Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 72 страниц)
– С превеликим удовольствием и почту за честь! – Петруччи уселся напротив, дождался, пока подойдет служанка, попросил обед посытнее и вина побольше, и только после того, широко улыбнувшись, сообщил, что день он почитает скорее уж отвратным, впрочем, по сравнению с прошедшим – и впрямь добрым, поскольку вчерашний был попросту преотвратнейшим.
Бурхард с интересом следил за сотрапезником. До сих пор ему казалось, что сиенец в обращении суховат, и уж никак не похож на весельчака, однако, надо понимать, лишь воздух Ромы делал его таковым, а стоило покинуть пределы города, как все решительно изменилось.
– Простите, я заметил, что вы неловко двигаетесь и бережете ногу. Вы упали? Или карета перевернулась? Здешние дороги ведь и вправду кружат как пьяные, да и колдобин достаточно – мы этим утром не опрокинулись только потому что застряли…
– Сочувствую, мессер Бурхард. Нет, к сожалению, причина моей хромоты не столь проста и разумна – можно сказать, что я споткнулся о собственное любопытство.
– Любопытство? – удивляется секретарь. И уже произнеся вопрос вслух, думает, а не стоило ли счесть слова собеседника намеком и укоротить язык собственной привычке выспрашивать и выяснять.
– И упрямство. Про него тоже забывать нельзя. – Синьор Петруччи улыбается. – Я с коллегами ставил опыт… умному человеку с первого раза стало бы ясно, что ничего не получится. Я заподозрил со второго, но решил перепроверить. А в чем мы ошиблись, понял вот только что… когда все, что могло взорваться, уже сутки как взорвалось.
– Тогда и пострадали?
– Да, но это, как раз, оказалось большой удачей. Человек, оплативший нашу затею, был недоволен результатом, но ни сердиться на меня, ни отказаться от дела по справедливости не мог.
Надо понимать, сиенец ставил опыты со взрывчатыми веществами. Что ж, весьма полезное по нынешним временам дело, думает папский секретарь. Скоро начнется большая война, в сущности, она уже началась, а что пушки пока молчат – так это затишье перед бурей. Того, кто преуспеет в создании улучшенного пороха, Его Святейшество щедро вознаградит. А у ученых людей всегда весьма разнообразные интересы, ведь лишь ремесленник, скудный умом и образованием, замыкается на одном деле, ограничивая свой разум повторением того, что заповедано предками, или внося крохотные усовершенствования. Настоящий ученый посвящает себя всему, что есть сущего в материальном мире, но и этим не ограничивается…
– Надеюсь, ваши следующие опыты окажутся более удачными.
– Спасибо, мессер Бурхард, я тоже на это очень надеюсь, – фыркает Петруччи.
Видно, и в самом деле отыскал ошибку. А может быть, и из ошибки получилось что-то полезное, так тоже бывает и не только с учеными, но и с дипломатами. Выразишься не вполне точно или просто не ко времени, и ударит взрыв. Зато потом, если жив останешься, будешь знать вещи, о существовании которых и не подозревал.
– А вас какие труды увели столь далеко от благословенного Города? – Сиенец любезен и умеет вести застольную беседу, не только рассказывая о себе, но и интересуясь делами сотрапезника.
– Я ездил в Нарни по поручению Его Святейшества… Я не знаю, сколько вы отсутствовали в Роме, но племянница Его Святейшества, младшая дочь его брата, Джеронима, выходит замуж за Фабио Орсини.
– Отсутствовал я около недели, и о том, что этот брак возможен, даже слышал. Теперь, надо понимать, все решено?
– Да, все решено и не только обговорено, но даже подписано. Стороны сошлись на всех подробностях и все будет, поверьте мне, сделано правильно и без заминок.
– Достойный церемониал, детальное соблюдение обычаев и исполнение обрядов – лучший залог успешного начала жизни для молодой семьи. А если за дело беретесь вы, мессер Бурхард, то нет ни одной причины в этом сомневаться.
– Должный церемониал, сеньор Петруччи, не обеспечит браку счастья, – в ином случае, Бурхард стал бы искать в словах собеседника иронию, но сиенец, как это свойственно самым умным из ученых людей, редко позволял себе смеяться над окружающими, даже когда они не могли сделать ему зла. – но оградит всех от кривотолков и обвинений в недобрых замыслах. Что в данном случае особенно важно.
