Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 53 (всего у книги 72 страниц)
4.
Кузен добрался из Нарбона за семь дней. Не подвиг полковника Делабарта, конечно, но и ехал он не один, а со свитой, а по дороге, король в этом уверен, каждую минуту – и в седле, и во время ужинов, и во сне – тратил на планирование. Так что он не только явился очень, очень быстро, но его можно принять уже через пару часов после прибытия в столицу, и не потерять времени даром. Ни своего времени, ни времени господина коннетабля.
Вид у Валуа-Ангулема выразительный, но не усталый. Нет, напротив – какой-то свежий, грозный и торжествующий. Бог Марс, только вместо сияющих доспехов – блещущая белизной рубашка под камзолом. Заметно похудел – и сразу будто помолодел, даже на свои почти тридцать не выглядит. Война ему полезна? Ну что ж, этой пользы у наследника будет – успевай распорядиться.
Король кивает на кресло напротив письменного стола.
Ему придется привыкнуть к тому, что он не может называть коннетабля по имени – а в этом кресле слишком часто сидел другой человек – но сталкиваться с кузеном нос к носу, когда тот начнет мерить кабинет шагами, Людовик тоже не хочет.
– Вы едва не опередили собственного курьера, – говорит король. Это легкое преувеличение. Пакет, отправленный на следующий день после шторма, прибыл двое суток назад. И был адресован Его Величеству, а не Пьеру де ла Валле. И в нем, странным образом, не было ни слова о цепочке командования и должностях. – Как обстоят дела сейчас?
– Лучше, чем ранее. Ваше Величество, вы можете быть уверены, что к сегодняшнему дню порядок на побережье полностью восстановлен. Подробный отчет о состоянии дел вы получите, как я предполагаю, около первого сентября. От генерала Корво.
– От кого? – переспрашивает король. – Господин коннетабль, вы… рехнулись?
И опять с опозданием вспоминает, что это не тот коннетабль.
Взрыва, однако, не происходит. Кузен отчего-то не спешит подняться, это раздражает. Клод давно считал, что это кресло его по праву. Насидеться не может? Людовик ловит себя на очередной склочной мысли и осекается. Негоже. Герцог очень быстро проделал очень дальний путь. Король проводит ладонью по карте на столешнице. Побережье на западе, побережье на юге, Шампань, граница с Франконией – вот о чем нужно думать. Прохладное дерево обжигает пальцы.
– Ваше Величество не ошибается в том, что это – не то решение, которое хотелось бы принять. Но в моем распоряжении было всего три человека, способных в большей или меньшей степени справиться с военной частью задачи. У одного из них – никакого опыта. Двум другим не станут подчиняться ни папская армия, ни толедцы. Я говорю, естественно, не о прямом и открытом неподчинении… но результат не меняется от того, как его назовут. Когда речь идет о таком противнике как де Рубо, разногласия могут обойтись очень дорого.
– О Боже мой, – вздыхает король. Ему сейчас плевать, что перед ним – не только коннетабль, но и наследник, и вообще… Клод, как он есть. – Боже, Боже мой… и, конечно, никого лучше молодого человека безо всякого опыта, но с громадными амбициями, не нашлось. Допустим, разногласий не будет – но… Господин коннетабль, неужели вы настолько уверены в своем ставленнике? Поделитесь со мной причинами своей уверенности, сделайте милость!
– В свое время, Ваше Величество, – пожимает плечами кузен, – я оказался в примерно том же положении. И – по моим оценкам – был готов к нему существенно хуже. Мне куда больше повезло с противником, но Корво не нужно побеждать. Ему достаточно удержать берег. К зиме положение дел на западе изменится и мы сможем отвлечь больше сил и средств на юг.
– Существенно хуже? – Король не был намерен ссориться по пустякам и даже по серьезным поводам, не то сейчас положение, но с Клодом иначе просто не выходит. – После семи лет в армии?! Да что, ваш ненаглядный… младший родственник – второй Цезарь, что ли?
