Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 67 (всего у книги 72 страниц)
Глава четырнадцатая и последняя,
в которой король Аурелии уделяет внимание садовой скульптуре, король Галлии – балету, ученый муж из Сиены – басням, а адмиралы и наследники престола предаются разврату
1.
Господин граф де ла Валле – капитан де ла Валле – в обращении много неприятнее господина герцога Ангулемского, коннетабля и наследника аурелианского престола. Его гораздо труднее терпеть. Практически невозможно. Потому что кузен Клод – это кузен Клод, он всегда был таким, сколько Людовик его помнил, лет с десяти, наверное. А Жан де ла Валле еще недавно казался милым, может быть, не по возрасту лопоухим, как щенок, но живым, настоящим и по-хорошему доверчивым добрым мальчиком. Потом позолота облезла, и из-под нее проступила… даже не добротная свиная кожа, а холодный шершавый камень. Неполированный гранит, наверное. Непробиваемо уверенный в своей правоте – и в том, что имеет право требовать, не просить, не объяснять, а требовать. Не для себя, а для блага державы. Как его понимает господин граф де ла Валле. Капитан де ла Валле, пока не желающий быть полковником. А капитан де ла Валле, конечно же, понимает его лучше прочих, вторым по счету – первым у него идет Клод. А королю остается плясать под рожок…
Или начать проявлять упрямство, неблагодарность и прочие качества, в принципе, присущие монархам, даже, некоторым образом, предписанные им положением… да и подданные знают, что обязаны принимать все это с подобающим стоицизмом – но не хочется. Чувствуешь себя совсем уж дурацкой марионеткой.
Если бы щенок-оборотень говорил глупости, было бы легче.
Он не нес глупостей, он был разумен и полезен – и там, где излагал идеи наместника Шампани по обустройству этой самой Шампани, и там, где выступал от себя. И в каждой фразе рассказа о положении дел на северо-востоке звучал такой праведный гнев, словно Людовик лично и персонально развел там все непотребства, а пресловутый господин де Сен-Роже – его обожаемый фаворит.
Королю очень хотелось взбрыкнуть, задурить и сослать де ла Валле к чертям в родовое южное поместье, чтоб носа не высовывал, чтоб сидел и молился Господу за то, что уцелел – и учился вести себя.
Но он же уедет. И будет там сидеть с молодой женой в свое удовольствие. И растить детей. И не вспоминать, как выглядит столица. И у него это на лице написано. Не хотите – не надо. Я-то обойдусь. И правда, обойдется. Пьер… Пьер не мог бросить дело, армию, людей, которые от него зависят. Этот может. Не по безответственности, конечно нет. Просто он считает, что от беспомощного от него равный толк, что здесь, что в ссылке.
Этот мальчик не хочет ничего дурного, в тридцатый раз напоминает себе Людовик. Он не хочет ни положения фаворита, ни власти надо мной, ни титулов, ни владений ни наград. У графа де ла Валле все это есть. Первый по знатности дворянский род в стране, богатый и владеющий большими землями – и традиционно считающий, что это все лишь инструменты для служения державе и своему королю. Именно в такой последовательности. Иногда короля можно вычеркнуть вовсе – как покойного дядюшку. Не вычеркнуть даже, а считать чем-то вроде стихийного бедствия, которое все равно нужно обращать на пользу державе и сдерживать там, где получается. Жан де ла Валле хочет только наводить порядок в стране – и у него много дельных идей, а там, где они становятся завиральными или преждевременными, его можно окоротить… где не получится у меня, там сумеет Клод – или можно просто запретить. Он никогда не будет бунтовать. Обольет презрением, проест плешь, будет долбить рогом в стену, пока стена не рухнет – но не устроит ни заговор, ни восстание.
Но до чего же невыносимая опора трона вышла…
В отличие от Клода этот по кабинету не бегает. Стоит, докладывая из полупоклона, словно замер в танцевальном па, и при этом ухитряется нависать, словно покосившаяся башня.