– Очередное родство между семействами Орсини и Корво… – улыбается со вздохом собеседник. – Надеюсь, на этот раз планы Его Святейшества сбудутся, хотя я не стал бы на это рассчитывать. Когда отцы семейств ссорятся, распадаются союзы между младшими членами. Это довольно жестоко, но это так. Впрочем, я не считаю, что два этих достойных рода вообще годятся друг другу в союзники, как ни сшивай их узами очередного брака.
– Почему вы так полагаете? – Папский секретарь и сам разделял это мнение. Даже кошки и собаки могут ужиться вместе, но вот Корво с Орсини на одно поле лучше не выпускать даже в гербе – они и там найдут случай и повод самим передраться и все вокруг разнести.
Как заклятье какое-то на стране – в каждом городе враждуют семейства… Вот синьор Бартоломео ученый человек, тихий, дома не живет, ни в чем не участвует, а и его за последние десять лет трижды зарезать пытались. Потому что он – Петруччи, и кровным врагам его дома безразличны его занятия.
– Союз медведя и ворона, понимаете ли, удивительно похож на басню о дружбе лисы и журавля. Там, как помните, попытки угостить друг друга наилучшим образом привели только к ссоре. А если уж двум столь разным существам от природы начертан несовместимый образ жизни, то, право слово, вражда и то более полезна, чем попытки ужиться под одной крышей.
– Но чем же может быть полезна вражда?
– Тем, что открытым врагам тяжело случайно оказаться рядом друг с другом в неудачное время. А вот с людьми, формально принадлежащими к одному семейству, мессер Бурхард, это происходит постоянно.
– Вы совершенно правы, – кивает папский секретарь. – Дом, разделенный в основе своей, обречен.
– Во всяком случае, обречен на ссоры.
– Это я, разумеется, и имел в виду. Пока же можно поздравить детей Его Святейшества с новыми родственниками и уповать на лучшее. Может быть, Господь будет милостив к бракам, заключенным в этом году, а если не Он, так небесные светила…
– Небесные светила не бывают милостивы. Они – механизм, не обладающий волей. Уповать же на Господа уместно всегда. Кстати… нам это милосердие тоже потребуется. Я уверяю вас, эта дорога не протрезвеет до самого Формелло.
– Не согласитесь ли вы, синьор Петруччи, составить мне компанию в пути? Карета не так уж плоха, лошади сильны и кучер вполне толковый, а мы могли бы скрасить дорожные неприятности беседой…
– Я предложил бы вам быть моим гостем, но наверное, вам удобнее в вашем собственном экипаже. Я с удовольствием приму ваше предложение, мессер Бурхард.
По правде говоря, папский секретарь весьма торопился в Рому, и когда спутник сказал, что вполне готов ехать всю ночь, не останавливаясь на очередном постоялом дворе, необычайно обрадовался. Поспать, коли захочется, можно и в экипаже, благо, он весьма просторен. А это лишние восемь-десять часов пути, а не задержки. Дел, связанных со свадьбой, невпроворот, и нужно успеть обогнать жениха и его родичей, которые скоро пустятся в дорогу. На этот раз семейство Орсини торопится с бракосочетанием, стремится закрепить лишь недавно налаженные связи с семейством Корво. Старший сын Джанпаоло Орсини отправлен с посольством в Орлеан, его брат женится на племяннице Папы. Все должно пройти безупречно, иначе на Бурхарда обидятся оба рода, а это весьма неприятно и грозит печальными последствиями.
Но сейчас секретарь почти забыл о грядущих хлопотах. Дорога пьяна непотребно, а сам он пьян умеренно: горячее вино, нагретое на жаровне, установленной в карете – очень хорошая вещь, если пить его немного и медленно. Да и попутчик не из тех, в чьем обществе позволишь себе лишнее, а сам Бурхард не привык к излишествам, скорее уж, наоборот.
В окошки кареты смотрит вечер, звезды на небе – крупные и яркие, подслащенное вино с корицей и медом приятно ласкает язык, а напротив – приятный собеседник, с которым всегда есть что обсудить.
– Как поживают ваши записи, мессер Бурхард?
– Вы знаете, что я веду дневник? Прекрасно поживают, я довел черновик до конца прошлого года. Постороннему трудно объяснить, но, поверьте мне, это был настоящий подвиг – событий хватало, а вот времени все расписать четко и понятно у меня, ввиду этих самых событий, не было совершенно.
