Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 72 страниц)
Альфонсо, слегка забывшись, скинул туфли и устроился в кресле с ногами, потом поймал себя на дурной детской привычке – и не стал спускать ноги вниз, обнял колено, опер на него подбородок. Хотел задать вопрос вслух, но не понадобилось. Синьору Петруччи хватило и отчетливого удивления на лице гостя.
– Да, – кивает сиенец, – я не догадываюсь, а знаю по опыту. Так вот. Совет прост. Он действует, я тому доказательством. Когда вас попытаются отдать ему, что бы с вами ни делали – не сопротивляйтесь. Ни силой, ни внутренне. Откройтесь. И все, что чувствуете – подарите. Добровольно, от себя. Вас не тронут. Представьте себе, что это собака, просто очень большая. На бегущего набросится, спокойного не коснется. Накормите ее. А потом наступит момент, когда вам станет… очень хорошо. Тепло, радостно, спокойно. Оно так благодарит. Вот тогда – попросите помочь. Тогда. Не раньше. Просто попросите.
– И я избавлюсь от них ото всех сразу? – Альфонсо уверен, что это так и есть. В последний год ему пришлось изучить немало трудов, касавшихся малефиков. Те, кто играют с огнем, частенько сгорают в нем, совершив ошибку… а вот остальным этот огонь, можно сказать, и не страшен.
Сатана или могучий дух… что бы это ни было, но само оно не нападает. Не подстерегает прохожего за углом, не разбойник все-таки. Нужно начать заигрывать с этой силой, открыться для нее. И тогда любая неточность может стоить жизни. Сила возьмет жертвователя как жертву.
– Да, друг мой, вы правы. Ото всех, кто будет намереваться причинить вам зло. А на случай слуг и охраны – все-таки возьмите с собой пару-тройку доверенных лиц. Или, может быть, вы примете мою помощь? Двое моих знакомых из Толедо будут рады посодействовать вам, а их благодарность не слишком требовательна. Я пошел бы с вами – но я знаю этих людей, а они знают меня.
– Я, пожалуй, соглашусь. – Отлучка на одну ночь, никто не удивится, даже Лукреция. Ну, отправился приятно провести время, ну вернулся… допустим, не вполне целым, но все же на своих ногах. Разбойники напали – как ни досадно, но не всех вывели принятые Его Святейшеством меры…
Супруга, конечно, огорчится и испугается. Очень. Лукреция – храбрая и сильная, но все же она женщина, и когда дело доходит до драки, не может относиться к ранам с мужским равнодушием. Но лучше причинить ей это огорчение, чем втягивать в это дело любого из своей свиты. Намного лучше. И потом уж он не будет никуда ездить в одиночку – урок, мол, пошел впрок…
– Скажите, а молиться при этом… можно?
Синьор Бартоломео останавливается, смотрит удивленно.
– Да когда же это мешало? Вот на то, что надежно поможет, рассчитывать нельзя – опасность-то угрожает телу, а не душе. Как при кораблекрушении. Предать же вашу душу сатане не способен никто – кроме вас самого. Но конечно же, повредить молитва не может.
Альфонсо кивает. Это понятно, это имеет смысл.
– И главное… – серьезно сказал синьор Бартоломео. – Главное, о чем я должен вас предупредить. Я не дал бы вам этого совета, если бы не был уверен, что у вас все получится. Вы – человек храбрый, стойкий, а главное – добрый. Вы продержитесь до ответа… а после него там уже невозможно бояться и злиться. Но… потом вам может захотеться повторить это ощущение. Так вот. Не делайте этого. Никогда. Даже к гашишу не привыкают так быстро. Это не дьявол, но это существо не умеет с нами обращаться. Вы убьете себя вернее, чем если наденете себе веревку на шею.
– Благодарю вас и за этот совет, – кивает Альфонсо, потом слегка улыбается. – Но я все-таки предпочитаю иные удовольствия…
– Хорошо, – отвечает синьор Бартоломео, – что мы с вами оба счастливо женаты.