Вот посадить бы его на мое место и заставить терпеть все это. Терпеть – и не взрываться. И кивать. И одобрять нужное. И закрывать глаза… да какого черта я должен закрывать глаза на тон? Эта опора престола в два раза моложе меня.
– Мы благодарны вам за верную службу, граф. Мы рады числить вас среди тех, на кого мы можем положиться. Мы рассмотрим ваши советы на досуге и, полагаю, частью из них с удовольствием воспользуемся.
Опора трона смотрит исподлобья лазурно-синими глазами, кланяется подобающим образом, и выглядит в очередной раз недовольной. Наверное, хотел, чтобы все его предложения и требования были одобрены немедленно. Обойдетесь, юноша. Подождете. Господин коннетабль отпустил вас с докладом на неделю – вот и проведите Рождество с семьей, а перед отъездом мы еще раз побеседуем.
Полагаю, к тому времени, вы уже осознаете, где именно совершили ошибку. И будете готовы ее исправить. В конце концов, вы неглупый молодой человек. И не такой уж молодой молодой человек для своих лет. Просто на вас свалилась слишком большая ответственность. Я могу это понять. Но не стоит давать другим почувствовать, сколь тяжкое бремя вы несете. Они могут и посмеяться над вами.
Во дворце никогда не бывает тихо. Прислушиваешься к шагам уходящего де ла Валле – и слышишь еще сотню других звуков. Птица за окном бьет крыльями, прокашливается в кулак гвардеец, скребется за обивкой обнаглевшая крыса, далеко в коридоре гофмаршал двора распекает нерадивого пажа, хотя ему это не по чину, ржет лошадь в дворцовой конюшне, трещит свеча… все это складывается в ритмичный гул сродни тонам сердца. Медики по этим тонам различают болезнь и здоровье. Его Величество задумывается ненадолго, потом приходит к выводу, что дворец пребывает в добром здравии, а двор – в некотором порядке.
Сегодня длинный утренний прием, опять вздыхает король. Потом всю неделю – праздник. Служба, балы и большие торжественные выходы. А потом целый месяц – подготовка к бракосочетанию. Наконец-то. Но почти весь месяц он не увидит Жанну – не положено, царственные супруги не должны ни встречаться наедине, ни тем более проводить время в уединении. Ладно, это можно вытерпеть. Теперь вообще многое можно вытерпеть – и разрешение для Маргариты наконец-то получено, и Его Высочество посол убыл из Орлеана.
Убыл. Выбыл. Уехал. Домой, заниматься своими делами. Замечательно. Его не нужно видеть, с ним не нужно разговаривать, ему не нужно быть благодарным – а ему же у нас все, все поголовно кругом обязаны. Всех оплел за эти девять месяцев, никого не пропустил. Все-таки я был прав с самого начала, а Пьер ошибался. Нечисть. А в другом прав был он – обошлось. Интересы совпали и все обошлось. А обязательства, ну что обязательства. Все знают, чего они в политике стоят.
Может быть, он и вправду не хотел ничего, кроме собственной войны – громкой, красивой и победоносной. Осада Марселя такой не стала. Город пал и не был отбит, но и успешное противостояние де Рубо – достаточная проба сил для молодого человека, еще никогда в жизни не командовавшего ничем, кроме личной гвардии. Сомнительная слава старшего брата еще не скоро будет забыта, но на нынешней основе можно строить совсем другую репутацию.
Но чтобы всерьез поверить в то, что господину Корво была потребна такая малость, нужно быть наивным ребенком. Ладно. Хотя я и не думаю, что без него мы не справились бы на юге – скорее уж, успехом мы обязаны де Беллему, – но мы не потеряли ничего, кроме Марселя, а когда я решу вернуть Марсель, то вспомню в первую очередь про Джанпаоло Бальони. Многообещающий командир, Перуджа – самый сильный город на полуострове, да и дело иметь с молодым ромеем более чем приятно. Умен, остроумен, в меру нахален и в меру почтителен…
И хочет от меня только трех вещей – денег, разумных приказов и того доверия, которым облекают наемника. И ни граном больше. А о том, что он – владетель из семьи владетелей, он будет вспоминать дома. А не когда находится здесь под моей рукой.