Коннетабль наклоняет голову.
– Я не думаю, что его амбиции простираются до Британских островов. – Кажется, это шутка. И, кажется, это «да». – В любом случае, его заместителем будет де Беллем. Как вы понимаете, у него есть соответствующие распоряжения.
– Ладно… – Де Беллем – это хоть на что-то похоже. Если Корво будет слушать заместителя, конечно. – Господин коннетабль, за это решение и его последствия вы будете отвечать должностью. Надеюсь, остальные ваши планы не столь экстравагантны?
– Я взял на себя смелость с дороги написать де ла Ну в Сен-Кантен. Если Его Величество Филипп принял команду лично, значит, он пришел за землей. На мой взгляд, из всех трех направлений это – самое опасное. Там нужны дополнительные силы, и очень надежный человек.
– А если и Франкония решит напасть? – Де ла Ну – наставник Клода, и новоиспеченный коннетабль понимает, что и почему делает, а не просто продвигает любимчика, но де ла Ну держит северную границу, а оттуда тоже нужно ждать неприятностей. Франкония не упустит такую возможность…
– Решит непременно. Но, во-первых, им потребуется от двух до трех месяцев, чтобы вмешаться всерьез. А, во-вторых, они считают оспариваемые территории своими. Позволить Арелату закрепиться там не в интересах Трира, ибо в этом случае они потеряют самое серьезное свое преимущество – возможность воззвать к единоверцам.
– Если в Трире не решат по-братски встретиться у Реймса, а там уж поделить добычу. И вы оставляете де ла Ну три месяца на эту темную лошадку, короля Филиппа. Сын у него точно не Александр, а вот отец… – Король вздыхает, машет рукой. Он уверен, что так и будет. Трир и Лион договорятся. – Ладно. Я не буду учить вас воевать, господин коннетабль. Хотя за ваши весенние игры…
– Три месяца я, скорее, оставляю себе. – Наследник не возражает, не говорит ни слова в ответ на упрек – и не пропускает мимо ушей. Знает кошка, чью сметану съела – и, наверное, не понимает, почему кошку не суют в мешок и не несут к Луаре, топить.
– Господин коннетабль, вы выкинете Альбу с побережья. С треском. Берите для этого все, что можно взять, но выбейте им зубы. А после этого я буду улаживать недоразумение. И продавать отказ от поддержки притязаний вашей кузины на трон Альбы. Будет новый договор. Вы получите много больше свободы в отношении Каледонии. Таковы мои планы. Если вы хотите спорить, спорьте сейчас. – Потому что если вы сейчас согласитесь, а потом опять начнете читать Катоновы речи, я вас попросту казню, господин коннетабль… они уже стоили нам Марселя и половины Лионского залива.
Если бы не та чертова холера… на которую наследничек наверняка тоже оглядывался. И если бы я не помнил, что сам, как последний дурак и трус, боялся показать папскому послу, что у нас есть разногласия – уже казнил бы. И повысил бы де ла Ну, хоть это и не меньшее безумие, чем Корво во главе Южной армии… но лучше верный человек, который на голову ниже своей должности, чем откровенный враг, из-за игр которого страна теряет земли. Но я все-таки помню… я тогда был не королем, а черт знает кем, и грешно спрашивать с одного Клода за игру, в которую мы играли оба. Перед послом не хотел ударить лицом в грязь. Вспоминать тошно – а надо вспоминать почаще: правящий монарх Аурелии побоялся показать ромскому послу несогласного наследника и маршала армии. Тьфу!..
А теперь, теперь, о Господи, я пытаюсь понять, какого черта этот наследник в таком восхищении от этого посла, что дал ему должность на две, на три головы выше, чем положено ромейскому красавчику по возрасту и опыту – и какого черта этот посол выбрал этого наследника в лучшие друзья и наставники; на мне они сошлись, что ли? Объединяй и властвуй, чем не политика? Просто двоюродный дядюшка как он есть. У того тоже здорово получалось соединять несоединимое и разделять неделимое.