Наверное, он имеет в виду науку. А может быть, и еще что-нибудь.
Ошибиться порой куда приятнее, чем оказаться правым. Альфонсо поймал случайный недолгий взгляд – человек из семьи Варано смотрел на него как на сахарную голову, только что не облизывался, – и сделал несколько предположений. Ни в одном не ошибся. Все то, что сначала самому казалось выдумками, шепотком мнительности и необоснованными предчувствиями, оказалось правдой.
Вполне безобидный поздний ужин в компании ромской молодежи – избранном кругу в девять человек, не считая герцога Бисельи, – продолжился куда менее безобидно. Вино, игра в кости, затеянное состязание с метанием кинжалов в доски и предметы обстановки, веселые песни и сплетни – все это только поначалу. Альфонсо ел и пил, шутил напропалую и даже сорвал аплодисменты, засадив кинжал ровно в намеченную щель между шпалерами… вот только ему оружие никто не вернул. Пара минут болтовни – ощущение сужающегося круга – и очень ловко вывернутая рука, толчок в спину…
Он не сопротивлялся даже для виду; потом, когда компания насторожилась, сообразил, что нужно было драться, негодовать, угрожать… так было бы естественнее. Не настолько Альфонсо был пьян, чтобы безропотно терпеть подобное обращение. Но все-таки ему связали руки и уже после этого сволокли в подвал.
Почти не пьяные, но возбужденные и румяные оттого лица, резкие движения в полутьме, пляска пламени на факелах, странный запах – не то благовония, не то пряности… К тяжелому стулу привязывали уже не веревками – ремнями. Привычно.
Подвал пропах страхом, болью, отчаянием. Застарелыми и свежими вперемешку. Кажется, здесь недавно уже убивали кого-то. Но кровью… нет, кровью не пахло, разве что чуть-чуть. Страхом, смертным, вышибающим пот – да, и даже слишком сильно. Надо понимать, жертвы малефиков умирали не от удара клинка…
«Просто очень большая собака», – напомнил себе Альфонсо. Но пока что вокруг только люди.
Зеркала перед ним. Не одно – три. То, что в центре – самое большое, кажется, венецианское, в золоченой раме на львиных лапах. Дорогое, хорошее, почти в рост человека – и даже сейчас, в полутьме, при свете факелов видно – ни пузырей, ни неровностей, ни поплывшей амальгамы. Одно в центре и два с боков, под углом. Тут уже все должно быть понятно даже слепому. Но изображать страх не стоит. Можно ведь и самому испугаться, а это опасно. Лучше по-другому. В конце концов, он неаполитанец. И при дворе дяди Ферранте мог наглядеться всякого, да и нагляделся, честно говоря. Альфонсо откинул голову на спинку стула.
– Господа, – позвал он в темноту. – Две странных смерти в одной семье за такой короткий срок – это много. Вас начнут искать и найдут. Единственное, чего вы добьетесь – того, что до вас доберутся тихо. Но для вас это даже хуже.
Ответом было не молчание – выдох, шелест ткани, почти неслышный шепот. За спиной кто-то обменялся с другим парой жестов, пришел к решению. Ответом было то, что ничего не изменилось. Значит, все решено еще давно, последствия обдуманы и проговорены, и признаны или терпимыми, или подходящими. Пожалуй, дело не только в Хуане; а, может быть, и вовсе не в нем. Кому-то поперек горла встала семья Корво, что совершенно неудивительно, удивительно лишь, что методы выбраны именно такие. Кто-то хочет натравить на Его Святейшество Трибунал, с которым понтифик и так не в лучших отношениях? Что-то посложнее? Но старший из сыновей Александра в Аурелии, а младший отправлен в Толедо, до обоих не доберешься, вот и решили втянуть зятя, так, что ли, получается?
Странная история. И, наверное, опасная… но сейчас об этом не думается. Нужно дождаться своей минуты и высказать просьбу. Разбираться с этим клубком можно потом и не здесь… Какое все-таки счастье, что Лукреция, при всей ее учености, совершенно не интересуется сверхъестественным.