Странно, думает король Людовик, глядя через узкую прорезь в ставнях на внутренний двор, через который идут гвардейцы, бежит фрейлина Жанны, кутаясь в подбитый мехом плащ, перепрыгивая через мелкие лужицы, – надо же, как странно все обернулось. Первое предсказание той безумицы из Лютеции сбылось в полной мере: марсельская кампания закончилась неудачей. В Нормандии теперь восстанавливать и восстанавливать все порушенное. Толедо еще лет пять будет лелеять обиды. Южный флот нужно отстраивать целиком. Филипп Арелатский с уютом устроился на зимовку в восточной части нашей Шампани. Весной будет война с Франконией – и на суше, и на море. То есть, нас опять ждут две войны, потому что и Арелат будет ломиться вперед, а их нужно выбить обратно. В казне еще не вешается мышь, но уже нечем поживиться крысе…
Я даже не представляю, принесет ли плоды мой брак с Жанной. Мой единственный друг умер, глава моей партии – молодой человек, словно взявшийся сжить меня со свету из самых лучших намерений, а мой пока что единственный наследник – Клод, и этим все сказано. Разве я этого хотел, когда принимал корону? Я знал, что не будет легко – но не так же, Господи, не так, не все сразу, не в один год, первый год правления?
И все-таки я не боюсь. Совершенно. Устал бояться, наверное.
А может быть, привык. И старые страхи… они даже не кажутся смешными. Они просто от другого человека. Или дело в том, что я больше понимаю… и в торговых льготах, и в том, что кому выгодно. И в том, на что хватит сил у Арелата на следующий год – а они не безумцы и не одержимы идеей мести, они хотят надежно, и по возможности чужими руками, но с этим тоже можно справиться.
Я все-таки стал королем – страна меня приняла, и земля приняла, – королем, правителем, а не тираном, я хочу, чтобы Аурелия процветала, и, наверное, она меня слышит. Пророчицы и соседи, бури и черная магия… мы выстоим. Я не стану вторым Живоглотом, потому что не буду бояться…
– Альбийский посол господин Николас Трогмортон, ожидает в приемной, – напоминает дежурный гвардеец. – Соблаговолите его принять?
– Да, да… проводите. – Встреча назначена заранее, и нет никаких причин отменять аудиенцию, и нет никакого желания – Альба вновь наши верные союзники, и за это я признателен господину послу. К тому же он очень приятный собеседник, а из королевских трудов нужно извлекать все мыслимые удовольствия. Непременно нужно.
Вот теперь легко вспомнить, какие здесь омерзительные зимы. Пять лет он не помнил, заставил себя забыть, убедил, что холод – это естественно, да и какой холод, обычная зима на континенте. Холодно дальше к северу – во Фризии, во Франконии, у данов с норвегами… А в Аурелии просто четыре времени года. А не три, как на Большом Острове, и не два как… дома. Можно подумать. Можно сказать. Сэр Николас Трогмортон из Капских Трогмортонов не будет встречать в Орлеане своего преемника, тем более, что тот и сам отлично знает местные веревочки. Вот сейчас он поздравит короля с грядущей свадьбой, расскажет что-нибудь веселое, а потом еще что-нибудь – и еще неделю будет паковаться и сворачивать дела. Потому что, когда год повернет на весну, из Портленда уйдет караван. Домой. И с этим караваном уйдет сэр Николас Трогмортон, губернатор новосозданной Заречной провинции. Человек, к которому Ее Величество сочла возможным обратиться «друг мой». На бумаге.