Девять лет назад свежеиспеченный король Филипп предлагал еще не покойному Людовику союз против Франконии. Общими усилиями вильгельмианское гнездо можно было урезать по Трир и Майнц, а потом загнать баронов Алемании за Рейн. Живоглот увидел в этом предложении ловушку и признак слабости, и ударил по Арлю. С тех пор Арелат почти перестал грызться с Галлией, установил нейтралитет с Франконией и за последние несколько лет утихомирил все же алеманских баронов – а Аурелию записал в смертные враги.
Ладно, если Каледония с Ромой хоть так на мне сошлись, уже хорошо.
– У меня нет никаких возражений, Ваше Величество. Я полностью согласен. Нас пытались втравить в этот конфликт с апреля, но, поскольку делалось это тайно, я полагаю, что собственно завоевательную кампанию поддерживает разве что фракция… и к тому же небольшая. Я думаю, что к концу октября Ее Величество Маб согласится с вами, что произошло недоразумение. И строго накажет виновных.
Большой королевский совет собрался третий раз за год правления Людовика. Ненадолго. Не в полном составе – кое-кого не смогли разыскать. Впрочем, две трети допущенных в Совет присутствовали, так что большинство мест за длинным столом было украшено придворными. Для объявления войны – в самый раз, сгодится. А потом высшие коронные чины могут быть… нет, не свободны, занятий у них сейчас достаточно, но избавлены от такой обременительной обязанности, как рассаживаться по веткам всей стаей и, галдя, советовать королю. Поодиночке у них как-то лучше получается, все понятно и никто ни с кем не ссорится, не перебивает, не спорит. А заслушать секретаря альбийского посольства, вручающего грамоты – с этим и скопом справятся, главное, лишнего не скажут.
Альба все-таки на свой лад прекрасна, думал Людовик. Просто взять и напасть под утро, как Арелат или Франкония, они не могут. Они с уведомлением… есть в этом определенное величие. Непременно нужно будет попробовать. Когда-нибудь.
А сэру Николасу не хватает только копья в руке и кольца в носу – по обычаю его диких сородичей. Все остальное на месте: вид грозен, голос скорбен. Злостное нарушение договора, покушение на права и суверенитет, и само существование альбийской короны, ее монарха и народа, выразившееся в… Выразившееся в том, что каледонская павлинья курица, на которой происками моего дяди женили кузена Карла, вступив на родную почву, распустила хвост, открыла клюв и издала, что могла. При том, что мы все эти месяцы от ее имени обещали нечто обратное. А поскольку уволок ее Хейлз, а Хейлз был в сугубой милости, то в Лондинуме и решили, что мы с самого начала хотели ударить им в спину, а переговоры вели, чтобы выиграть время. И теперь милейший господин Трогмортон, сверкая белками, обличает всю подлость нашего поведения, каковая подлость не оставляет монарху, парламенту и народу Верховного Королевства иного выхода, кроме открытой войны… каковая имеет начаться не ранее чем через два часа и не позже чем через сутки от вручения сего документа.
А верхний предел-то зачем? Кто к ним, интересно, за нарушение придерется? Мы, что ли? За опоздание? Неустойку потребуем?
Король выслушивает. Пока Трогмортон свирепствует и обличает, король разве что не рисует чертиков на уголке врученной ему копии грамоты, несколько более лаконичной, чем господин секретарь посольства. Вот когда Людовику сообщили о цели визита и о том, насколько официальный это визит – да, тогда, два часа назад, ему было невесело. Совсем невесело и совершенно не скучно, а сейчас – ну что сейчас? Только донесение того же самого на высшем уровне и торжественно. Что меняется-то? В промежутке между явлением альбийского секретаря и началом его выступления перед Большим советом прибыли королевские гонцы с побережья. Все правда, Альба зашевелилась. Флот выходит из гаваней – об этом сообщил разведчик. Флот движется к Нормандии и Арморике, об этом сообщили сигнальщики. Далее известие помчалось, как огонек по запальному шнуру. Правда, альбийцев не опередило – но это и не слишком важно.