Что-то поют, что-то говорят, что-то жгут… Синьор Бартоломео над этими вещами смеется. Говорит, что нынешние колдуны не отличают действительно необходимого от всяких шарлатанских штучек, призванных заморочить голову честной публике. И слепо повторяют все вперемешку. Рассказывал, что ромеи и вовсе никаких обрядов не проводили, а просто писали слова на свинцовой дощечке. Этот смех – одна из тех вещей, из-за которых ему веришь, веришь полностью. Так купец, побывавший в Африке, смеется над историями о пигмеях и журавлях, и объясняет, что пигмеи-то на свете есть, только ростом они с крупного ребенка и на куропатках не летают…
Потом – внезапно, без предупреждения – хлестнуло болью. По щеке.
Его не собирались отпускать, его с самого начала решили убить – иначе не ударили бы по лицу; прекрасно представляли себе, что он не простит, пока будет жив. А сейчас, с руками, связанными за спиной, не сможет ничего сделать и будет чувствовать себя вдвойне оскорбленным. Веселое начало.
Все, что Альфонсо испытывал, все, что ему полагалось бы испытать, словно перетекло в чашу, видимую ему одному, стоящую на коленях. Страх, гнев, оскорбленное достоинство, жажда мести – снаружи, ждет своего часа… а в душе пусто.
Кровь стекает по рассеченной щеке, рана пока еще не саднит. Теплая струйка сбегает за ворот рубахи. Обидно будет, если останется шрам – но это невеликая цена за избавление от господ малефиков. Альфонсо молчал; не гордо стиснув зубы, не назло мучителям. Просто все – и кровь, и чувства, собиралось снаружи и совершенно не мешало ждать. Не вскипало внутри.
Били… не очень сильно, наверное. Когда играли в мяч, ему доставалось и хуже. Но тут, кажется, важны еще беспомощность, ужас перед неизбежным, злость, которую можно выплеснуть только криком… не будет вам этого. Не для вас копится. Для большой собаки, для второго – после самого Альфонсо – живого существа в этом деле. Все остальные – и не люди, и уже мертвы.
Холод у шеи, трещит ткань – боль, острая, тоже поверхностная, задели… белое перед глазами. Ерунда, глупости. Горячий воск. Не понял сразу. Где же ты, собачка… приходи, возьми. Тут много. Тебе не жалко, ты тут ни при чем, ты не виновата, что у нас по Вечному Городу всякая сволочь неживая ходит. Ему казалось, что он видит эту собаку – здоровенную, остроухую, с хорошей примесью волчей крови… таких ценят пастухи, на них можно просто оставить стадо. Наверное – белое – так и было. Оставил хозяин, потом погиб или забыл. А пес одичал и его прикормили… другие.
Альфонсо совсем не удивился, увидев прямо перед собой в зеркале два желтых глаза.
Ему молча, деловито и очень старательно, как и положено взрослому волкодаву, вылизали лицо. Теплым, мягким, слишком сухим для собаки языком. Очень тщательно. До капли, до крошки собирая все, что ей и было предназначено с самого начала.
Только теперь он понял, от чего предостерегал синьор Петруччи. Все, что Альфонсо до сих пор себе выдумывал, было ни при чем. Счастливо женат, да, конечно. Но жена – это жена, любимая женщина… шаги, голос, смех, прикосновение пряди к щеке, жаркое дыхание. А собака – это собака… и как же без нее?..
Тепло, как в летней озерной воде, прокаленной солнцем до полной прозрачности. Легко, словно заплыл на середину того озера, раскинул руки и то ли плывешь, то ли паришь высоко над озерным дном. И очень хорошо. Потому что теплая морда тычется в лицо мокрым носом…
…он понял, как далеко зашел, лишь уловив не свое желание о чем-то сказать, а ее вопрос. Безмолвный, беззвучный, но очень отчетливый.
– Они меня обидели… – без слов сказал Альфонсо. – Возьми их.