Если бы Его Величество Людовик VIII не был столь терпеливым и умеренным в решениях монархом, все это могло бы остаться лишь прекрасными мечтами. Континентальные короли обычно не прислушиваются к неофициальным доводам послов враждебных держав, когда войска этих держав опустошают города и села, и уж тем более не вступают с этими послами в маленькие заговоры на пользу обеим воюющим сторонам. Ну, практически нигде. В Толедо подобное невозможно, и во Франконии. Может быть, в Галлии… но мы не в Галлии, мы пока еще в Аурелии, и для Меровинга король Людовик оказался просто удивительно благоразумен.
Ну что ж, пока что удача вела себя с королем как «добрый сосед» из прабабушкиных историй – отвечая добром на добро. Скаредно и странно, но все же отвечая. Год, который по всем приметам должен был кончиться катастрофой, завершился всего лишь неприятностями.
И есть среди этих неприятностей те, которым можно и помочь. К своей выгоде.
На второй или третьей веселой истории король заливисто смеется, а потом предлагает послу посмотреть на ледяной сад. Вернее – на приготовления. Когда зимнее чудо готово, его может увидеть любой придворный и любой приглашенный гость. А вот полюбоваться, как отливают стволы и зверей, как режут звонкие листья, как окрашивают воду и готовый лед – эту честь оказывают не всякому. Когда-то покойный Людовик Седьмой завел эту забаву для сына. Это одна из немногих вещей, которую потом решили взять в наследство.
Часть льда привезена издалека, с севера – там, где на зиму замерзают реки. Этот – резчикам, с ним будут обращаться почти как с мрамором, резать по нему барельефы и горельефы, шлифовать и полировать. Мелкие части делают прямо в одном из дворцовых ледников, и эта работа больше похожа на работу литейщика. Формы, раствор – бесцветный и окрашенный, – выстывающие заготовки, которые будут аккуратно извлечены и отполированы, просверлены и надсечены. А чтобы соединить части ствола, их нужно слегка растопить, а после плотно прижать поверхности друг к другу. Сложнее всего сделать траву: наморозить тонкую наледь на нити белого шелка, а потом перевернуть – и не разбить, не дать хрупкому материалу растрескаться…
– Надеюсь, вы понимаете, господин Трогмортон, что я вам крайне признателен, – говорит король, любуясь работой мастеров. – Я хочу, чтобы у вас не было ни одного повода считать королевскую благодарность недостаточно щедрой.
– Вашему Величеству прекрасно известно, что королевской благодарностью, как солнечным светом, склонны скорее злоупотреблять. И я достаточно человек, чтобы не стать исключением из правила, – кланяется Никки.
– Господин Трогмортон, – улыбается король, – вы говорите это всякий раз, когда хотите оказать мне очередную бесценную услугу.
Ударения на слове «бесценную» он не делает – но вопрос, тем не менее, задан: что вы хотите мне продать и во что это мне обойдется?
Весьма полезную вещь, как водится, и по вполне приемлемой цене, разумеется. Альбийский посол – не старьевщик и не мелкий ярмарочный мошенник, продающий двадцатилетнюю кобылу за резвую трехлетку, да и политика – не ярмарка…
А попросту балаган. Нынешней весной на море будет то еще представление с участием франконских жонглеров, силачей и комедиантов, и чтобы Аурелия не оказалась в роли дурачка, которого валяют по песку на потеху публике, Людовику желательно подготовиться заранее.
– Ваше Величество, несколько месяцев назад между нашими государствами произошло прискорбное недоразумение. Недальновидные люди, ставшие тому причиной, более не совершат никаких ошибок. – Ибо в мире горнем можно либо исправиться, либо упорствовать в прежних заблуждениях, но нельзя ошибиться снова. – Однако были и другие, не столько недальновидные, сколько слишком далеко зашедшие в своем желании защитить страну от возможной опасности. – Скажем прямо, решившие, что игра стоит свеч, даже если тревога ложная. Потому что даже неудачная война надолго покупает нам мир на побережье. – Но сейчас именно эти люди могут быть особо полезны Вашему Величеству. И полезны как раз теми качествами, которые заставили их совершить роковую ошибку. Ибо как раз они менее всех будут склонны смотреть спокойно на появление франконского флота в нашей части Северного моря и особенно в Канале.