Час назад Людовик хватался то за воротник, то за шнуровку: камзол душил. Все никак не получалось вздохнуть, жесткая ткань впилась в тело всеми швами и шнурами. Мало было двух войн, нате вам третью – и кто будет решать? Старший д'Анже, начальник артиллерии? Он решит, не расхлебаешь… а единственный способный жонглировать войсками в условиях трех войн человек – далеко на юге. Да что ж у нас такое творится, что все вечно держится на одном гвозде?!
Когда уже Трогмортон договорит? Король желает с ним побеседовать с глазу на глаз…
Тот, наконец, замолкает – и протягивает грамоту. Обеими руками. Хорошо, что у них обычаи другие, если бы Трогмортон еще и латными перчатками бросался, король бы не смог удержаться и к серии страшных и непрощаемых оскорблений, нанесенных Аурелией островному королевству, добавилось бы еще одно.
Король принимает документ. Кладет на широкий обитый бархатом стол перед собой. Смотрит на трофейный штандарт за спиной Трогмортона – не альбийский, увы. Арелатский: черный геральдический орел топорщит крылья. Топорщи, топорщи…
– Мы, – говорит Его Величество, – оскорблены вероломными действиями державы, которую считали союзной. Мы считаем, что этим нападением Альба нарушила свои обязательства по договору и нанесла предательский удар, забыв о чести, благородстве и благоразумии. Мы принимаем ваш вызов – и да рассудит нас Господь.
И Он рассудит. Потому что мы правы, а противники наши в лучшем случае добросовестно заблуждаются. И потому что ввиду союза с Арморикой мы кое-что предприняли на побережье – и в прошлом году, и в этом. Какой бы успешной ни была высадка, альбийцы будут продвигаться медленнее, чем рассчитывали. А потом…
Совет разнообразно кивает, поддакивает и прочим образом соглашается, что рассудит. И не в пользу Альбы, хотя момент они выбрали наисквернейший, как нарочно. Это кого тут еще подозревать в злонамеренности и нарушениях с покушениями.
– Мы, – король двигает рукой, – отпускаем наш Совет. Мы желаем побеседовать с господином Трогмортоном наедине.
Господин Трогмортон тоже не выражает неудовольствия. Наоборот, кажется ему хочется побеседовать с Его Величеством никак не меньше, чем Людовику – с ним.
– Господин секретарь посольства, – говорит король, – я действительно возмущен, изумлен и разочарован… Я не ждал от вас и от тех, кто отдает вам приказы, такой меры недобросовестности. Хотя, признаюсь, меня предупреждали о том, что этот исход более чем вероятен.
– Ваше Величество, – кланяется альбиец. – Я понимаю всю степень вашего разочарования. Поверьте, мне ничего бы так не хотелось, как соблюдения договора, который был подписан весной. Однако обстоятельства сложились столь неудачным образом, что в Лондинуме перевесили не мои донесения, а другие, более… осторожные и предусмотрительные. Произошедшее в Каледонии укладывалось в картину, которую пытались нарисовать эти осторожные люди, а вот у меня не было иных объяснений, кроме характера господина Хейлза и потрясающей, простите, глупости вдовы Вашего кузена. Естественно, в ближайшее время Тайный Совет, получит возможность изучить все свойства Ее Величества Марии в подробностях – и изменит мнение. Но я понимаю, что для Аурелии это будет слабым утешением.
Людовик проводит ладонью по жесткому шитью на камзоле. Белый шелк, крупные золотые розы. В новом костюме пока что неуютно – и слова подбираются чуть медленнее. Но спешить, как ни странно, некуда: все уже случилось, пожар начался – а суетиться не стоит.