Он знал, о чем попросил. Он видел, на что способны такие звери. Темнота вокруг влажно хрустнула, будто у всех этих неживых в комнате была только одна шея. Хруст, задыхающийся всхлип. Мокрый нос тычется уже не в лицо, в руку… в освободившуюся руку.
Факелы горят почти ровно, воздух не двигается, его некому двигать. Факелы горят почти ровно – и отражаются в трех зеркалах. Пламя дробится и дрожит. Гостья ушла. Какое-то время будет тепло просто от мысли, что у него ненадолго, но была собака. Потом станет пусто. Она очень быстро ушла… почти сбежала. Тоже понимает, наверное, что нельзя, вредно.
Подвальную комнату осматривать не хотелось. Как мог бы описать это какой-нибудь зануда-нотариус, «смерть постигла всех на месте». Будто бы в подвал залетела шаровая молния… когда-то Альфонсо видел, как она убила сразу четверых. Тут – больше… нет, не девять. Семь. Где еще двое? Поджидают снаружи? А от чего именно умерли эти, валяющиеся вповалку, словно разом заснувшие? Чтобы понять, нужно подходить и переворачивать тела.
Никакого желания нет. Слишком противно. Пусть нотариусы и описывают, пусть городская стража ломает голову, от чего умерли. Альфонсо с удовольствием выслушает предположения, догадки и домыслы. А в насильственной смерти этой компании его не смогут обвинить, даже если кто-то каким-то чудом сумел заметить герцога Бисельи, входящего в дом. Не гневным взглядом же герцог убил семерых? А если взглядом – так, значит, было на что разгневаться, а виновные умерли от непереносимого стыда… сами виноваты. Смилуйся над ними, Господи, они в том нуждаются.
Сил было – на двоих хватит, все полученные побои, ушибы и ссадины молчали, а, может, и вовсе исчезли… но где парочка? Ждут за дверью?
Значит, прикасаться все же придется. Нет. Повезло. Один кинжал – видно тот, которым его одежду резали – просто лежит на столе. Вот его и взять. Он теперь мой по праву.
Ключ в замке, внутри. Щелкнет? Заскрипит? Нет. Замок смазан и петли смазаны – не нужен им шум.
А мне не нужен кинжал. За дверью только один – и он тоже мертв.
Похоже, что два благородных, но бедных толедских дона совершенно напрасно потратили нынешний вечер; нет, плату-то они получат в любом случае, но противников в доме, наверное, не осталось. Темно и глухо. Свечи наверху догорели полностью – это сколько же внизу пели и бубнили? Темнота и тишина – предрассветные, значит, долго, очень долго. Больше половины ночи. Странно, даже связанные руки не затекли.
Теперь нужно позвать спутников, которые должны поджидать у низкого окна… свистом… но свиста не получается. Забавно: губы разбиты так, что не сжимаются, но при этом вовсе не болят.
Это она молодец. А я дурак, у меня же ключ есть. А у ключа внизу – дырочка. Значит, будет свист, всем на зависть. Санча когда-то научила. И за что их тогда с сестрой заперли-то… все равно не вспоминается. О, вот и ответный… Пожалуй, сразу домой возвращаться не стоит. Избить могли и разбойники, а вот воск и все прочее… но синьор Бартоломео наверняка не спит. И рассказ ему понравится. И спасибо сказать нужно. За все. И спросить, как он живет без собаки.
Глава седьмая,
в которой посол обретает новый дом, свита посла – новое умение, адмирал – нового спутника, а город Марсель – новые и заслуженные неприятности
1.
Два человека сидят за столом, перед ними – шахматная доска, сдвинутая чуть в сторону. Положение фигур на доске свело бы с ума любого, кто хорошо знает правила шахмат. Как еще в дебюте фигуры ухитрились перемешаться таким причудливым образом?
Один из игроков берет стаканчик, трясет его, прижав к ладони, потом убирает ладонь. Кости вращаются в воздухе, падают, катятся, окончательно устраиваются на столе. Три черных матово блестящих кубика с белыми точками на гранях.
– Двенадцать, – подсчитывает Агапито Герарди. – Пешка.
