нельзя этого показывать, да и думать так нельзя. Да, у юноши в голове невесть что, любому дьяволу на страх и ужас. Знания вперемешку с чудовищной наивностью. Опять я – «чудовищной». Просто – странной, ему уже пятнадцать, женить можно – а я пытаюсь ему втолковать, что дело не в скандале даже и не в том, что сделал бы со мной его отец. Пытаюсь – и не могу. Как об стенку горох… все отскакивает. Но я должен ему объяснить, если уж взялся. Вот только как?
– Где – там?
– Внутри меня. Если это… одержимость, значит, там, внутри, в теле, не только дьявол, но и сам человек. Ведь обычных бесноватых, тех, что не дали согласия, можно исцелять. Да и некоторых из тех, что дали…
– Насчет того, что внутри, вы, наверное, правы… Но я ведь сказал – не хотел бы.
– Я понял… Мне нужно было спрашивать не у него. А, например, у вас. Но я не знал, что можно.
– Я вам… – поднимается из кресла Мигель, понимая, что сейчас оторвет Чезаре голову… и приделает как-нибудь не так, как было, все равно уже хуже некуда, – когда-нибудь не отвечал? На любой вопрос? Хоть когда-нибудь?!
– Это были другие вопросы. Нужные… каждый раз, когда я спрашивал других, выходило плохо. И я перестал. Я был неправ. Я прошу прощения.
Кардинал Родриго меня убил бы еще и за то, как его драгоценное чадо со мной говорит…
– Вам не нужно так разговаривать со мной, – напоминает Мигель. – Вспомните, кто вы. И не забывайте, что отвечать на ваши вопросы – моя обязанность. Потому что получается, что от этого зависит ваша жизнь, а охранять ее – мой долг. До тех пор, пока ваш отец не сочтет нужным наказать меня за сегодняшнее. Я доложу ему. И простите всю мою грубость… меня так в жизни никто не пугал!
– Я помню, кто я такой, – говорит мальчик. Кажется, имея в виду две разных вещи одновременно. – И вы меня очень обяжете, если подумаете, стоит ли докладывать об этом случае моему отцу. Вы уже… испугались. Я уже испугался. Я больше не поставлю вас в подобное положение… не предупредив.
«Не предупредив». Хорошее уточнение. Многообещающее, думает Мигель, поворачивая голову к окну. Там уже почти стемнело, тянет свежестью, а птицы замолкают. Дневные. Ночные запоют чуть позже. Зато цикады надрываются, будто их едят заживо.
Может, доложить все-таки?.. Нет, не стоит. И не потому, что гнев кардинала и его решение предсказать несложно, это-то все я заслужил с лихвой. Потому что я не знаю, сколько он будет искать общий язык с другим – год, два? И куда успеет за это время влезть.
А сейчас важнее всего выяснить, кто затеял это непотребство с зеркалом… но это утром. Выспросить, понять, начать искать виновных. Понять, от кого можно попросту избавиться, а с кем придется разбираться так, чтобы не влезть в сложные дела старших Корво.
– Вы великодушны, – вполне искренне говорит де Корелла.
– Вы ошибаетесь, дон Мигель, – пожалуй, эту усмешку можно назвать вполне настоящей. – Сейчас время для занятий.
Он меня с ума сведет своей откровенностью, своей правдой, своим взглядом на вещи… и особенно тем, что в этом городе он – единственный, с кем можно и хочется разговаривать, думает герцог Ангулемский.
– И теперь оно от вас шарахается, а вы его слышите. Очень интересно. И очень жаль, что я не смогу рассказать эту историю Его Преосвященству. Потому что она весьма остроумным образом закрывает один давний богословский спор. Впрочем, вы, вероятно, о нем осведомлены.
– Если Его Преосвященство заинтересуется, я отвечу на его вопросы, – равнодушное пожатие плеч. – Повредить это уже никому не сможет. А вот данный спор я разрешить не в силах, поскольку особа, удравшая от меня как та самая кошка, со мной более не встречалась. Если же есть и другие, с ними не стремлюсь встретиться уже я.
– Да, на вашем месте я бы не стал навязываться. – Вернее, я надеюсь, что не стал бы. – Если это не одно существо, то есть шанс, что родичи вашего знакомца окажутся менее пугливыми.
– Это была дама. Якобы la fata… фея Моргана собственной персоной. – Собеседник слегка кривит губы… это, кажется, брезгливость. – Но вы правы. Впрочем, с чудесами разобраться не проще. Полковник Делабарта на королевском совете не рассказал, что случилось перед тем, как он покинул Марсель. А это весьма странная история. С вашего позволения, я приглашу его сюда.
Однако. В городе Марселе произошло что-то еще? Что-то, о чем человек, очень громко признавшийся в намерении убить епископа, не стал докладывать?
