Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 58 (всего у книги 72 страниц)
– Ваш вороной недостаточно черен?
– Он не тех статей… – вздыхает генерал. – Слепой не ошибется. Так что теперь у противника начали поговаривать, что это вовсе не дух, а какая-то местная нечисть, которая просто так здесь водится, и от которой никакого особого вреда. Представьте, от меня никакого вреда.
– Господин генерал, – Мартен тоже вздыхает, чтоб не браниться. Что ж им всем арелатец покоя не дает, мало ему, что ли, уже досталось… – Имейте совесть. Забудьте про эту затею. Не дело. Просто грешно. Я же вам рассказывал.
– Да придется, видимо, – разводит руками Корво. – Все против меня.
Ребенок. Игрушку у него отобрали. И не человеческий ребенок, а вот какой-то нечисти болотной. Но вреда от него и вправду нет. Никому, кроме противника.
Второй ребенок, почти человеческий, крутился поблизости. Тоже не одобрял, правда, думал о генерале, а не о коне. Для члена семьи Орсини это не то что позволительно, это прямо-таки подвиг. Перепугался, особенно, поначалу – а теперь улыбка до ушей. Потому и почти человеческое дитя, что у него будто голова отдельно, сердце отдельно. Когда коннетабль забрал тихого каледонца, Марио принялся осаждать Мартена – и все-то ему было интересно. Пушки, порох, петарды, разрывные снаряды, салюты, сигнальные огни… в один прекрасный момент, когда разговор вдруг свернул на трагикомическую историю «женитьбы», мальчишка честно, прямо, нисколько не рисуясь, выдал: «Сердце совершенно разбито… но какая была сцена!». И расхохотался. Искренне.
Вот и теперь: испугался за герцога своего до полусмерти… но какая была сцена.
И вообще они тут все какие-то… не люди. А оно и легче так. На людей, если честно, смотреть неохота. Совсем неохота. Их даже убивать не хочется, тем более, что уже. От всего разумного, пригодного для жилья мира – чудовища, чучела и лошади. Ну и ладно.
– Господин полковник, все ли кулеврины удалось починить? – спрашивает генерал.
– Нет, – морщится Делабарта. – Две последние безнадежны. Одна венецианская, ее досверливали после покупки – дурацкая манера и плохо кончается. А во второй просто раковина.
– Только две? Не страшно. Благодарю вас. И вот еще что. Сегодня после заката я отправлюсь к устью, разведчики донесли, что видели там подозрительных рыбаков. Возьму с собой полсотни. Проверьте оружие. Если желаете, можете отправиться со мной.
Оставить это ему Делабарта не предлагает. Знает, не пустая прихоть. Корво недостаточно карт, отчетов, бумаг, рассказов. Он может воевать и так – из палатки – и справляться, но для настоящей работы ему нужно видеть, чувствовать, осязать. Тогда он точно угадывает чужое и лучше придумывает свое. Все уже убедились. Даже штаб.
– Да, господин генерал. – Два раза да. Почему бы и нет…
– А я? – Иногда это дитя вполне человеческое…
– А вы к моему возвращению рассортируете все карты, донесения и доклады, – качает головой генерал, и тут же утишает страдание: – У вас это получается вчетверо быстрее, чем у прочих. И в том, что рассортировали вы, я потом могу что-то найти.
Вот, пилюля позолочена и проглочена. Все рассортирует и доброго настроения не потеряет. Хорошо все же, когда вокруг… эти. Спокойно. Надежно. Можно заниматься своим делом.
Его Светлость очень хорошо ладит с младшими, а италийская, толедская и даже аурелианская армейская молодежь уже ходит за ним хвостом. Подражают, напрашиваются, пытаются перещеголять друг друга в храбрости. И пока не выслужатся, не удостоятся внимания – не понимают, что состязаются за право сунуть голову в капкан. Потому что отличившихся будут гонять в хвост и в гриву, спать они будут в седле и обедать во сне. Так, впрочем, и надо, а недовольных пока не нашлось. Да и пилюли всем золотят и расписывают по вкусу – кому похвалу, кому награду. И дело – по умениям и талантам и с запасом на рост. Не взгляд, а аптекарские весы: сразу видит, кто чего стоит, кого куда приставить.
