Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 52 (всего у книги 72 страниц)
Теперь здесь, на море, начнется совсем другая гонка – кто раньше отстроит флот, или построит с нуля. Если не вернуть Марсель Аурелии, то эти бега может выиграть Арелат.
Из города известий пока нет: рано. Уцелели бы корабли на Гиерском рейде, уже отправили бы птиц. Но голубятням, если судить по состоянию нарбонских, тоже изрядно досталось. Забавно, перебирает Чезаре листы и дощечки. Потери в пехоте не так уж велики, те части, что должны были зайти де Рубо в тыл, и вовсе целы. До них буря волшебным образом не дошла, а ведь предполагали, что докатится до Арля. Может быть, люди прогневали море? Левиафан проснулся, обнаружил на шкуре мелких суетящихся рачков, и встряхнулся?..
Или случилось что-то еще, что отвлекло беду от города – и от суши. Эти мысли – как светлый задник в театре теней. На их фоне двигаются фигуры. Много мелких фигурок, текущие нужды, главная из которых – и в буквальном смысле текущая – чистая безопасная вода. Акведук поврежден в трех местах – ромская постройка тоже не была рассчитана на капризы природы или нечисти, городские колодцы сильно засолило, речную воду… речную воду можно пить, если кипятить. А тем временем чинить акведук.
Вода. Провиант. Фураж. Предупреждение отравлений и прочих хворей. Дисциплина. Повышения в звании для отличившихся взамен погибших. Наказание мародеров. Очень много дел. Очень много людей – имена, приметы, звания, положение в армии Аурелии и у себя дома, черты характера. В памяти не теряется ничего, но, кажется, скоро эта книжная полка будет заставлена целиком и полностью. Уже не книга, в которой записано то, что нужно помнить – целое скопище книг. Люди удивляются, что некий молодой человек не ошибается, запоминает всех и все нужное с первого раза. Они всегда удивляются, хотя ничего проще и естественней Чезаре себе представить не может. Просто помнишь – записываешь внутри себя, и помнишь… Агапито, делавший заметки на бумаге, всегда удивлял герцога: зачем?
Кстати: Агапито скоро приедет – ему будет, что записать. Пока что он, наверное, подробно описал похороны Даниэле делла Ровере… какой досадный несчастный случай, омрачивший, но не замедливший отъезд. Дурное предзнаменование. Ну что ж, можно считать, исполнилось.
Записывать нужно не только потому, что возможности памяти, наверное, скоро будут исчерпаны. Но и потому, что маршал прав – то, что идет от тебя вниз, должно быть изложено внятно – и в письменном виде. Потому что другие помнят хуже. И обычно не то, что им сказали, а то, что они поняли. Приказ – как и этикет – способ заставить человека услышать именно сказанное, точно. Но все, что сложнее прямого распоряжения, уже расплывается в кашу. Древние писали законы на камнях. Кажется, правильно делали.
«Додумался…» – говорит Гай.
– Господин герцог, прибыл королевский курьер! – а это уже Марио, отчасти самозваный порученец. Нос в пыли. Подсматривал?
– Спасибо, Марио… – с официальными новостями все просто и удобно. Если он срочно потребуется, его позовут. Если дело терпит, сообщат, когда будет время.
Подвижная часть вечного двигателя хороша тем, что помимо штурма каледонского ровесника ухитряется быть везде, видеть и замечать все, первым узнавать любые новости и собирать сплетни, слухи и разговоры в необычайных количествах. Разобрать, разложить и рассортировать все это Орсини не в состоянии, но если задать ему вопрос, он сообщит все, что знает. Бывают библиотеки, бывают задворки книжных лавок, где в беспорядке свалено все подряд. Порученец представляет из себя такие задворки; копаться в них полезно, но в последние дни недостает времени.
А вот уже и порученец господина маршала. Значит, дело важное.
Значит, новости. И, с учетом беженцев, покойников и акведука – новости плохие. Что плохого могло случиться в столице? И не сейчас, а неделю назад?
После невероятной бури установился полный штиль. Воздух – словно стекло с Мурано: прозрачно-голубоват и тверд. Чезаре прошел следом за порученцем по совершенно лысой и поредевшей аллее. Уцелевшие тополя лишились листвы во время шторма, и торчат, будто руки скелетов, лишенные плоти. Зрелище скорее удивительное, чем неприятное, хотя предложения и вовсе срубить их, чтобы не нервировали, звучали довольно часто.
Маршал… маршал похож на раскаленное лезвие. Воплощение метафоры «до белого каления». Не прикасайся, обожжешься и порежешься одновременно. Этого почти не видно, нужно хорошо узнать этого человека, научиться примерять на себя позу, жесты, интонации, чтобы угадывать, что на самом деле с ним происходит. Курьер – в сторонке, маршал – посреди двора, замер, развернув плечи. Что-то бегло помечает на очередной дощечке. Ждет: сразу разворачивается на звук шагов.