– Сообщите Ее Величеству, что мы, король Аурелии, неприятно удивлены тем, что наши союзники даже не взяли на себя труда поинтересоваться, далеко ли мы готовы зайти в поддержке разнообразных притязаний нашей кузины. Это создает у нас впечатление, что сам союз был только поводом ввести нас в заблуждение, а момент объявления войны – что отношение к нам наших союзников есть самое двуличнейшее. Лучше выдумать не могли… нет, этого уже передавать не надо, – криво усмехается король. Нет, могли бы. Вот вчера было бы еще хуже.
– Ваше Величество, если то, что я сейчас скажу, выйдет за пределы этого помещения, это будет стоить головы не только мне, – без всякой аффектации говорит Трогмортон. И добавляет: – И, по справедливости, мне очень трудно будет оспорить такое решение.
– Не выйдет. Слово короля. – И некуда выходить-то… только сейчас об этом думать нельзя. Король должен быть королем, как мне вчера напомнили.
А Трогмортон, кажется, собирается действовать «от себя», как это у них называется. Смотреть на него странно. И думать, что за этим – странно. Очень странно, когда страна – это не столько земля и кровь, сколько язык и обычай. Но Рома стояла так. И очень, очень долго.
– Ваше Величество, ни в Тайном Совете, ни в парламенте с самого начала не было единства. И потому, что, простите, далеко не все были готовы поверить в вашу добросовестность, и потому, что официальное признание существования Каледонии – и особенно Арморики – очень сильно ущемляло интересы определенной группы. После того, как большинство все же проголосовало за мир… меньшинство предприняло ряд попыток сорвать договор с аурелианской стороны. Это стало известно – мне – совсем недавно. Военные приготовления велись с расчетом на то, что какая-то из попыток удастся. Этого не произошло. Зато им сыграла на руку случайность. Так вот. Государственная измена в моих словах заключается в следующем: подготовка к высадке велась заранее, но ее держали в секрете и от Ее Величества, и от большей части Тайного Совета. Вы должны понять, что из этого… проистекает.
Учитывая, кто меня предупреждал, кто меня отговаривал от подписания договора… кто всеми силами пытался объяснить, что конь – троянский, внутри сюрприз… понятно даже, кого это меньшинство выбрало мишенью. Остается только гадать, сколько провокационных предложений, сообщений, секретов и тайн пролетело через уши моего чертова наследника. Осело там, но не привело к ожидаемым Альбой выводам, а тем более – действиям. Его толкали-толкали, а он и из этого извлек пользу, как ее понимал.
А потом просчитался с Хейлзом и каледонской курицей. Просчитался, как бы он там ни клекотал, что и это тоже он. И пресловутое меньшинство вцепилось в слова Марии, а кто-нибудь, наверное, еще и получил награду за то, что его усилия по сбиванию с пути принца и маршала увенчались успехом. Ну-ну… но – спасибо им. Потому что это решение. Отличное решение.
Кажется, кузен все-таки ошибся еще кое в чем. Не политика Альбы, не подготовленная Маб ловушка – следствие их внутренних игр. Если в Марселе случится еще какая-нибудь особенная чертовщина, Филипп может подумать, что мы нарочно, посредством хитрой интриги, подсунули ему этот надтреснутый ночной горшок. Это не так. Вот и в Лондинуме тоже вышло не так. Но Клод долбил, что мы должны принять меры на побережье, и мы их приняли. Какой дурак решил, что эту птичку можно водить за… клюв и не сказать впятеро больше, чем намереваешься?
– Не знаю, может ли изменить монарх державе, которой правит… – Подозреваю, что да. И на этот раз я не про дядюшку, не про себя, а про каледонскую дуру. Ничем, кроме как изменой своей стране, это не назовешь. – Но я попробую. Ваше безмозглое меньшинство встретится ровно с тем драконом, которого так долго дергало за усы. Это тоже не нужно сообщать в Лондинум, но вы можете заранее готовиться к представлению.