Штаб он тоже уже объездил – и тех, кого оставил коннетабль, и толедцев, и явившихся с полуострова соотечественников… или толедцы ему ближе, Мартен так и не разобрал. Какие-то они все ни то, ни се, особенно де Монкада. Сам себя считает толедцем, а рот откроет – ромей как есть. Все одно – подчиняются, даже слушаются. Делабарта этот фокус никак понять не мог: порой господин генерал такое выдумает, впору его в мешок и в прохладную комнату, чтобы остыл – а не волокут же, исполняют. Может быть, дело в том, что потом оказывается – не безумие, и даже как-то удивительно легко обошлось. Раз решили: провалится затея с треском, тут-то мы этому необстрелянному все и выскажем, другой ждали, третий надеялись – и привыкли: не проваливается.
Допрыгается же господин генерал с этой привычкой, что все получается… хотя отступает он, где надо, легко – вот как сейчас. Нет – так нет, и никакой толедской спеси «как это мне, великому, перечить посмели?!». Не то что некоторые. Адмирала де Сандовала сняли со скалистого островка, где он сидел трое суток без воды и питья с еще четырьмя выбравшимися – сидел и все три дня об одном думал: если Господь явно встал на сторону еретиков, так неужели у него, у адмирала, вера не истинная? По коему поводу и пребывал в полном упадке и раздрае, а через неделю оклемался – и все по-прежнему. На хромой козе не подъедешь. Мы, говорит, дадим достойный отпор презренным еретикам – и каждое слово как по камню высекает. Он-то, конечно, даст, сидючи в штабе и раздавая непрошенные указания… Но Его Светлость и с адмиралом ладит. Сделает лицо зеркалом, вылитый де Сандовал, да и платье у обоих черное – и тоже долотом по скрижалям, только пыль летит…
Тамариск, солерост, луговик. Хоть пиши стихи, хоть суши гербарии, а смотреть нужно, потому что это здешние стены и здешняя брусчатка. Надежней надежного скажет, куда можно ставить ногу, куда нельзя. Камарго. Солончаки, тростниковые болота, илистые болота. Встал не туда, до страшного суда не найдут. И нельзя узнать, запомнить как свои городские кварталы – Рона несет ил каждый день, море дышит в спину, а прошлый шторм половину песчаных банок посмывал, новые в другом месте нарастил – даже местные рыбаки сейчас в дельте с дороги сбиваются, так все перекорежило. Правда и арелатцам не повезло. Ищи теперь безопасные пути через все это месиво.
Здесь воевать никому сроду в голову не приходило. Но если никому не приходило, значит, генералу де Рубо запросто может прийти. Решил же новый коннетабль перетащить войска чуть выше устья, и они сумели пробраться через болота – да и переправились бы, если б не буря. Но даже де Рубо не сунется сюда без разведки – никто не сунется, это уже не авантюра, просто самоубийство, у нас по обе стороны шалопаи, но не безумцы. С севера, где пройти легко, де Рубо ждут, там все укреплено. Можно проломиться силой, конечно – и на этот счет все подготовлено: куда отступать, где держаться, куда уводить, чтобы дать бой. А вот болота – та территория, где можно и поиграть на удачу.
Вот и шныряют по обе стороны устья Большой Роны подозрительные рыбаки. Половина, надо сказать, наша.
С малой силой сюда уже совались. И мы, и они. А большую держать здесь – смысла нет. Даже в сезон штормов тут – и комары, и гнилая лихорадка. Нет. Лагеря – в Святых Мариях Морских, в Эг Морте, в бенедиктинских аббатствах по берегу. Там, где можно дышать, где есть свежая вода, где соль не набивается повсюду. А вот как обнаружился кто… вот тут его ближайшие и встретят, будто всегда тут стояли. Благо, время на то, чтобы подготовить встречу, есть. Им через солончаки и болота, а нам по твердой земле.