– Господин герцог, вам в ближайшие несколько часов придется принять достаточно серьезное решение. Во-первых, Мария Стюарт, высадившись в Лейте, назвала себя королевой Каледонской и Альбийской. Это – совокупно с обстоятельствами ее возвращения – было сочтено нарушением договора со стороны Аурелии. Война объявлена официально. Высадка началась через несколько часов после того, как господин Трогмортон вручил Его Величеству соответствующий документ. Во вторых, у де Рубо несколько меньше людей, чем мы думали, поскольку часть подкреплений была отвлечена на север. Это известно, потому что они уже объявились там. Руководить кампанией будет Его Арелатское Величество. Лично. В-третьих, коннетаблем Аурелии с сегодняшнего дня являюсь я. В-четвертых, вот это, – лист раскручивается, открывая большую гербовую печать, – приказ немедленно возвращаться в столицу и заняться западным побережьем.
Три войны для Аурелии. Не две, три. Одна предсказуемая, если только Альба не решит вцепиться зубами в побережье раз и навсегда. Одна понятная – де Рубо будет пытаться взять еще больше. Одна непредсказуемая, поскольку Филипп Арелатский до сих пор не становился во главе армии. Положение… сложное. И донельзя соблазнительное, жаль только, что из трех войн можно и нужно выбрать только одну, и ее уже выбрали заранее.
«Серьезное решение» – это не уезжать или остаться. Это – уезжать или принимать команду. Не потому, что я тут лучший военный из всех. Не лучший, слишком мало опыта. Потому что только у меня есть шанс удержать всю эту орду и заставить ее действовать согласованно. Шанс.
– Я слушаю ваши приказания, господин коннетабль.
– Даже так? Хорошо. – Чужое решение взвешено, оценено, принято. Будет ли оно найдено слишком легким, мы увидим достаточно скоро. – Список того, что я у вас заберу, будет у вас через… два часа. А от вас потребуется четыре месяца. Может быть, я управлюсь быстрее, но сейчас мы считаем без Франконии, а это может измениться. Но на эти четыре месяца мне не нужен де Рубо на нашей стороне реки. Вы его сюда не пустите.
– Только это, господин коннетабль? – улыбка: разочарование и бравада. В голос того же и побольше.
Во-первых, задача до обидного проста. Даже если герцог заберет половину, даже если он две трети заберет. Во-вторых, если он сейчас выльет все свое негодование по поводу происходящего, всем будет только лучше.
А причин для негодования достаточно… Но нет. Отвести грозу на себя не получилось, Валуа-Ангулем только дергает уголком рта.
– Сделайте хотя бы это. Если у вас получится сделать дешево – вы меня обрадуете.
– Вы можете рассчитывать на меня, господин коннетабль. – Он, разумеется, не будет – не рассчитывает ни на кого и никогда. Но нас слышат, хотя в поле зрения никого нет, или хотя бы видят. Все это потом пригодится. Я пообещал. Остальное окружающие придумают сами. – Каковы мои полномочия?
Это – тоже сейчас. Остальное можно и потом, а это сейчас. Потому что у меня в руках будет аурелианская армия с толедской границы, де Сандовал без флота, но со штабом и советами, моя – отцовская – армия, родственники quantum satis, в том числе, имеющие серьезный опыт… и все это великолепие будет делить власть между собой. Со мной они ее поначалу даже и делить-то не захотят.
Небо выбелено жарой, на горизонте припудрено дымкой. Голые ветви отбрасывают тени, подобные узким рубцам. Руки нового коннетабля Аурелии иссечены тенями. Лист королевского указа будто расчерчен угольным карандашом на квадраты и трапеции.
– Через два часа вы примете командование союзным контингентом. Вашим заместителем будет де Беллем. Полагаться на него вы можете полностью. И на знания и умения, и на все остальное. Во-первых, он мой человек, во-вторых, он знает, что вы уедете, а он останется. – В третьих, и этого коннетабль не говорит, де Беллемы – очень старая и очень важная в Аурелии семья. И герцогу Ангулемскому они не вассалы, а младшие союзники. Ведомые, но и сами по себе – сила. И присутствие именно этого человека на вторых ролях заткнет рты очень многим. Если заморская птица не потянет, будет кому принять командование. Сразу де Беллема не примут ни толедцы, ни ромеи, а вот если Чезаре потерпит неудачу, деваться им будет некуда.
– Слушаюсь, господин коннетабль. – Отсалютовать? А почему бы и нет?