– Да уж, прошлый год выдался бурным… И едва ли нынешний будет спокойнее. Могу ли я как-нибудь помочь вам разрешить затруднения? Я с удовольствием выступил бы в роли слушателя…
– С удовольствием, тем более, что это касается тех предметов, о которых мы говорили ранее.
Секретарь взял с полки шкатулку для бумаг, вытащил нужный лист:
– Ну, количество кардиналов в Роме на начало года вас вряд ли заинтересует… а вот с середины января началось. Во вторник, 21 января, было столкновение между войсками Папы, Орсини и Вителлио возле Браччиано, и разбиты были войска Церкви с большим позором и ущербом. Герцог Урбинский был взят в плен; галлов мертвых было около 200 или больше, – среди них постельничий Папы нашего, состоящий в пресвитерском сане, а других было убито около 300, и много раненых; все наши орудия были захвачены отрядами Орсини, а войска наши были рассеяны.
В воскресенье, 5 февраля, был заключен мир в Роме в апостолическом дворце между Святейшим Папой нашим и Орсини. Вместо них рукопожатием обменялись высокочтимые синьоры кардиналы Неаполитанский и Сансеверино; во вторник, 7 числа сего месяца, тот же высокочтимый кардинал Сансеверино поехал к Орсини к замку Браччиано и обменялся с ним соглашением о должном исполнении обещаний и постановлений. Прибыл с ним в Браччиано капитан Джорджо Санта Кроче и много других. В условиях примирения между прочим содержалось, что Орсини должны заплатить папе 50 000 дукатов. В эти дни возвратился сиятельнейший синьор Хуан Корво, герцог Гандии, главный капитан всех вооруженных сил Святой Римской Церкви, но сегодня не вошел в капеллу…
Читает он скорее по памяти: зажигать свечи впридачу к лампе не хочется. Неровен час, карета опрокинется или попросту резко остановится, и может случиться пожар.
– Хм-м… – поводит плечами сиенец. – У вас, мессер Бурхард, получается, что Орсини так испугались своей победы, что предпочли немедленный мир и выплаты.
Да, действительно, так ведь из записей и получается. Вот зачем нужен внимательный слушатель, осведомленный и не склонный к лести… Папскому секретарю необычайно повезло.
– А как бы вы описали то, что произошло в промежутке?
– Ну то, что предшествующие сражения были весьма удачны для армии Его Святейшества вы, разумеется, указали ранее. Десяток захваченных крепостей Орсини и их союзников – это, определенно, победа, хоть финальное сражение и закончилось пренеприятнейшим разгромом. Тем более, что Орсини, Санта Кроче, Бальони и Вителли уже полностью исчерпали свои силы во время осад и обороны, а на выручку Папе явились толедцы во главе с Гонсало де Кордобой, свежие и полные сил. Так что на долю Орсини и прочих выпала только одна победа, и то трудно назвать ее славной, и десять весьма печальных поражений. Разумеется, они предпочли склонить головы, получить назад свои крепости и пополнить папскую казну. Быть бездомными им никак не хотелось… Впрочем, если бы не январь, речь бы шла уже не о домах, а о жизнях. Если Его Святейшество хотел помириться с Орсини, он очень удачно выбрал командующего.
Секретарь кивает. Покойный Хуан Корво был удивительно плохим военным. А Папа пожелал поставить его над Гвидобальдо Урбино, которому Хуан разве что в оруженосцы годился. Поговаривали, что поражение – целиком и полностью на совести покойного герцога Гандии, потребовавшего от Гвидобальдо подчинения. Впрочем, сам герцог Урбино на эту тему не распространялся, по крайней мере, публично.
– Вы правы, но я не думаю, что в январе кто-то хотел оказывать услугу Орсини – а летом того же года – Его Святейшеству.
– Так или иначе, и Его Святейшеству, и всем его добрым подданным повезло, и говоря об этом вам, я не боюсь показаться бесчувственным. Несомненно, горе отца, потерявшего возлюбленного сына, безмерно, но приобрел он куда больше, чем потерял.
– Его Святейшество потерял… человека, который не мог быть достойным полководцем церкви. Но что он приобрел? – секретарь всерьез удивлен, в конце концов это он, а не синьор Петруччи, проводит жизнь в папской канцелярии и узнает обо всем раньше всех.
– Будущего полководца Церкви, я предполагаю, и весьма достойного. Не в сравнении с покойным Хуаном, да упокоит его Господь в мире, которого он не знал при жизни, а достойного в сравнении с другими гонфалоньерами Церкви.