Луна над здешними болотами – если смотреть, то только через плечо. Зеленая, покойничья. И все красит в тот же цвет. Песок болотной гнилью отливает, солончаки – словно сыр с плесенью, тростник, уже высохший, желто-хрупкий, тоже вдруг зазеленел, только нехорошо, светлячковым светом. Расстояния в этой зелени всех тонов путаются, то кажется, что до очередного солончака рукой подать, а потом лошадиные шаги устаешь считать, а то думаешь, что кривое мертвое деревце далеко, да еще на холме, дивишься, откуда тут вдруг холмы, и тут за него едва не цепляешься. И туман поверх всего – негустой, светящийся. Нехорошее место, и ночь нехорошая – немудрено, что про нечисть рассказывают. Самая подходящая для нее пора, да и место лучше не придумаешь.
Нечисть рядом едет тихо. И чем ему его лузитанец не нравится, всем хороший конь – быстрый, выносливый, послушный, в бою злой? Силы в нем той нет, что в этой фризской заразе, ну так зато, где этот как по ромской дороге пройдет, Шерл уже под ноги смотрит, чтоб не увязнуть.
В прошлый раз, на растущей луне, эта нечисть взялась спорить, что по самому краю берега, над водой, можно проскакать галопом – и проскакал, разумеется. Хоть там омуты, коряги, ямины… Конь вороной, камзол и плащ у всадника черные, плащ за спиной стелется… ночь ясная была, если на том берегу видели, понятно, откуда рассказы. Потом оказалось – тропочка там вдоль воды, хорошо утоптанная, Камарго-то не пустой, все-таки – быки, лошади. Тут желающих повторить трюк оказалось больше. Тоже, наверное, смотрелось – сначала черный всадник, потом разнопестрая компания с гиканьем – дикая охота, что ли? Деморализация, в общем, как она есть.
Шею свернут себе – и будет с нашей стороны полная потеря морали, в смысле боевого духа, а так пока выходит только полная потеря морали, в смысле совести.
Но этой ночью мы тихо. Этой ночью мы не себя показать, а на людей посмотреть. А лошадьми здесь никого не спугнешь – их тут стада бродят. И нужно еще смотреть внимательно, чтобы клейменых не напугать, не подстрелить и не прихватывать: с местными жителями ссориться нельзя.
Ночь вытворяла со звуками что-то непотребное. К обычным, ночным – птица вскрикнет, лошадь заржет, пастушья собака залает – примешивался тихий дробный стук. Словно за отрядом ехал еще один. Оглядываешься – нет никого, разворачиваешься в седле – опять кажется: сзади. Разбудили настоящую нечисть, подумал Мартен, глядя через плечо на луну. Доигрались. Заманит сейчас в болото, поминай как звали.
Стук, треск лопнувшей бечевы, плеск, придушенная брань. Нет, не нечисть, это хуже: люди. Далеко впереди, на оконечности берега, от которого намыло в устье длинную тонкую косу. В тумане их и не видно, да и слышно не было бы, кабы не вот эти странные фокусы острова. Нас, наверное, тоже не видно, не слышно: размеренный шум чужой работы не прерывается.
Вот вам и рыбаки. Течение тут сильное, просто так мост не наведешь, но, наверное, шторм намыл что-то для нас совсем лишнее, а противнику удобное. А рыбаки дно промеряли. Днем. И мост наплавной арелатцы заранее собирали, частями. Чтобы за ночь успеть. Если переправятся, то здесь они уже на твердой земле – и дороги им открыты. Драться придется всерьез.
– Какая красота, – тихо говорит болотная нечисть рядом. – Вы понимаете? Здесь и на севере, у Бокера переправиться – а дальше как пойдет. Удастся отвлечь наше внимание сюда, будут проламываться на севере. Застрянут там, пойдут отсюда.
– Откуда вы знаете? – спрашивает Мартен. Луна ему нашептала?
– По этой ниточке много не протянуть. И простоять переправа может до следующего шторма. Как основное направление – слишком опасно. А вот для отвлекающего удара, который при удачном стечении обстоятельств можно развить – в самый раз.
Отряд стоит, генерал подзывает к себе обоих юнцов, набившихся в порученцы, потом двоих из своей гвардии. Приказывает шепотом, ничего не слышно, но догадаться можно и так: парами – в лагерь. С вестями… нет, судя по длине распоряжений – не только. Четверка отбывает.