Следующий бросок. Тяжелый мрамор глухо ударяется о ткань, которой обита столешница.
– Семь. Как ладья… – отвечает второй игрок. – Ходите…
– Я считаю, – сказал Герарди, двигая свежепроизведенную ладью, которая на следующем ходу может оказаться чем угодно, – что этот способ игры несовершенен. Я думаю, что нам нужен еще один бросок костей, чтобы определять, чей ход. Тогда хаос на доске станет полным. А если бы нашу игру видел мусульманин, он бы нас убил… за профанацию священного искусства.
– Если его самого раньше не убьет житель Хинда – там для этой игры требовалось четыре игрока. И кости они метали тоже… ну и воевали примерно так же. К тому же мы стремимся не к хаосу. Каждая фигура в любой момент может стать другой, следовательно, нужно расположить ее на доске так, чтобы при любом капризе случая получить преимущество, – слегка улыбается герцог Беневентский. – Интересная задача, верно?
Секретарь посольства задумчиво кивает; кажется, формулировка «интересная задача» добыта у него самого. Незаметным образом перекочевала в любимые выражения герцога. Или это уже мерещится? К Агапито всегда прилипали удачные выражения, меткие шутки, редкие обороты – привязывались и поселялись на языке надолго, порой и на годы. Он быстро забывал, кому обязан тем или иным словом-репьем, а те, кто часто с ним разговаривал, и сами подцепляли эти колючки.
В отличие от Герарди, Его Светлость не умел – или не хотел – воспроизводить не только сам оборот, но и прилагающуюся к нему чужую интонацию; у него любые словечки и выражения окрашивались в собственные тона. Оттого порой и менялись до полной неузнаваемости: чудится что-то знакомое, но не можешь вспомнить, что.
Агапито оглядывает кабинет – напоследок, на прощание. Большая часть посольства останется здесь, но вот секретарю придется перебираться вместе с герцогом в совсем другой дом. Жаль. Посольский флигель уже успели обжить, а покои Его Светлости еще в первую неделю превратились в весьма уютное место. Аляповатый аурелианский интерьер давно уже не бросался в глаза, а Герарди нравилось помнить обстановку наощупь, не глядя. Столько-то шагов от двери до стола, столько-то до камина, протяни руку – подоконник, на котором вечно свалены книги и почта, откинься в кресле – и увидишь знакомую наизусть охотничью сцену на потолке. Можно уже не считать углы, вечно цепляющие за бока, не опасаться уронить, опрокинуть, разбить… Карлотту с женихом секретарю посольства хотелось не то чтобы убить, не так велика провинность, но заставить пройтись по собственным комнатам, в которых кто-то похозяйничал тем же образом. С закрытыми глазами… поскольку привычкой смотреть вокруг себя Герарди за сорок с лишним лет так и не обзавелся, а учиться уже поздновато.
Здесь было уютно. Почти свое жилье. Хотя привезенного из Ромы было очень мало – лампы, письменные приборы, посуда, но все вещи складывались в единый узор. Близкий, привычный. Еще в дороге так было – герцог ухитрялся так скинуть плащ и берет, вроде бы и куда ни попадя, но сразу понимаешь: не чужая, на одну ночь, комната, а наша…
Кости – черный мрамор с белыми эмалевыми точками на гранях, – одна из таких мелочей. Своя вещь, выбранная под себя, обкатанная в руках. Агапито взвешивает кубик на ладони. Камень кажется теплым, и не потому, что в комнате жарко. Другое тепло. Его можно будет почувствовать и среди зимы…
– Вы не думаете, Ваша Светлость, что все подобные игры сводятся к одному? К попытке сначала воспроизвести работу случая – а потом исключить ее? Однако в жизни – и в любом деле – случайностей слишком много. И сделать так, чтобы каждая развилка была благоприятна – невозможно. А кроме того, часть вещей, которые мы считаем случайными, на самом деле – результат чьих-то действий, направленных на достижение неизвестной нам цели. Посмотрите, Ваша Светлость. Мы приехали в Орлеан заключать союз, военный и личный. Все было определено заранее, оставалось лишь поторопить Его Величество… в результате вы и вправду женитесь – но совершенно не на той девице, которая была вам сговорена, мы заключили тайное соглашение – но вовсе не с той партией, а войны все нет и нет.