– Вы полагаете, что франконские корабли им не понравятся еще более аурелианских? – вновь улыбается король.
Сэр Николас Трогмортон всегда обращает внимание на изменения, даже самые незначительные, а король Аурелии с лета переменился очень сильно. Начал различать, на каком он свете, на каком месте… и очень ему к лицу это тихое лукавство. Сэра Кристофера ждет очень интересный год. Его Величество – тоже.
– Я полагаю, что аурелианские корабли они согласны еще терпеть… в аурелианских гаванях. А франконские только на дне… или в качестве призов.
– Боюсь, что нашему флоту в гаванях все-таки будет тесно, а в океане двум кораблям проще разминуться добром, чем в узком проливе. Но союз ведь восстановлен, так что едва ли мы помешаем друг другу. А вот третья держава в этом узком проливе – безусловно, лишняя… и к моему удивлению, я вполне согласен с вашими столь предусмотрительными соотечественниками.
– Вот потому мне и кажется, что Вашему Величеству стоит… заговорить со мной о возможном сотрудничестве в этой области. И упомянуть при этом несколько имен.
В мастерской холодно, еще холоднее, чем снаружи. Стены покрыты инеем. А мастера, ворочающие ледяные глыбы, раскраснелись и скинули куртки. Работа согревает.
– Я предполагаю, – король очень внимательно разглядывает, как резчик делает насечки на листьях, – что если предусмотрительные люди обратятся к зятю господина начальника морских галер, который как раз на днях будет отправлен в Лондинум, они не прогадают.
– Это безусловно произойдет, – кивает Никки. Смотрит на прозрачную, острую траву. Некоторые травинки, кажется, гнутся под ветром. – Но на месте зятя господина начальника морских галер я не придавал бы особого значения… тому слегка неловкому положению, в котором находятся сейчас его будущие союзники. – То есть, ни при каких обстоятельствах не применял бы нажим. Бессмысленно. Вернее, вредно.
– Ну что вы, господин Трогмортон. Ему, конечно, еще нет и тридцати, но он по праву занимает свое место – и не в последнюю очередь потому, что знает, насколько переменчив ветер на море… – Король услышал и понял. Молодой человек получит нужные инструкции.
– Я бесконечно признателен Вашему Величеству за мудрость и понимание, – кланяется Никки. Простите, господин госсекретарь, но пока у юга нет своих верфей и своего военного флота, мы не можем позволить вам подмять под себя островной. Вы слишком склонны экономить на расходах, а для нас флот – не роскошь и не оружие, а стенки кровеносного сосуда.
Ну что ж. Здесь и сегодня – все. Остаток придется доигрывать в Лондинуме. Люди, все еще стоящие в дюйме от топора – очень тяжелые партнеры по переговорам. Но это только вопрос времени и терпения. А потом… прозрачные листья, белая трава, не видели вы, Ваше Величество, какой снег выпадает зимой в Драконовых горах. Зимой, в июле. Вершины горят на солнце как огромные сахарные головы. Мягкий, белый снег. К концу зимы все это растает и побежит вниз по склонам. Там есть место, очень хорошее место, где можно облегчить воде путь – и собрать часть в каналы. Энн буквально похоронила меня под проектами. Энн – это моя жена, Ваше Величество. Вы ее не знаете, она живет там. Дома. Эту дверь теперь тоже можно открыть. Потому что осталось не два года, как я думал, а два месяца и дорога… Из Портленда на юг, до африканского побережья и дальше вдоль берега, через экватор, на другую сторону круглого мира. Из зимы в зиму. Но это я переживу.
2.