– Отъедем чуть дальше, – приказывает Корво, и уже после того, когда отряд оказывается за очередным болотцем, распоряжается послать разведчиков.
Выдвинуться – не производя никакого шума – и выяснить, что там происходит. Куда дотянули мост, как тянут, сколько человек в охранении на этом берегу. Внимания не привлекать. Лучше потратить немного лишнего времени. Противник от нас, увы, никуда не уйдет.
Разведчики возвращаются, кажется, под утро – нет, прошло едва ли больше часа. Сообщают неутешительное. Мартену все отлично слышно, он стоит рядом с генералом, по левую руку. По правую – толедский кузен де Монкада. Лица у обоих родственничков от луны зеленоватые, светящиеся и довольные: как же, впереди драка. Не одна, так другая.
А посреди русла намыло высоченную банку, песок слежался плотно, отряд стоит, хоть бы что ему, не вязнет. Что на том берегу – не видно, темно и далеко, но если по воде прислушаться – там много. Тысяча, две, а то и больше. И подходят. Между банкой и дальним берегом наплавной мост, уже закончен полностью. От банки к нашему берегу – еще не закончили наводить, работы часа на три. А самое неприятное напоследок: на нашем берегу – отряд в сотню с лишним. Сто десять, сто двадцать человек. Видимо, на плотах подобрались, а потом плоты вытащили на берег и поставили дыбом. И кулеврины перевезли, добрый десяток. Очень надежно прикрыто, и не зевают там. Нашими силами не сбросить. Подмоге ко времени высадки не успеть. Разве что ветер переменится средь ясного неба. Или еще что-то такое же произойдет. Но не переменится. Если, конечно… покойной Буре не взбредет в голову воскреснуть, не приведи Господи.
– А давайте с налету скинем их в реку, – предлагает толедский кузен. – Можно же сбоку зайти, там, где та тропинка. Стадо перед собой погоним – и скинем.
Генерал безмолвствует, стоит, положив руку на шею своего лузитанца, что-то прикидывает. Да уж, пока де Монкада это стадо найдет, пока пригонит – утро настанет, будет арелатцам провиант, они спасибо скажут.
– Легкая кавалерия у них есть. Значит, пошлют вплавь от второй банки. Холодно и течение сильное, но можно. На сколько нас хватит, кузен?
– Да пока они сообразят, пока вышлют, мы уже их кулеврины развернем. – Он, рассказывали, очень лихой вояка и удачливый как черт. А послушаешь, так и веришь: с такими выдумками удачу нужно у всех чертей клянчить. На что наша нечисть в любой омут сигануть готова, но тут только головой качает.
– Будешь поодиночке выцеливать?
– Как бы нам тогда поджечь этот их мост? – спрашивает де Монкада, и толкает Мартена в плечо. Ну конечно, полковник Делабарта вам все подожжет, и воду при помощи огнива, и землю при помощи воды…
– Никак. Был бы греческий огонь, много, можно было бы зажечь. А так, если они дело знают, они его и поливают еще.
– Давайте тогда…
– …укоротим язык одному моему разговорчивому родичу, – заканчивает болотная нечисть. – По самую шею.
– Нет, чтобы сразу сказать – не будем, – фыркает толедец. – Кардинал…
– Мне нужны, – не обращает внимания Корво, – две вещи. Человек, который очень хорошо умеет плавать и нырять, даже в этой воде… и любезное соизволение вашего коня, Мартен.
– Зачем, – вздыхает Делабарта, – вам опять сдался Шерл?
– Представьте себе картину, – разливается соловьем папский сын, – ночь, луна, вода плещет, и на берег бесшумно выезжает… кстати, греческого огня у вас нет, но мел же, вероятно, есть? Вот тому невезучему человеку, которого ваш конь потерпит, придется, в свою очередь, смириться с косметикой. Я думаю, что такое явление отвлечет внимание людей и на берегу, и на банке.
– И что? Перерезать веревки у якорей?
– Надрезать. Сколько получится. Под дальним мостом, – добавляет Корво. – Так что мне нужен второй пловец.