– Да, – благосклонно взирает на доску герцог Беневентский, – а войны и впрямь все нет…
Во вторую неделю июня это прискорбное событие не вызывает у Его Светлости тех чувств, что еще месяц назад. Нельзя сказать, что Корво рад – чему тут радоваться, – но и когтями он уже не скрежещет даже в близком кругу. На смену обычной терпеливой доброжелательности, которая, как уже понял Герарди, не имеет ничего общего с естественными побуждениями герцога, и является результатом не природных склонностей, но жестокого подчинения себя цели, пришло некоторое вполне непритворное благодушие. Легкое, не до полного благорастворения, и даже тщательно скрываемое от любого внимательного взгляда, но все же просачивающееся понемногу. В таких вот репликах, в мечтательной улыбке без повода, в чуть смягчившемся выражении глаз.
Хищник доволен. Вовсе не сыт, и ошибкой было бы полагать, что он добродушен до той степени, что можно подойти и погладить… но определенно доволен. Вот только на людей это довольство не распространяется, оно просто есть. Внутри. И немножко проглядывает наружу, как свет из-под тщательно накрытого светильника.
Впору благословлять Карлотту Лезиньян и все отсутствие кротости ее. Благотворные перемены начались с… приснопамятной ссоры с Его Величеством – но после того, как Его Светлость познакомился с новой невестой, свет стал виден невооруженным глазом. Стук костей – однако, конь, и ходит он… как конь. Случайности на то и случайности, что бывают они любыми. Если перенести силу чувства на обычного человека и дать поправку… наверное, можно будет сказать, что Его Светлость влюбился.
Еще можно проделать ту же процедуру – не с конем, что взять с коня – с Шарлоттой Рутвен, и получить тот же результат. Примеченная Агапито еще на приеме в честь альбийского посланника холодноглазая каледонская девица отменно могла составить вторую половину сатаны, которого в совокупности и должны представлять супруги. Сатана, секретарь мог в том поклясться, выйдет цельный, никаких внутренних противоречий в нем наблюдаться не будет. Вот не окажись девица Карлотта такой… настойчивой, несчастного сатану можно было бы пожалеть: разорвался бы надвое.
В новом союзе гармония наблюдается во всей красе. Будущие супруги бесшумны, любезны, церемонны, питают склонность к долгим беседам, где не разберешь, что шутка, что всерьез… и слегка светятся. Тихо так, слегка стеснительно, и старательно пряча даже друг от друга, не то что от остальных, эту свою… влюбленность с поправкой и в пересчете.
Брачные игры журавлей. При этом большинство окружающих, кажется, ничего не замечает – разве что якобы отсутствующая во дворце Ее Величество Жанна время от времени выглядит так, будто проснулась не с той стороны зеркала.
– Мне кажется, – говорит Герарди, – что моего помощника можно сдвинуть в конец списка.