– Вы так полагаете?
– Я в этом практически уверен. Если бы я не знал, как Его Святейшество любил старшего сына, я бы, признаться, заподозрил совсем неладное.
– Почему, простите, любил? – Вроде бы и вина синьор Петруччи пил совсем мало, пару чашечек, но в сыновьях Папы уже запутался. – Если ничего не произошло в последние дни, а вам не сообщили последние новости, в этой любви сомневаться нет причин…
– Как это почему? – Теперь уже сиенец смотрит на секретаря, будто тот хватил лишку. – Всегда предпочитал его прочим, дарил ему деньги и земли, прощал ему любые выходки и даже это безумное поражение в январе… оплакивал его так, что сам едва не умер. Как же тут можно усомниться?
– Вы, кажется, говорите о покойном Хуане… так он, помилуйте, на год младше нынешнего герцога Беневентского?
– Что вы, мессер Бурхард, он как раз на год старше.
– Да нет, простите, он как раз второй сын, после покойного Пьетро Луиджи, или, как его звали чаще, Педро Луиса, что скончался десять лет назад. Не помню, были ли вы тогда в Роме…
– Мессер Бурхард, вы меня удивляете. Третий, именно третий. Да в самом деле, хоть у Его Святейшества спросите, или у монны Ваноццы – уж она-то помнит, кто у нее по очереди какой.
– Я, конечно, удостоверюсь лично, но вам же, кажется, доводилось видеть братьев вместе… тут ошибиться трудно. Хотя слова матери, конечно, лучший аргумент.
– Доводилось… но мне потому это и казалось очевидным. Если бы тогда еще кардинал мог приказывать брату по праву старшинства, он бы приказывал.
– Так он и приказывал… – удивляется папский секретарь. – Вот, сейчас, как это у меня записано… В среду, 14 августа, высокочтимый синьор кардинал Валенсийский и сиятельный синьор Хуан Корво герцог Гандия, возлюбленные сыновья Святейшего Папы нашего, ужинали в доме синьоры Ваноццы, своей матери. После ужина, ввиду наступления ночи и вследствие настойчивого желания высокочтимого синьора кардинала Валенсийского возвратиться в апостолический дворец, оба сели на лошадей или мулов с немногими из своих слуг, которых имели очень мало, и поехали почти до палаццо высокочтимого синьора Асканио, вице-канцлера, в котором жил Святейший Папа наш, будучи вице-канцлером, и который сам построил. Там герцог, сославшись, что намерен пойти куда-то в другое место для развлечения, прежде чем вернуться во дворец, получил такое позволение от кардинала – брата и повернул назад, отпустив своих немногих слуг, за исключением вестового…
– Если это было похоже на то, что видел я, то кардинал не приказывал. Он просил. Очень, очень вежливо.
– Ну, – признается Бурхард, – я записывал со слов тех, кто вел расследование. Но очень подробно, чтобы ничего не упустить. Что же касается бывшего кардинала Валенсийского… он, знаете ли, так обычно и приказывает, вот только путать это с просьбой я бы не стал.
Это покойного можно было за три улицы или за четыре залы услышать, даже если он просто пребывал в хорошем настроении. Плохой военный – из-за слишком высокого мнения о своих дарованиях и заносчивости, но в остальном – обычный молодой человек из благородного ромского семейства. Можно даже сказать, блестящий. Щеголь, любитель красивых женщин и большой проказник. Вот бывший кардинал… неведомо, что такое. Тихий, любезный и на удивление неискренний. Ни о ком дурного слова не скажет, вот только спорить с ним у папского секретаря ни малейшего желания не возникало. Еще точнее, желание пропадало само собой.
И просыпалось только потом, когда молодого человека уже не было рядом. Выбор Его Святейшества казался Бурхарду не только естественным, но и блестящим. Из Чезаре должен был получиться – да и получился – замечательный священнослужитель. И до самой смерти брата никто и предполагать не мог, что кардинал Валенсийский недоволен своим положением.
Зато потом это стало настолько очевидно, что по Роме поползли нехорошие слухи. Впрочем, слухи поползли едва ли не в день гибели Хуана. Дескать, один из братьев так завидовал другому, что решился на братоубийство. Многие верили. Даже тогда, хотя и предположить никто не мог, как все обернется, не было ни единого повода.
– Если бы герцог послушался брата, ту ночь он, во всяком случае, пережил бы.