– Вы торопитесь, господин герцог. Этот жест будет уместен через два часа.
Разумеется. И на эти два часа, хотя бы на какую-то их часть, господин коннетабль нужен мне уже там, где совершенно точно нет посторонних глаз. Но сейчас у меня есть – уже есть – армия. Не худшая из армий Европы, надо сказать. Даже если коннетабль – как просто оказалось привыкнуть… – оставит только тех, до кого толком не успел добраться, это хорошая армия. У противника тоже неплоха, но он будет нападать и теперь уже ему придется форсировать реку. Правда, ее пологий низкий берег. У нас этого преимущества не было, восточный берег Роны начинается отмелями и болотист, а дальше слишком изрезан. Скалы, в которых удобно закрепляться, чередуются с топкими бухтами; быстрое течение, морские приливы.
Генералу стоило бы пойти по следам Ганнибала и перейти реку не южнее Бокера, на своей территории. Если же он решит форсировать Рону ниже, то де Рубо придется переправлять армию на лодках и плотах под обстрелом через наносные островки и отмели. Мы считали это вполне возможным, даже попробовали. Его армия обучена не хуже, но мы предупреждены и знаем все слабые места этого плана…
У меня есть своя армия и своя война. Много раньше, чем я рассчитывал. Удивительная страна Аурелия – едешь за одним, а получаешь другое и третье.
В любом военном лагере есть некое подобие площади. В военном лагере, устроенном по ромскому образцу – с поправками на время и на ветер – оно есть всегда. Квадратная коробка. Люди с трех сторон и небо сверху. Плоское, серое, сланцевое небо, разве что без пометок мелом. Солнце тоже есть, наверху, с другой стороны. Нагревает серую крышу, давит сверху.
– В этом Иисус был прав, как и во всем прочем, – говорит Чезаре. – Все остальное от лукавого.
Капитан охраны не понимает. И не поймет. Для Мигеля присяга, клятва – часть того, что делает мир пригодным к жизни. Надежным. По тому, к чему и как ты относишься, определяется, кто ты. Человек, которому предстоит принять присягу, тоже не понял бы. Он не отличает обещания от клятвы. Не видит разницы. Будет скрупулезно исполнять все сказанное, до самой пустяковой мелочи. И нарушит любую клятву, если обстоятельства потребуют того. Не легко. Не просто. Только по очень веским причинам. Но нарушит, не оглядываясь. Это нужно знать всем, кто имеет с ним дело… но сейчас он не поймет. Для него происходящее – формальность. Юридическое оформление того, что решилось раньше, во дворе штаба – и не более.
Но это красиво – для других, это не чувствуешь, но понимаешь, оглядывая окружающих. Зрелище. Торжественная церемония. Сейчас они нужны больше, чем обычно. Если бы еще смысл был другой. Впрочем, вечером будет праздник. То, что нужно людям, а повод… повод можно и вытерпеть; не первая церемония в жизни, не первое принесение клятв.
Трубы, рожки и прочие инструменты; высшие офицеры аурелианской армии с парадным выражением лица, а что за ним – неважно; голоса, шум, шелест, шорохи толпы, дыхание, сливающееся воедино, настроение – в унисон… Все это можно поймать на пальцы, как пучок ниток, заставляющий жить марионетку. Взять – отточенными движениями, безупречной осанкой, четкой соразмерностью каждого шага, легкой дерзостью танца в походке. Внимание стянуто в точку между лопатками. Все идет хорошо. Армия довольна, даже восхищена. Хотя бы сейчас. Потом будут мнения и суждения, возражения и амбиции – а сейчас они смотрят, и я показываю то, что они хотят видеть.
Меня здесь, в сущности, нет. То, что двигается – мое оружие, клинок. А я смотрю в противоположную сторону… во все стороны сразу, решая, что должно делать оружие.
В каком-то смысле шторм помог. Они видели меня эти три дня. Видели не полностью, но куда больше, чем могли бы. Они уже знают, что есть вещи, в которых на меня можно положиться. Добавим к этому полет. Сочиним балладу. Человек, который получил армию в двадцать один год – и сделал из нее чудо, и совершил с ней чудо, сейчас отдает армию кому? И пусть они сами делают выводы.
Оммаж приносят один раз – и за землю, и без этого мы обошлись, именно поэтому мне было важно получить владения в приданое за женой, я – подданный Его Величества, но ничей человек… с точки зрения права, я не принадлежу даже отцу, пока не получу меч полководца Церкви. А вот клятву верности можно дать любому – и на время.