– Я боюсь вас разочаровать, Ваше Величество. Но именно это я им и сообщил сутки назад. И надеюсь в ближайшее время сообщить кое-что еще. Потому что, простите, меня Ваше Величество, я всецело сочувствую вам и сделаю все возможное для достижения мира – но я служу своей стране, а не вашей. А нарушение законов, – тут секретарь посольства улыбнулся, очень весело, в том числе и глазами, – привилегия моего сословия.
– То, что вы сообщили и сообщите по своему разумению, меня никак касаться не может, – усмехается король. – Мне остается только полагаться на вашу добронамеренность. Впрочем, в ней я никогда и не сомневался.
– Вы можете и впредь полагаться на нее, Ваше Величество, – кланяется Трогмортон, и король в который раз искренне сочувствует Ее Величеству Маб – управлять целым островом, двумя островами сумасшедших он не согласился бы даже за все деньги мира… и даже за весь – тоже совершенно невменяемый – торговый и военный флот Островов.
Когда все закончится, когда королева разберется, во что ее втянули, а втянувшие лишатся голов, господина Трогмортона нужно будет наградить каким-нибудь орденом, решает король. Он заслужил и много больше, но тут нужно быть осторожным, чтоб не навредить ему самому. А пока… ну что ж, война на западе не будет долгой. И не будет легкой. Особенно – для Альбы.
– Надеюсь, что так. Но чем больнее Альба получит по рукам, тем строже накажут виновных. И недоразумений не будет случаться еще сколько-то лет. Поэтому я и отправляю вас на побережье. Вы умеете преподавать уроки.
Кузен кивает. Молча. Хотелось бы знать, кто в него вселился? Нельзя сказать, что его подменили – одна история с Корво это… это просто черт знает что такое и совершенно в его духе – но, если вспомнить, у него за последние месяцы резко исправился характер… для него исправился. Страшно подумать, если оно так пойдет, через десять лет его от человека не отличить будет.
– Возьмете с собой де ла Валле. Пусть учится.
– Да, Ваше Величество. – И опять никаких возражений. Никакого возмущенного клекота, что у него нет времени объяснять великовозрастному олуху, чем вилка отличается от ложки.
– Вам уже сообщили, как он отличился?
– Альбийское посольство? Да, Ваше Величество. Молодой человек заслуживает всяческих похвал – если бы толпа ворвалась в здание, у нас возникло бы очень много лишних сложностей. Тем более, что господин Трогмортон, скорее всего, относится к числу людей, которые считают эту войну недоразумением уже сегодня.
– Он ее считал таковым, являясь сюда с грамотами. А молодой человек заслуживает самого безжалостного… обучения, которому вы можете его подвергнуть. – И я не хочу его видеть ближайшие три месяца, по многим и разным причинам. – Особенно если он будет и с вами разыгрывать из себя болвана.
Младшего – теперь единственного – де ла Валле король узнал только благодаря размерам. И траурному платью. Это не было преувеличением. Человек, который вошел в королевский кабинет, двигался иначе, смотрел иначе, не был похож на отца, не был похож на себя, толкал перед собой густое облако с трудом сдерживаемого раздражения – и больше всего походил на единорога. Не на грациозное существо с родового герба, а на настоящих, африканских – тяжеловесных, близоруких, страшных.
Было это тем более удивительно, что звали Жана де ла Валле хвалить и награждать. Вечером предыдущего дня горожане, узнав об объявлении войны, невесть с чего решили, что лучшим ответом на этакое вероломство будет разгромить альбийское представительство. Видимо, чтобы впредь думали, какие бумажки королям вручают… Городская стража не то все проспала, не то была обуяна бесом патриотизма, не то просто не рискнула связываться с толпой. А в толпе уже орали, что и коннетабля покойного, всенародно любимого – и правда, что любимого – подлые островитяне нарочно ядом извели, чтобы с ним не воевать… Вот когда об этом доложили, у короля прямо зубы свело. Хорош он был в тот день, ох, хорош, ничем не лучше того крикуна. Кончиться могло плохо – Людовику к тому времени уже доложили, но гвардия могла и не успеть – но тут на месте готовящегося происшествия появился новый граф де ла Валле… со свитой. С большой свитой.