Что в составе посольства есть чужие уши, они не догадывались – знали. Странно было бы, если бы в пестрой толпе таковых не обнаружилось: у того же кардинала делла Ровере весьма обширная сеть знакомств и далеко не все его знакомые – друзья Его Святейшества. Да и молодые люди из свиты пишут письма домой. Однако этим дело никак не могло ограничиться. Делла Ровере не посвящают во внутренние дела посольства, а молодые люди знают только то, что им говорят и что им удается подсмотреть самим. Небесполезно, но недостаточно. Должен быть кто-то еще, кто-то, кто по роду службы будет знать больше. Синьор Лукка, помощник секретаря, человек сухой, точный и безмерно работоспособный, был бы очень серьезным кандидатом – если бы не история с Жаном и Карлоттой. Когда выяснилось, что это именно он впустил двух юных… неразумных в здание, Герарди чуть не потерял дар речи. Когда узнал, почему – вот просто спросил, и узнал – «чуть» перешло в «полностью». Синьор Лукка был попросту болен и личный врач Его Святейшества обещал ему от силы два года. И в этой связи синьор Лукка не видел, почему бы ему не помочь двум влюбленным – а заодно и не показать Его Светлости, что творится у него под носом. Ведь вышло так весело…
Герцог слегка щурится, поводит плечами. Это можно считать почти полным согласием; «нет» он всегда говорит прямо и четко. А «почти» – потому что, кажется, для Корво нет списков, по которым можно перемещать подозреваемых сверху вниз, как для жонглера нет шариков, которыми можно пренебречь. Есть только самый дальний на нынешний момент шар, но когда он вернется, жонглер не будет удивлен – «как это, откуда взялась эта круглая раскрашенная деревяшка и почему она прилетела мне по лбу, ведь была же так далеко?!». Он попросту возьмет ее и отправит на очередной круг… или в мешок, если выступление окончено.
Наживку придумали для всех – и запустили. Но на какой крючок поймается рыбка, и какая, станет известно еще нескоро. Впору мечтать о временах ромской империи, когда от границы до границы новости с курьерами добирались за два месяца, не больше. А сейчас, в наше время упадка, даже птицы, кажется, медленней летают, даже в небе – сплошной беспорядок. Сочиняешь приманку, такую, чтобы наверняка, а ее съедает не тот, кому нужно, а какой-нибудь случайный коршун.
Вот и ломаешь голову сам. Следишь потихонечку, мелкие оплошности допускаешь… и в результате находишь троих, в чьем поведении что-то звучит не так. Слегка дребезжит, будто на повозке груз неправильно закреплен.
Тут – чуть больше любопытства, чем надо. Там – напротив, какое-то деланное равнодушие к оговорке. Мелочь, ерунда, еще мелочь, еще ерунда… и складывается подозрение, которое нужно тщательно проверять. Еще оговорка; черновик письма, не порванный в клочья, а попросту смятый; разговор с доном Мигелем у неплотно прикрытой двери; разговор с Его Светлостью на ходу в одном из дворцовых переходов…
Игра, а придумал ее правила сам герцог. «Мы, – сказал он еще в апреле, – будем играть в шахматы… при помощи костей». Тогда Агапито несказанно удивился – что еще за нелепая выдумка? Через час беседы ему уже не терпелось оказаться за доской. За той, что стоит сейчас на столе – и за той, что размером со все посольское здание, а, может, и с целый Орлеан.
Когда две недели назад капитан де Корелла ляпнул секретарю посольства, что, дескать, его мучения скоро закончатся, Агапито удивился и даже немного оскорбился. Какие еще мучения?! Выдумал толедец, нечего сказать. Это не мучения. Это самая увлекательная игра на свете…
А времени для игры становится все меньше, потому что не только Рома обеспокоена проволочками – в Толедо тоже проснулись, причем раньше, чем рассчитывал Его Светлость. Он-то ждал, что на Орлеан посыплются гневные письма – а вместо них прибыла не менее гневная и исключительно высокородная депутация… которую, в отличие от писем, было совершенно невозможно поместить в какой-нибудь соответствующий положению ящик и закрыть ящик. И еще чем-нибудь тяжелым припереть извне, для верности.
Агапито Герарди в глубине души считал, что урожденным толедцам – даже осознавшим преимущества цивилизованного образа жизни, таким как Его Святейшество – категорически недостает того вежества, которое одно и делает человеческую жизнь выносимой. Посмотрев на депутацию, он осознал, что до сих пор имел дело с сильно романизированными толедцами.
При виде надменной своры, задиравшей носы в зенит, в Герарди тоже просыпалась спесь – спесь человека, чьи предки были гражданами Ромы, когда о варварах-везиготах еще не слышали, не думали, да и племени такого, наверное, не существовало и в помине, до него еще оставались сотни лет.