Шахматная доска – простенькая, крашеная, деревянная – лежит на столе просто так. Вернее, не просто так. На нее удобно ставить кружки, чтобы не пачкать стол или бумаги. И хозяин, и гость не любят шахматы: слишком медленная игра, слишком предсказуемая. И у фигур – неправильная сила. Вот если бы деревяшки на доске можно было группировать – или время от времени вводить новые, например, настоящий передвижной артиллерийский обоз… когда Аурелия первой завела себе действенную полевую артиллерию, следующие несколько кампаний были чистым удовольствием: знай себе, вычерчивай маршрут по карте, а то, что в конце маршрута, будет либо взято, либо снесено огнем, либо сдастся само, если успеет. Ну а теперь, конечно, слово «крепость» в первую очередь значит «сооружение, которое пушки не берут». И строят крепости с оглядкой не только на нынешнее положение дел, но и на то, что будет лет через пятьдесят. И не только. Нет уж, это пусть в Хинде полководцы играют в шахматы, называя это искусством войны.
Оба сидящих за столом предпочитают другую игру – ту, что отбывший в Орлеан молодой капитан с тоской в голосе назвал «воевать по карте». Обычно так планируют всерьез, разыгрывают баталии и отмечают вехи больших кампаний – но если можно сделать ритуальное сражение игрой, то отчего же не сделать игрой работу? А правила… правила образуются в процессе.
Генерал де ла Ну смотрит на стол, где играющий за франконского фельдмаршала гость уже третий ход бьется головой о крепость. Если бы гость играл за себя, он бы уже нависал над северными аурелианскими позициями. Но правила есть правила, и быть умнее своего военного «прототипа» игрок не может. Слава Богу, этого противника мы знаем как облупленного. Пока. Потому что даже способные люди не спрашивают, по какую сторону границы им рождаться, а уж гении… Но слава опять же Богу, на франконской стороне способные люди временами появляются, талантливые тоже, а вот гениев не было… со времен Флориана I. Да и он, Господи, был совершенно лишним.
Генерал двигает на помощь осажденной крепости большой отряд. Не прямо – с заходом в тыл слишком оторвавшемуся от своих «фельдмаршалу». Такое случалось два года назад и пять лет назад. Может случиться и в третий раз, чем черт не шутит – но нет, «фельдмаршал» все-таки сделал выводы. И двинулся навстречу. И отошел от крепости. И попался в клещи между двумя отрядами – второй де ла Ну подтащил с куда меньшим громом и треском, чем первый – зато втрое быстрее.
Гость усмехается:
– И вы еще удивляетесь, что де ла Валле вам не верит.
– Де ла Валле не умеет писать стихи, – пожимает плечами де ла Ну, – И петь, кстати, тоже. И поэтому не видит разницы. Учтите это, кстати. Для него мой небольшой инструментарий не отличается по виду от того, что делаете вы. Ну как же… вот задача, вот мы ее решаем – быстро и экономно, чего же более?
– И до сих пор у нас положение и происхождение определяют довольно многое. – Это уже не упрек ни нынешнему графу де ла Валле, ни его отцу, ни даже прошлым королям. Покойный коннетабль и, к счастью, куда более покойный Людовик VII делали все, чтобы разорвать эту связь, но сшито слишком крепко, на века.
– А этому вашему птенцу место на площади на канате, – фыркает генерал, легко понимая ход мысли собеседника. – Вы ему скажете, что веревка есть – он по воздуху пройдет.
– Вы не правы. Гордон сначала проверит, есть ли она. Обнаружит, что ее нет. Подумает. Решит, что она должна там быть. Потом натянет и пройдет. – Франконский «фельдмаршал» все же выцарапался из ловушки, численное превосходство помогло. – И только потом вспомнит, что не умеет ходить по канату.
– А что бы сделал ваш ромский младший родич? С веревкой, я имею в виду. – Потому что по всем рассказам очевидцев и по слухам в положении франконца он вообще не оказался бы.
На столе стоит низкая толстая свеча, гость то и дело водит ладонью над пламенем. Словно отогревает пальцы после каждого прикосновения к очередной фигурке. Золота и камней многовато для северо-восточной границы, для буднего дня – еще точнее, утра. Придворные наряды и манеры наследника короны, перенесенные в Шампань, действуют на большинство, как алый плащ на толедского быка. Здесь даже летом краски тусклые, зелень блеклая, небо бледное – а уж зимой-то вдвойне и втройне, и на подобном фоне герцог смотрится… ослепительно.