– А кто первый? – де Монкаду сегодня ночью кто-то объел. Господин генерал даже на лошадь мою лично не посягает – что ж еще спрашивать, кто первый? Не напрыгался за сегодня.
– Я, – усмехается Мартен. – И второй мне не нужен, смотри еще за ним.
– Вы уверены, полковник? – Беспокоиться о себе Корво не умеет. О других… о других лучше бы он заботился поменьше.
– Совершенно. Жир у меня есть, а ныряю я… для этого дела сгодится. А что до коня… – Делабарта смотрит на фриза, который опустил морду ему на плечо, спасибо, что не на затылок, есть у этого зверя такая привычка. – Шерл, зараза ты этакая, сделай нам всем одолжение, прокати Его Светлость? Для дела ведь, а не для баловства.
Он же не отстанет, говорит Шерл. Спасибо, что негромко.
– Отстанет. Он пообещает. Не так ли… Ваша Светлость?
– Обещаю. – Генерал улыбается. Шерлу.
Впору противника благодарить, наконец-то эта глупость закончится.
– Господин генерал, мел у меня есть – а вот у вас кирасы нет.
– Зачем?
Бедные родители этой нечисти, бедная герцогиня, бедный коннетабль, стонет про себя Мартен. И бедный Мигель, такой душевный человек. Дитя же, упрямое, непоротое, избалованное, дурное…
– Для соответствия образу. У де Рэ все-таки осмотрительности хватало… кое в чем.
А вот этот аргумент работает. Господин генерал кивает и отправляется искать, с кого бы снять кирасу по размеру.
– Ну вот, – говорит Мартен, – напросился тут плавать на старости лет.
– Это вы кому? – спрашивает де Монкада.
– Это я лошади. Больше на этой стороне реки говорить не с кем.
Мартену Делабарта сейчас можно почти все. Беседовать с лошадью, ругаться, критиковать, отбирать самое вкусное. Чезаре сам бы не понял, что случилось с полковником, никогда такого раньше не встречал. Гай объяснил. Он-то навидался досыта. «Город у него умер, – сказал Гай. – Сам сожрал свое сердце и умер. Вот тогда, когда яму набивали. Может быть, там вырастет что-то другое, и будет жить. Потом. А сейчас там ничего нет – в том числе и по его вине. Не успел. Прозевал. Не устерег, городской стражник. Города нет, семьи нет, дома нет. Осталось: слово, данное тем самым дуракам, из-за которых все это началось, чужие люди вокруг – и чужая лошадь. Пусть делает, что хочет, – посоветовал Гай. – Пусть хотя бы решит, что он сам – живой»
С другим можно было бы бояться, что все это – полное одиночество, вина, собственное проклятье своему дому, – потянет вниз, ко дну. Зачем что-то делать, выныривать за воздухом, нет и не нужен, некому дышать, уйди в глубину, в темную воду. Но Делабарта вернется, если это будет зависеть от него. Не заставит остальных гадать, удалось ли, посылать следующего с тройным риском; назло вернется, потому что сразу понял, что Чезаре хотел отправиться сам. Злые заботливые люди, как их много, и почему-то всех притягивает ко мне… А со мной ничего не случится. Не здесь, не сейчас.
Жаль, что нет дождя. В дождь и вода теплее, хотя в устье Роны она много теплее ночного воздуха, и слышно много хуже – больше шансов для Мартена. Но он справится, иначе не взялся бы. А я дам ему время.
Ночь лунная, свет – замечательный, видно далеко. Наверняка именно такую и подгадывали, что ж, нам тоже пригодится. Вороной ведет себя так, словно я ему… нет, не хозяин, с Мартеном он вольничает и препирается, а напарник по неприятной работе, сделать и забыть. Замечательно умная лошадь. И главное – никакого колдовства, что бы ни думали наши суеверные аурелианцы и не менее суеверные толедцы. Медленно выезжаем на гребень, под ветер. Плащ сразу пошел летать, и грива, и хвост. Умная лошадь. И тщеславная, знает как себя подать.