– Благодарю вас за любезное предложение. – И надеюсь, что вы, в свою очередь, не рассказали полковнику Делабарта, что мы разыграли его в кости.
– Мигель, – герцог Беневентский не повышает голос; забавно, я почти забываю, что говорю для двух слушателей сразу. – Пригласите господина полковника.
В комнате, через которую Клод проходил – и тогда она была совершенно пуста, – хлопает дверь. В это время хозяин вновь наполняет бокалы. Себе вино наполовину разбавляет водой. Очень старый обычай, в Роме ему давно не следуют.
Марсельский полковник уже не похож на непочтительное привидение. Почтительности не прибавилось, а вот материальность – налицо. Яркий такой человек, хотя как можно быть ярким в черном узком платье на толедский манер? А вот как-то можно. В глазах рябит – а всего-то по рукавам и вороту идет лиловая лента. Кланяется маршалу… кивает Корво. Интересные у них тут порядки. Хотя уроженцу Марселя должны нравиться. Хорошо, что я проиграл. Для нас обоих хорошо… нет, для всех троих.
– Господин Делабарта, будьте любезны, перескажите господину герцогу Ангулемскому все то, что недавно рассказывали мне. Так же подробно. – Сказано очень мягко, но едва ли марселец посмеет ослушаться. Будь я на его месте, у меня просто не вышло бы. В его положении.
– Прибежал… горожанин и сказал – мой сын убил епископа и сейчас дерется с его людьми. Я бросился туда. Со мной две дюжины моих, все кто был в тот момент при мне. Мы опоздали. Эта свора тогда не решилась встречаться с нами. Я их не преследовал. Все равно собирался потом арестовывать всех, – пояснил Делабарта, – раз уж так вышло. Приказал поднимать всех, выставить посты на перекрестках, ну и добить тех, кто был жив. На площади – и на крестах. И сам подошел. – Понятно. Понятно и имеет смысл. Чтобы потом ни у кого соблазна не было свалить дело на его подчиненных. – И тут поднялся ветер. Я потом понял, что видел, что небо темнеет, видел, но не заметил. Не подумал. И не один я, все проворонили, даже те, кому за это платят. А это Марсель и…
– Продолжайте полковник, я знаю про вашу погоду.
Марсельцы, всем городом прозевавшие шквал – в другой ситуации это было бы смешно. Доигрались с политикой, однако.
– Я собирался добить северянина. И тут он меня заметил. И посмотрел… представьте себе, что вы, Ваша Светлость, именно вы, заняты чем-то жизненно важным. А вас дергают под руку с какой-то мелочью. Представьте, а потом посмотрите в зеркало. – Нет, ну каков наглец – неужели это заразно? Или просто рыбак рыбака видит? – Вот так он глядел на меня. А потом нас ударило о землю. Всех. Катились до середины площади. И головы поднять не могли, придавило. Но молнию все видели. Ее сквозь землю с закрытыми глазами видно было. Оглохли и ослепли. Когда отпустило, крестов на помосте не было. Совсем. Их не обрушило и не снесло. Их просто не было. И пепла не было…
Этот человек, примеряется взглядом герцог Ангулемский, находится в здравом уме и твердой памяти. Совершенно здравом. Безумцы выглядят решительно иначе. Даже безумцы тихие. Нет, этот рассказывает о том, что видел и слышал, да и свидетелей у него две дюжины.
Не имея возможности бегать кругами по кабинету или хотя бы прыгать на месте, человек в здравом уме теребит ряд пуговиц – словно четки перебирает. Проходится рукой от ворота до серебряного наборного пояса, и возвращается обратно. За такое убить можно – на двадцатый раз подряд.
– Это все? Или вы еще о чем-то умалчиваете?
– И еще я слышал как кто-то сказал «Не допусти!» И все мои слышали. Про других не знаю, не успел спросить.
– Почему вы не хотели об этом говорить сразу?
– Боялся, что меня сочтут безумцем и не поверят всему остальному.
– А сейчас о прозвучавшем? – Не человек, а кот в мешке. Пока не тряхнешь как следует, не узнаешь, с чем имеешь дело…
– Потому что сам себе не верю, – поморщился Делабарта. – Я взял его коня, так вышло, случайно. Фриз. Большой, хороший, выносливый. Быстрый. Я ехал как попало. Не совсем наобум, но неосторожно. Не очень думал, потому что не очень мог думать. И ничего со мной не случилось. Скорее всего – дурацкое счастье, бывает. Но, может быть, и нет. Мне это не нравится.
Его – надо понимать, покойного де Рэ. Об этом фризе с нехорошим именем – и тут чернокнижие? – даже я слышал. Рассказывали. У коня на счету не меньше побед, чем у всадника. И вот на этом… подобии лошади, а как говорили офицеры Северной армии – дьяволе во плоти, приехал чужак. В Орлеан. За пять суток. До того было вот это вот… чудо с крестами. Чудо ли?..