– Это зависит от того, любит ли он ходить по канату. И понравится ли ему эта идея. Если понравится, пройдет. Если оставит равнодушным – спросит себя, в чем заключается настоящая задача и что нужно для ее решения. Вполне возможно, что в результате из условий исчезнут и площадь, и веревка, и зеваки.
Франконец собрал свои «войска», привел их в подобающий вид – естественно, потратив ход.
– И зеваки… – повторил герцог. – А возможно также – задачник и автор задачника.
– И останется только ваш родственник, парящий в пустоте, подобно магу из Хинда. Без крыльев и опор. Кстати, об оставшихся без опор. Двое наших общих знакомых – из вашей партии – обратились ко мне с вопросами. С большим количеством очень важных вопросов. – Генерал распихивает по сторонам свое почти не поредевшее войско. Сейчас изобразим, что хотим устроить котел… – Они, видите ли, пребывали в полном недоумении, а парить без опор и крыльев не умеют… Я объяснил им, что происходит – и почему вы не сочли нужным, ни препятствовать новому браку короля, ни почтить это событие своим присутствием. Я также четко и внятно описал им все выгоды вашего решения. И я должен сказать вам, что мне не нравится такое обращение с людьми.
– Если эти люди, – франконское войско переходит к тактике «выжженной земли», что является их привычной методой в затруднительной ситуации, – сами не способны понять простейшие вещи, то они хотя бы додумались, как получить недостающее. Верный ход, не правда ли? Испытывать сомнения полезно, не находить ответов – глупо, суетиться или обращаться к не тем источникам еще глупее… – минус три форта и две деревни.
Надежный прием. Если противник опережает тебя в скорости и маневре, вытащи его туда, где эти преимущества не будут иметь значения.
– Они пришли к вам. К человеку, который даст им честный ответ – и скорее всего знает больше всех прочих, взятых вместе. Кроме того, они могут быть уверены, что вы доведете их недовольство до источника их бед и сомнений… – герцог улыбается, – в как можно более доходчивой форме. Что было бы преступной – и наказуемой – дерзостью, если бы они рискнули сделать это сами.
Генерал армии Аурелии смотрит на коннетабля армии Аурелии, подозревая, что наиболее подходящим ответом в данной ситуации будет движение сверху вниз шахматной доской плашмя до соприкосновения с головой, повторять quantum satis. От подобных действий де ла Ну удерживает только давно и прочно – полтора с лишком десятка лет назад, – закрепившееся знание: бесполезно. Не подействует. Герцог кротко снесет побои, слегка огорчится, что до такой степени расстроил близкого человека, и, забыв потереть отбитое место, примется интересоваться, как же, по мнению де ла Ну, следовало поступить. Так что доску можно пропустить.
– Зачем, – переходит он ко второй стадии, – делать глупости, которых можно не делать? От такого обращения кто-нибудь сорвется – рано или поздно. И хорошо, если просто перебежит или учинит что-нибудь бестолковое. Но так можно и проснуться с кинжалом между ребрами – а это не та ошибка, которую легко исправить.
– Вы же знаете, – слегка морщится герцог, – я не люблю лгать. Но если я скажу правду – забегают не только те, кто бегает с осени. Поэтому пусть лучше кто-нибудь сорвется. За своими ребрами я слежу, а вот потом остальным можно будет объяснить, что сейчас, сейчас, когда наши соседи проверяют, сколько у нас можно взять, не только сам переворот, но даже тень попытки может стоить нам страны. А Людовик, в отличие от нашего дяди, не настолько плохой король, чтобы этим рисковать. Но зато он достаточно плохой король, чтобы время работало на нас. А свадьба… Его Величество никогда не был склонен к воздержанию, хотя не мне его упрекать. Но незаконных детей у него нет. А если все же случится чудо, что ж… маленькие дети держатся в мире некрепко. Моя мать была исключительно здоровой женщиной, но из шестерых, тем не менее, выжили только трое.