Я тоже знаю. Между мной и Шерлом есть кое-что общее: для обоих это такая игра. В нее нужно выигрывать, как и во все прочие игры с людьми. Для этого существует несколько правил и множество уловок. Выучи – будешь побеждать, не задумываясь, не тратя на это времени, даже не обращая внимания. Герцог Ангулемский тоже это понимает, только даже лучше умеет. Вовсе не думая, не замечая и выигрыша.
Фриз вышагивает очень медленно, с вывертом – то наступает на мелкие камни, а то нарочно на траву, песок или в мелкую грязь. То звонкий, далеко слышный звук, а то тишина, словно он по воздуху плывет. Поводья можно отпустить, Шерл не хуже меня понимает, что надо делать. Пожалуй, даже лучше. Он года три возил на спине того арелатца, а я его только изображаю: говорили, что похож осанкой и движениями, хотя я и выше ростом.
Внизу заметили. И шорох стих, и ойкнул кто-то. Громко так, хорошо, полезно ойкнул и вода звук подхватила и понесла. Вот уже и на банке шевеление. Что происходит, не понять, далеко, но вот они меня, против луны, видеть должны неплохо, а что не заметят, то додумают. И хорошая же была идея проехать той ночью по тропинке над водой. Теперь даже те, кто не видел, будут помнить, что видели…
Жеребец идет прямо на укрепления на берегу. Уже можно пересчитать солдат по головам, разглядеть – луна яркая, удобно – мундиры и оружие. Наверное, арелатским монархам, когда они придумывали эти мундиры, казалось, что теперь солдаты смогут точно знать, где свои, где чужие. Зато не отличишь один отряд от другого, да и старших – только вблизи. Не додумались, не пошли дальше – разным родам войск разные цвета…
Если этот Шерл хотел отомстить за все притязания, то выбрал правильное место и время – правильное для мести, но не для затеи и не для своего нынешнего хозяина. Близко, совсем близко – видны лица, белые и кривые, слышно дыхание. Надеюсь, прямо через щит фриз не поедет, хотя вот так вот раскатывая по чужим позициям, шагом, под ветром, чувствуешь себя настоящим призраком. Очень удобно им быть; опять же – можно днем спать, никому в голову не придет беспокоить. Даже поговорка есть, мол, не стоит спящую нечисть будить.
Конь все же слушается намека, сворачивает, вбок, по дуге, обходя. Что узнают, опасаться нечего, у меня сейчас не лицо, а лунный блин – с черными пятнами чуть пониже глаз. Мел и сажа. Плывем. Медленно. Теперь вокруг совсем тихо, даже на банке, кажется, застыли все и смотрят. Мартену не на что жаловаться.
Гай молчит. Смотрит и наслаждается. Удивительно, но он любит такие дела едва ли не больше меня.
Сбоку по левую руку – щелчок. Что ж вы, вам такое зрелище показывают, а вы… низкие, приземленные люди. Шагом, шагом, призракам человеческое оружие не страшно. Река светится тусклым матовым блеском, будто не вода, а ртуть течет от Арля к морю. Ил. Густая взвесь, пахнущая солью и болотом. Тумана над водой нет, рано еще. Мне бы не повредил – так красивее, а вот Шерлу, наверное, было бы обидно, щетками у копыт он, кажется, гордится. Странные существа, если уж стрелять – так раньше, аркебуза хороша шагов на шестьдесят, а дальше уже и попасть тяжело, и толку от того мало.
Призрак не обиделся, призрак не разгневался – он попросту не заметил нелепого выстрела. Заметили только вокруг стрелявшего, что-то ему внушают – возможно, не только словами. Неважно, это все сзади, это все человеческое и нас не касается. Мы вот сейчас на самый край тропы отъедем, там покрасуемся в лунном свете, рукой на тот берег покажем – убирайтесь, мол, предупреждаю по-хорошему, – и растворимся во тьме. Для тех, кто остался на косе – как будто растворимся, а на самом деле тут обрыв, а прыгать Шерл умеет восхитительно, почти бесшумно, при его-то весе…
И – обогнув с запасом – обратно в лагерь. Готовить вторую половину дела.