Вообще странная история. Что-то тут не так, кое-что важное, мелочь, но на самом деле – не мелочь. А, вот…
– Мимо арелатских застав вас тоже дурацкое счастье пронесло?
– Нечисть его знает. Мне пару раз кричали что-то… обалделое. Но не стреляли и не преследовали. Могли принять за де Рэ… или за призрак де Рэ, если уже знали. Но я ростом ниже. И вообще меньше.
Делабарта говорит правду. Такое не выдумаешь. Ложь всегда связнее, достовернее и правдоподобнее, чем истина. Несуразности и нестыковки нужно искать не в его рассказе, а в том, что происходило и происходит в Марселе…
– На вашем месте, полковник, я бы ежедневно благодарил Бога за то, что вам так повезло с противником. Человек менее решительный, жесткий и… устоявшийся в своих убеждениях, оказавшись в этом положении, просто проклял бы ваш город – и судя по тому, что я успел узнать, его услышали бы не наверху, так внизу.
В этом им повезло. Во всем остальном – просто фатальное какое-то невезение. В первую беседу с моим любезным хозяином я что-то говорил о том, что нельзя знать будущее наперед, а потому и бессмысленно мечтать что-то изменить?.. Да, примерно так. Да, нельзя. Да, бесполезно. Но как же хочется. Весь этот каледонский шабаш мог бы и подождать, а вот с Марселем нужно было решать сразу. Сразу, как только пришли известия. Договариваться с Ромой и Толедо, уже переместив войска на юг. И винить в задержках некого, кроме себя.
Делабарта смотрит так, словно его водой окатили. Ледяной, зимней. Даже встряхивается… а потом кивает.
– Как звали вашего младшего сына?
– Арнальд, Ваша Светлость.
Чудные все-таки на юге имена – у нас бы его звали Арно. Запомнить. Обоих.
– Вы свободны, Мартен, – говорит хозяин.
Герцог Ангулемский слегка наклоняет голову.
Мы, кажется, опаздываем совсем. Я был неправ. Я думал, что могу позволить себе поиграть, потому что нам все равно пришлось бы пережидать поветрие на севере. А нужно было – сразу. Де Рубо нацелился на Марсель, чтобы верней удержать то, что уже откусил. Я был в этом уверен тогда, и сейчас уверен… и считал, что время есть. А его не было.
– Господин герцог, когда вы сообщите Его Величеству о том, что не будете участвовать в кампании?
– Я ответил бы «никогда», господин герцог, но в свете того, что уже произошло… я не рискую давать обещания, которые, возможно, не смогу выполнить.
– Поверьте моему опыту, господин герцог, это стоит сделать. Кампания превращается в болото. Каков бы ни был ее исход, во всех хрониках ее сопроводят эпитетом «бесславная». Я был бы рад оказаться рядом с вами в поле – но не под стенами Марселя в этом году. – Очнитесь, молодой человек, и смирите гордыню. Это вам не кабаки разносить в маске. Вы же не отмоетесь… вам это нужно? Вы же повторите судьбу покойного брата, только совершенно незаслуженно. Но кто поверит в то, что незаслуженно?
Давно запретил себе жалеть о том, что расстался с Северной армией, а нет-нет, да и нарушаю собственный запрет. Там все было как-то проще, легче, по-настоящему. Без ощетинившихся лезвиями границ достоинства. Тряхнуть бы кое-кого за воротник… да, того самого молодого человека, который якобы боялся, что не сможет меня защитить. Меня.
– Вы сделали этот вывод… из произошедшего чуда?
– Я сделал этот вывод из того, что произошло в Марселе. Де Рэ – родич королевы. И наверняка был ее представителем на юге – думаю, что к нему пошли еще и поэтому. Раньше де Рубо мог тянуть… теперь нет. Он может разве что сослаться на нехватку людей. И тогда все упирается в то, как быстро они договорятся с Равенной. Думаю, быстро. Дорого, но быстро. Если уже не договорились. – Как бы не пришлось мне задержать кузена Джеймса немедленно по возвращении. Если ему придет в голову вернуться. – Де Рубо дадут войска. Если Толедо успеет с флотом, мы, может быть, подойдем впритык. Может быть. Если арелатцам вообще придется брать город. Вы же поняли, почему этот теперь ваш полковник так налегал на совете на свое намерение убить епископа?
– Вы тоже уверены в том, что Равенна нас предаст… – задумчиво тянет Корво. – Что же касается полковника Делабарта, так он не желает, чтобы Марсель пришлось отбивать у армии Арелата. Опасается за город. А после казни пленных Марселю уже стоит опасаться и взятия арелатцами.
– Стоит… Но полковника в городе больше нет. А те, кого он прикрыл… вы же понимаете, что обращение было настоящим и что в ловушку его превратили потом? Да? А те, кого он прикрыл, имеют основания опасаться за свою жизнь. Вдвойне.