И все это, конечно же, – думает де ла Ну, – будет звучать много убедительней, если какой-то неумный и решительный противник короля позволит себе лишнее и заплатит за это по высшей ставке. Конечно же…
– Зачем вы пересказываете мне то, что я позавчера писал вашим последователям? – Доской не поможет. Хотя очень хочется. Но бесполезно – значит, и хотеться не должно. – Кстати, Его Величество – может быть, и плохой король. Пока непонятно. Но зато чертовски удачливый. И еще он хороший человек. Что везде и всегда было бы только несчастьем, но не у нас и сейчас… да и не в ситуации, когда никто не покушается на его право власти на деле, совершенно никто.
– Я не дам слова, что это положение вещей не изменится, – пожимает плечами наследник престола. – Потому что он и правда плохой король, можете мне поверить.
Де ла Ну совершенно не склонен в это верить. С него вполне хватает убежденности в том, что из герцога Ангулемского вышел бы лучший король, чем из его кузена. Но «плохой» и «хуже» – совершенно разные вещи. Людовик добр. Это большой недостаток для монарха, но не сейчас, не после сорока с лишним лет правления предыдущего Людовика. Восьмого короля сего имени будут любить за отходчивый нрав, простоту и доброту. А господин герцог ухитряется довести до поросячьего визга даже самых преданных сторонников. Правда, и теряет их, на самом деле, очень редко. Потому что Его Величество добр. Зато герцог Ангулемский знает, что делает.
А, в общем, вся загвоздка в том, что герцог считает неправильным положение вещей, при котором он должен подчиняться тому, кто уступает ему практически во всем. Он мог бы согласиться с тем, что на троне сидит не он, а кузен, согласиться с радостью – пусть другой принимает парады и отбывает часы на церемониях, – если бы только кузен Луи в свою очередь согласился признать: Клод умнее, сильнее и дальновиднее. Именно он – подлинный правитель, а не мягкотелый толстяк, волей обстоятельств оказавшийся на троне. И все было бы хорошо. Только Людовика не устроит такая идиллия. Да и кого бы на его месте устроила? Но из-за этого, только из-за этого, ничего не произойдет. Никогда. Де ла Ну даже не уверен. Он знает.
С того самого времени, как сам обнаружил, что молодой адъютант… капитан… и уже полковник обогнал его на три корпуса, знает – впятеро больше, умеет – нет, уже не вровень, вровень умел годом раньше, а думает так, что де ла Ну за ним не угнаться и галопом. И ни малейшего желания выкинуть генерала из седла при том в молодом таланте не наблюдалось. Хотя совершенно ясно было, как в нем это желание посеять и вырастить: начать мешать делать то, что принц считает нужным, и не по необходимости, не останавливая за шаг до ямы, а так, чтобы проявить свою власть.
Вот это – подействует. Вызовет раздражение и желание убрать помеху. А дальше начнется расчет цены. И пока баланс не сойдется, источник неприятностей будут обходить на повороте, обкладывать подушками, вводить в заблуждение – но не тронут и пальцем.
– Скажите-ка, герцог, почему вы так поздно затеяли заговор против покойного Людовика? – Раньше не спрашивал, не задумывался – да и не к чему было. А теперь кажется, что Валуа-Ангулем вовсе не собирался мстить, это было лишь объяснением для ведомых. На самом деле покойный Живоглот ему начал мешать…
– Я все ждал, когда вы спросите. Потому что тот заговор, из-за которого я стал главой семьи в семь лет, существовал на самом деле. Да, да. Представьте себе. – Франконский военачальник уже успел пожалеть, что шарахнулся из мнимого окружения. – Откуда я знал? Я попросту слышал. Все происходило у меня над головой. Тихий ребенок, кто на таких обращает внимание? Отец был прав, и если бы он преуспел, все бы много от того выиграли, но, согласитесь, я не мог ставить дяде это дело в счет. Он защищался.