Мартена еще нет, но и рано. У него там противников – больше чем нужно человеку. Сильное течение, мутная вода, усталость, холод. Быстро он не справится. У меня теперь тоже холод. Раньше не чувствовался, призраку не положено, а теперь пробирает до костей. Вряд ли этот стрелок мне что-то слишком уж повредил, иначе бы дышать было не просто больно, а очень больно. Ну, посмотрим сейчас.
Вмятина на кирасе… нет, на мне вмятины нет, просто кровоподтек по всем ребрам, от ключицы до грудины, вполне умеренная плата за крайне убедительную подробность нашей мистерии. Пожалуй, полковник Делабарта был прав, о чем ему следует сказать. Эти не ценящие ни романтики, ни высокого искусства люди со своими аркебузами… без кирасы все вышло бы менее приятно. Хотя думаю, что в седле я удержался бы. Мистерия должна завершаться поучительно.
В нашем случае финал у нее поучителен вдвойне. Порок в моем лице наказан, добродетель в моем же лице восторжествовала, зрители остались довольны. Зрители на берегу, конечно. Зрители здесь стараются не чертыхаться. Знают – не люблю.
Вино на платок, протереть лицо. И еще раз. А теперь можно водой.
– Как женщины это носят часами, ума не приложу.
– У сестры поинтересуйся, – говорит Уго. – Мне тоже интересно, но не говорят же… а тебе скажут. Что теперь будем делать?
– Дождемся возвращения Делабарта и перед рассветом будем имитировать атаку передового отряда. Налетим, откатимся – разведка боем. Нужно, чтобы они стали переправляться. Или ушли совсем.
– Ты с весны воевать научился, – тихо фыркает кузен, достает из поясного кошеля банку с мазью, рыкает на гвардейца. – Кыш отсюда, я сам…
– Это лишнее. Перетянуть – и все.
– Намажем – перетянем. Ты же отсюда на север поскачешь, так?
Кузен иногда бывает не только скор на выводы, но и наблюдателен. К сожалению, пока что именно иногда. В лучшем случае через раз. Едкая пахучая мазь жжется вдвое сильнее, чем болят ребра. Негодный из Уго лекарь…
– Конечно.
– Ну вот и не спорь, я-то знаю. Вот распухнет у тебя все – как доедешь и какой потом будешь? А у них же, наверное, все по времени согласовано… и там если не началось, так завтра точно начнется.
Начнется… а, может быть, и не очень. Может быть, попробуют на зуб и откатятся. Особенно если мы их здесь повернем. Не хочет де Рубо никуда ходить и проламываться. Он пробует и, если мы его пустим, воспользуется – но ему и так хорошо. Все, что нужно, он взял, нас здесь держит… так до весны и ладно.
Делабарта возникает ровно посреди стоянки – какое там возникает, просто Чезаре поворачивает голову, а рядом, на краю того же плаща, уже сидит человек с мокрыми встрепанными волосами, но в сухой одежде. Усталый, сердитый, замерзший, кутается в попону – успел где-то взять. Сколько здесь сидит, мгновение или четверть часа – непонятно. Лазутчик…
Ему протягивают флягу, и не одну, шепотом расспрашивают – как и что, Делабарта, разумеется, грубит, причем вдвое нахальнее, чем обычно.
Значит все получилось – и даже лучше, чем он рассчитывал.
– Спасибо, господин полковник, что напомнили про кирасу, – за все остальное его благодарить нет смысла.
Хорошо, что стрелок метил во всадника, а не в лошадь. Могло бы получиться неловко.
– Я про шлем забыл, – отвечает Мартен. – А надо было. Отскочила бы пуля, зашибла кого-нибудь…
Уго набирает воздуха в грудь, хочет разразиться тирадой о подобающем поведении – и осекается. Мои люди разговаривают так, как позволяю им я. А дорогому кузену можно и еще раз напомнить, за что сразу после его прибытия он сам едва не лишился головы.
Это нужно было придумать – соваться к Трибуналу с семейными делами. Да еще из-за чего? Из-за того, что Лукреция с мужем… кстати, в кои-то веки ей повезло с мужем – предпочли чужака родичу. Ну конечно, это колдовство, не может быть иначе. А додуматься, что Лукреции в городе просто разговаривать не с кем? А додуматься, что чужак у нас Петруччи и у них в семье сроду никто никому не верил – не то, что у нас… Но это ладно, но доносить на своих? Просто чудо, что этой глупостью никто не воспользовался. А воспользуйся – быть бы Уго на две ладони короче.