Разгневанные толедские гости как-то это отношение заметили. Миру и согласию это не способствовало. Потрясти аурелианский двор невероятной заносчивостью им не удалось. Франки и сами – народ, по их глубокому убеждению, непростой и уж ничуть не менее простой, чем южные соседи… но не ромеи, и таковыми им не стать никогда, так что обмен любезностями между аурелианским двором и потомками везиготов происходил к обоюдному весьма умеренному удовольствию. А вот ромская делегация торчала у наиболее верных союзников как кость в горле. Так и тянуло перещеголять на свой странный лад.
Самым забавным в этом состязании павлинов с орлами Агапито считал то, что толедцы были не врагами, не сомнительными друзьями наподобие галлов, а действительно союзниками. Вот только именно они считали себя главными и старшими в тройственном союзе, и всерьез намеревались это подтвердить. Каждым словом, жестом, подарком и нарядом. При том, что самый богатый толедский гранд был едва ли богаче аурелианского дворянина средней руки, получалось вдвойне изысканно и втройне элегантно.
От соотечественников скрипел зубами даже Мигель де Корелла, сказавший как-то поутру, что вот теперь он осознал, как был прав, сбежав с милой родины еще в малолетстве.
Задеть герцога Беневентского в его нынешнем настроении у толедцев, естественно, не получилось. Его Светлость явно решил считать поведение союзников чем-то вроде уличной игры в квадраты – которая, однако, будучи употреблена правильно, может все же подтолкнуть Людовика к действиям, благо поветрие на севере не просто пошло на убыль, а сошло на нет. И принялся играть – с явным удовольствием. Вторая же мишень толедцев – маршал Аурелии Его Светлость герцог Ангулемский – принесла им едва ли не больше огорчений просто тем, что решительно отказывалась замечать их существование.
Зато для свитской молодежи депутация оказалась прямо-таки спасением. Изнывавшая между Сциллой в лице скуки и Харибдой в виде возможных выволочек от герцога Беневентского свита встряхнулась, взбодрилась, начистила перья и, получив прямой приказ не уронить лица, но перещеголять в изысканности, принялась за дело. От сердечной, благосклонной и чуть-чуть снисходительной дружбы у толедцев сводило скулы; у посольства тоже. Только у одних с досады, а у других – от удовольствия.
Дон Мигель назвал это битвой скорпионов со сколопендрами.
В общем и целом дорогие союзники были правы, хотели нужного, желали верного, а варварскую спесь, припудренную отточенной церемонностью, можно и потерпеть. Главное тут – не пропустить на лицо улыбку, а то война войной, но оскорбления толедская знать не потерпит.
Ферзь. А ходит как конь. Вылитый я. И что мне с ним прикажете делать?
Если в здании посольства существовало волшебное слово, то это слово – «почта». Оно открывало все двери, прерывало почти любые занятия, лечило почти любые разногласия и восстанавливало казалось бы напрочь утерянное доброе расположение духа. Почта. Перехваченные письма и донесения верных людей с севера, с запада, с востока. То, что обычно идет прямо в Рому, сейчас задерживается в Орлеане – потому что путь неблизкий и если новости будут возвращаться в столицу Аурелии обратным ходом из столицы христианского мира, они могут опоздать. И вести с юга – с побережья, из Толедо… и из дома.
Личной почты герцога секретарь без его позволения не касался: все, что нужно – перескажут или просто отдадут на хранение, но если Герарди чего-то не следует знать, то он не будет интересоваться. Тут любопытство, составлявшее основу его характера, отступало и замолкало перед представлениями о чести.
Партия не прервалась – Корво одновременно обдумывал ход и быстро просматривал бумаги, одну за другой. На предпоследней он вдруг замер, откинулся на спинку кресла. Ладонь прихлопнула лист к подлокотнику, а вид господин герцог приобрел такой, будто его на большом королевском приеме прямо во время поклона укусила пчела.
Нечто подобное Агапито уже видел – в день, когда некоторым членам свиты прочли достопамятную проповедь о Содоме. А вот в день, когда Его Светлость чуть не убил Его Величество, как раз не видел. Разобраться же, что вызывает что, Агапито пока не мог, опыта не хватало.