Свита была не только велика, но и вооружена, настроена весьма решительно и неласково к смутьянам. Пострадавших было не так уж много – но достаточно. Правда, по большей части осаждавшие претерпели от себя же – кого-то затоптали, кому-то переломали в давке кости, сломанные носы и пробитые головы вообще не считались. Раненых и убитых графом или его свитой набралось не больше двух десятков. Гвардия, вдохновленная королевским рыком, обошлась бы куда суровее, но в том уже не было нужды.
Посольство уцелело – ну, не считая морального ущерба и определенного вреда ограде. Никаких жалоб ни с чьей стороны не последовало.
Его Величество пожелал увидеть героя следующим же утром… и увидел. Не убитого горем юнца, вспомнившего, что у него есть долг, не бестолкового избалованного мальчишку, в кои-то веки сделавшего полезное дело – взрослого человека, давно уже взрослого человека, пребывающего в состоянии спокойного бешенства.
Ничего похожего на отца. Этот… гость был недобрым. И очень жестким. Не сейчас, после всего, что на него рухнуло. Вообще, по природе своей. И он не собирался это скрывать. Не видел смысла.
– Ваше Величество… – Положенный поклон, без малейшей небрежности, безупречно – а потом это невесть что поднимает голову и смотрит на короля. Понимающим взглядом. Молча ждет развития событий.
Значит, говорить нужно совсем другое.
– Граф, я сожалею, что по нерасторопности городской стражи в городе разнеслись слухи, связанные с именем вашего отца. И уверяю вас, что первотолчком к распространению этих слухов послужило слишком живое воображение части горожан и их любовь к Пьеру де ла Валле. И более ничто.
– Благодарю, Ваше Величество, за эту явную благосклонность. – Отлично поставленный голос. Без пауз и перепадов тона, с которыми раньше говорил Жан. Сейчас говорит хороший ритор.
– Это я благодарю вас за то, что вы, пренебрегая трауром, оказали городу, стране и мне значительную услугу. Я не забуду. – А еще я не забуду, что вы, молодой человек, года три, не меньше, строили из себя даже не дурака, куклу на веревочках. И это в то время, когда мы задыхаемся без людей.
– Я выполнял свой долг перед отцом, Ваше Величество. – Кажется, граф отвечает на высказанную и невысказанную мысли сразу. И ответ на невысказанную мысль куда более неприятен.
– Я уверен, что вы будете выполнять свой долг перед домом и государем не менее последовательно… и щедро.
– Да, Ваше Величество. Присягу приносит человек, а не впечатление о нем.
Да, это совсем не тот Жан. Но это хорошие новости. Первые хорошие новости за неделю.
– Я позвал вас, чтобы поблагодарить – и чтобы сказать, что я, к величайшему моему сожалению, не смогу позволить вам провести положенный срок траура с семьей.
– Да, Ваше Величество. Вы можете не перечислять причины. Я всецело в вашем распоряжении, как видите. – Молодой человек еще и научился намекать. Это новый глава моей партии, умение ему пригодится – но с ним будет нелегко. Всем. Включая короля.
Король никогда не думал, что лазурь – недобрый цвет. Небо, южное море, цикорий, любимое платье Жанны… ну что тут может жечь и колоться? Оказывается, может. Если эта лазурь смотрит на тебя с высоты примерно семи футов и принадлежит Жану де ла Валле.
– В таком случае, начинайте готовиться к отъезду. Вам придется отбыть примерно через десять дней – на север или на запад, это решение еще не принято.
– Ваше Величество, могу ли я осмелиться задать несколько вопросов?
– Я буду рад, если смогу хоть чем-нибудь отблагодарить вас.
– Прошу заранее меня простить – я уверен, что, в свою очередь, покажусь вам очень неблагодарным. – Был бы почти Клод, да только говорит прямо. Прямо в лоб. – Ваше Величество, кто будет командовать армией, в которой мне предстоит служить? Армией Аурелии?