В Трибунале Уго объяснили то, что касалось колдовства, а в ставке генерала Южной армии – все насчет семейных дел и настоящих посторонних. Судя по звукам, которые под конец беседы издавал де Монкада, в Трибунале с ним обошлись куда более ласково. Неудивительно… хорошо еще, повода не нашлось.
В общем, лучшее, что может сделать кузен – следить за своим собственным языком и поменьше обращать внимание на чужие. Мне нужны люди, которые будут спорить, дерзить и упрямиться. Слишком легко ошибиться, если близкий круг только подчиняется и одобряет.
– Зашибла бы, сами были бы виноваты. Стрелять по сверхъестественным явлениям – опасное и неблагочестивое занятие.
– Я, – усмехается полковник, – канаты большей частью перерезал. Надрезать там неудобно на ощупь, я попробовал… дело гиблое. Ну этак четыре из пяти. Мост пока держится, но если человек тридцать ступит – уже унесет.
– Вы истинный христианин, господин полковник. «И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два».
– И что вам в кардиналах не сиделось? – щелкает клювом бойцовый петух марсельской породы. Уго смеется, зажав себе рот рукавом, аж зубами в шов вцепился, чтоб не расхохотаться на весь берег. Кажется, и здесь взаимопонимание достигнуто – или будет достигнуто в ближайшие часы. Ибо сейчас я проверю, кто из отправившихся со мной – истинные христиане. Я звал их в разведку, а получается – в сражение, а потом мы еще и отправимся на север.
– Итак, господа, и господин полковник в особенности, наша задача – произвести как можно больше шума. Шума, грохота и беспокойства. Мы не разведка, случайно обнаружившая переправу, мы – передовая часть, которая торопится начать – и обозначить место для тех, кто идет следом.
Противник должен обеспокоиться – и подтянуть кавалерию с того берега на банку. Они уже опробовали дальнюю часть моста. Наверняка и с лошадьми проходились, и с пушками. Второй раз проверять не станут… но если обнаружат беду во время проверки, тоже сгодится. Лишняя пара десятков солдат в Лионском заливе будет лишней во всех смыслах. Хватит, это море мы уже накормили досыта.
– Наши должны подтянуться через час после рассвета. То есть, у нас есть два с небольшим часа на то, чтобы выманить их подкрепление с того берега, проводить его вместе с мостом и уговорить тех, кто останется здесь, сдаться в плен. Попробуем обойтись без жертв. С нашей стороны.
– Шуму… – говорит Делабарта. – Хорошие пращники есть?
– Есть… – улыбается кузен. Что правда-то правда. Есть. Даже за вычетом меня.
Вылететь россыпью, остановиться, якобы впервые обнаружив врага. Переговариваться так, чтоб слышали – но стреляли, не доставая. Продвинуться вперед и тут же отступить – а зачем нам рисковать, зачем бросаться в бой, у нас за спиной настоящая сила. Построиться цепью и – по кругу, выстрелил или метнул камень, и тут же отъехал, уступая место следующему. Древняя тактика, еще от варваров. Древняя и действенная. Пока арелатцы соображают, по кому стрелять, пока выбирают, куда нацелить кулеврину – такой хоровод уже успевает сменить место. Вреда мы причиняем немного, впрочем, и до нас не достают. Зато тем, кто удерживает берег, уже ясно: неприятности. Пока небольшие, но скоро будет хуже. И нужно поторопиться, благо, со второй половиной моста почти закончили. Пока там аурелианская армия доберется, ее уже будет ждать сюрприз. Да и этим нахалам покажем, как швыряться чем ни попадя…
И тут очередное попадя перелетает через верхний край бывшего плота – и там, за краем, взрывается. Очень много лишнего можно уложить в чужое снаряжение, если в твои обязанности входит проверка лошадей. Много, но недостаточно для настоящей атаки. К счастью, настоящая нам и не нужна, достаточно, чтобы противник поверил, что ему нужно торопиться.