– Я не думаю, что это бы хоть что-нибудь изменило. Меня если что и удивляет в происшествии, так это то, как поздно его убили, – разводит руками сиенец.
– Отчего же вы так думаете? – Расследование, конечно, давно прекращено приказом Его Святейшества, но, кажется, попутчик знает что-то, ускользнувшее от глаз следователей.
Раскачивается в такт движению кареты подвешенная к потолку лампа. Яркие пятна света скачут по темному бархату, которым обит изнутри экипаж. Почти как солнечные зайчики, которые пускает шаловливая детская рука. Скверная дорога, верхом по ней ехать куда легче. Но, будем надеяться, жених с сопровождающими не сумеет обогнать папского секретаря.
– Покойный герцог вел… рассеянный образ жизни. Он был не только чрезмерно внимателен к чужим женщинам, он еще и был не склонен учитывать желания самих женщин. И его представления о развлечениях часто выходили за рамки приемлемого даже у ромской молодежи, которая, согласитесь, отличается некоторой вольностью в нравах.
Синьор Петруччи кривит рот. Он сказал именно то, что хотел сказать. Ходок… сыну Папы, тем более этого Папы, простили бы и не такое. Да и что тут прощать? У молодых людей горячая кровь, это один из камней, на которых стоит мир. А вот насильники и убийцы, глупые, наглые, ничего не стесняющиеся насильники и убийцы, редко заживаются на свете долго.
– Его заманили в ловушку и нанесли ему девять ранений, из которых смертельным стало последнее. Его убивали несколько человек и каждому хотелось кусочек. Труп не обобрали. Тридцать дукатов, которые покойный взял с собой, остались на нем и были найдены вместе с телом. Это месть. – заключил сиенец. – А слухами можно пренебречь. Если бы кардинал Валенсийский решил избавиться от брата, тот бы умер при совершенно ясных обстоятельствах… и, скорее всего, от несчастного случая или какой-нибудь превратности войны.
– Слухи и впрямь бессмысленны и оскорбительны для всего семейства Его Святейшества. Да, синьор Петруччи, боюсь, что вы совершенно правы, – в той части, что касается мнения о покойном герцоге Гандии уж точно. Если отойти от языка протокола, то избалован был любимый сын Папы просто непомерно. – Жаль, что убийц так и не нашли, было бы меньше пересудов.
– Не думаю, мессер Бурхард. Я полагаю, что Его Святейшество отлично понимал, что делал, когда отказался искать убийц. Во всяком случае, когда отказался искать их открыто. Мне кажется, что он очень быстро отыскал, если не самих преступников, то причину, подвигнувшую их на преступление. И решил, что какие угодно слухи будут лучше правды.
– Знай Его Святейшество имена преступников, они бы уже не ходили по земле.
– Может быть. Может быть, уже и не ходят.
В престранную сторону заехал разговор, думает Иоганн Бурхард. Очень похоже на то, что сиенец знает о летнем убийстве побольше прочих, но где же он был раньше, когда за пару слов, внесших в дело ясность, его озолотили бы? Может быть, он попросту рассуждает, упражняя разум очередной загадкой? В любом случае беседу эту нужно запомнить. Рассказывать о ней Его Святейшеству и бесполезно, и попросту жестоко: новое разбирательство он не начнет, но вновь вспомнит о своей потере со всей остротой. А вот когда вернется из Орлеана герцог Беневентский…
– Вы думаете обо всем, что происходит вокруг?
– Да, мессер Бурхард. Иногда это очень неудобная привычка. А иногда… от случайности, от камешка, от какой-то посторонней мелочи начинается дорожка, в конце которой – открытие. Это даже не счастье, это – представьте себе, что вы переспали с мирозданием – и оно вами довольно.
Все-таки, думает папский секретарь, он выпил лишку, да и я, кажется, тоже. Затеяли разговор на ночь, лучше не придумаешь. Папскому семейству кости перемываем, прах убитого тревожим, и все ради досужей беседы. Хорошо, что попутчик из тех, кто не побежит ославлять мессера Бурхарда сплетником, да и сам Иоганн не опустится до подобного. Однако ж, время перевалило за полночь. Пожалуй, стоит лечь спать… вот и синьор Петруччи зевает.
– У карет есть свое удобство: беседуешь, спишь, просыпаешься – а снаружи уже совсем другой город.
– Да, – соглашается синьор Петруччи. – Или другой мир.