На этот вопрос не было ответа… до того, как была объявлена война. Теперь – спасибо неизвестным благожелателям – он есть.
– Его Светлость герцог Ангулемский.
– Благодарю, Ваше Величество. Это… лишает смысла все прочие мои вопросы.
– Отчего же?
– Ваше Величество, я позволил себе усомниться в вашей беспристрастности. Я прошу прощения. – Молодой человек в очередной раз кланяется и на сей раз не спешит разогнуться. Да что ж у них за семейная привычка такая…
– Считайте, что вы прощены, молодой человек.
– Благодарю, Ваше Величество. Я буду ожидать вашего приказа о производстве в то звание, которое Ваше Величество сочтет подобающим для меня, но не выше звания полковника.
Король улыбается. Он только что случайно сказал правду. Это все-таки, все-таки еще молодой – а порой очень молодой – взрослый человек. Пьер бы не допустил такой ошибки.
– Ваше будущее звание определит ваш командующий, граф.
Жан смущенно улыбается – губы слегка расплываются, в осанке что-то меняется, словно в тугую единорожью шкуру пытается влезть прежний увалень. Глаза… глаза не теплеют. Господи, думает король, я же теперь никогда не смогу быть уверенным в том, что он ошибся нечаянно, а не нарочно, смущается, а не притворяется смущенным, делает промах, а не допускает его… За что?
Сын Пьера де ла Валле смотрит на своего короля и очень искренне говорит:
– Простите, Ваше Величество. – Пауза, потом синий лед слегка оттаивает. – Ваше Величество… если бы после воцарения Карла я вдруг поумнел, слишком многие задумались бы, кто еще у нас может неожиданно поумнеть.
– А если бы вы резко поумнели после смерти Карла, даже самые наивные люди стали бы предполагать заговор. И вы решили жениться, остепениться и повзрослеть «естественным путем». Я понимаю и принимаю ваши резоны. – Резоны Пьера мне понять сложнее, но я ему обязан слишком многим.
– Благодарю, Ваше Величество. Если вы не возражаете, я хотел бы вернуться домой.
– Вы можете идти, граф. Прошу вас еще раз передать вашей семье мои соболезнования.
– Непременно, Ваше Величество.
Африканский единорог касается рогом земли и выходит, превращаясь по дороге в безобидную детскую игрушку. Большую, но плохо скроенную и бестолковую. Он же, наверное, с тоской думает Людовик, пока просто не может иначе. Не знает, как. Я бы проклял вас, дядюшка, если бы вы не сделали этого сами.
– Родительская забота и сыновняя почтительность, – серьезно кивает герцог, – два блага, от которых некоторые были избавлены.
И если это перевести на человеческий, звучать будет так: мы с вами свое лицо строили сами, а вот маску Жана выбирал его отец, который, как выяснилось, в том, что касалось семьи, доверял Восьмому Людовику немногим больше, чем Седьмому.
Король смотрит на своего нового коннетабля. Нет, пару минут назад он погорячился. Этот характер ничем не исправишь. Стервятник он все-таки. Не ястреб, стервятник. И клюв ядовитый. Но – а с чего ему быть кем-то еще, вздыхает про себя Людовик.
– Я вас хочу спросить как своего наследника. Когда вы наконец женитесь?
– После того, как Ее Величество Маргарита получит разрешение посвятить себя Богу.
Король, у которого к тридцати шести годам нет ни одного бастарда, хотя было много любовниц, смотрит на герцога Ангулемского, осознавая еще одно различие: в этого коннетабля чернильницей не швырнешь, даже когда хочется. Никакого удовольствия. Не поймет. Талант не понимать у него выражен так же ярко, как таланты воевать и интриговать. Но если представить себе, что на месте этого невыносимого кузена окажется душка Франсуа, то хочется выть. Потому что лучше нестерпимая, надменная и самовольничающая, но умная птица-стервятник, чем добрейшей души пустое место.