Именем Господа нашего обязуюсь служить Его Величеству, прежде, чем всякому другому лицу в мире, за исключением Его Святейшества Папы, в делах войны, до второго зимнего месяца следующего года или до завершения кампании, если это случится раньше – оно бы хорошо, если бы за всем этим не стоял тот третий, которого призвали все это слушать… А Он ведь говорил – не клянитесь. А текст присяги, кстати, немного похож на наши правила, впрочем, здесь ведь такого в обычае нет, и, возможно, слова и были собраны на ходу из подручного материала…
Слова, слова, слова… в них нет самого важного: почему я здесь. Почему я остался здесь, хотя господин тогда еще маршал был трижды прав – это бесславная кампания. Слишком много земель потеряно, война будет оборонительной. Хорошая школа, разумеется. Бесценный опыт. Власть. Да, конечно. Возвращаться в Рому – с определенной стороны выгодно, я сохранил бы армию, с другой стороны – это запомнят. Такой отъезд – тоже дурное начало. Несомненно, все это так. Есть преимущества, и все будут моими. Одна из граней. Только одна. Видимая всем. Остальные… пусть остаются за словами.
Присяга, генеральское звание – предел того, что может сделать коннетабль по своей воле; ему еще понадобится разрешение Его Величества, но вряд ли Людовик воспротивится. Ему со всех сторон невыгодно. Церемониальное оружие. До сих пор в качестве него – меч, бессмысленно золотой и нарядный. Все происходящее чем-то похоже на посвящение в рыцари. Смешно. В простейшую вещь, в договор о службе, вкладывается слишком многое, не вмещается, торчит наружу. Дома проще. Дома все церемонии проще, плотнее, вернее.
После бури лагерь напоминал свалку, но с тех пор его убрали и привели в порядок. Шатры и палатки на местах, флаги возвращены на столбы, частокол безупречен, ров, засыпанный песком, расчищен. В Аурелии строят так лагеря, даже если войско проведет на месте не больше трех дней. Наследие Ромы; забавно, что наши весьма дальние родичи-франки, приемные родичи, в последние полсотни лет вдруг вспомнили о наследстве. Преимущества регулярной армии; мы такого себе пока позволить не можем. Пока. Еще пара лет, и…
Господин коннетабль не сможет присутствовать на праздничной мессе по случаю моего назначения – какая досада… но пока капеллан, изумленный рухнувшей на него честью, старается обустроить церемонию надлежащим образом, я могу проводить отбывающего коннетабля. Ничего удивительного, совершенно обязательное дело.
– Конечно, в данном случае неуместно говорить о добрых намерениях и о намерениях вообще, но де ла Валле не мог выбрать худшего времени. Нет, – качает головой Клод, тень головы движется по туго натянутой матерчатой стене шатра, – я не о том. Но де ла Валле Его Величество доверял – и относился к его требованиям и военным решениям без подозрений. Мне он не верит даже в тех редких случаях, когда наши мнения совпадают. Это очень затруднит дело. Кроме того, я подозреваю, что раннюю смерть моего предшественника Его Величество запишет на мой счет. И это еще не самый опасный исход. В виду сегодняшнего, он может записать ее на ваш.
– Да, разумеется – и флот утопил тоже я. И… – новоиспеченный генерал оглядывается в поисках выразительного примера, потом вспоминает о том, почему на капеллана свалилось такое большое дело, – ближайшую часовню – тоже я. Господин коннетабль, я привык к тому, что на моем счету оказывается решительно все.
– Это бывает удобно, – согласился преемник де ла Валле. – А бывает очень большой помехой. В нашем случае это помеха. Поэтому на вашем месте я бы немедленно дал делла Ровере соответствующие инструкции. Я говорю о диспенсации. Вы имеете право вручить ее по своему разумению.
– Я вручу ее ровно тогда, когда и пообещал Его Величеству: по окончанию марсельской кампании, – улыбается Чезаре.
– Ваше право. – Здесь, с этим собеседником, слова значат ровно то, что значат. Ему это нужно, мог бы приказать – приказал бы. Не имеет права, поэтому не будет. А совет на то и совет, что ему можно не следовать, по своим резонам. И без всяких последствий с этой стороны.
Господин герцог Ангулемский привычно преувеличивает опасности, исходящие от Его Величества. Наверняка король заподозрит, запишет на счет и разразится гневом – но потом опомнится и начнет думать. Еще у де ла Валле остались вдова и сын, и вот их-то Людовик вряд ли убедит в чем-то подобном. Так что диспенсация будет вручена в свое время: когда закончится поход де Рубо на восток, когда война превратится в обычную охрану границ. Вероятно, к январю. Ни малейшего желания превращать грамоту в предмет шантажа у Чезаре нет. Достаточно с нее роли щита. К тому же Жанна Армориканская нужна на троне королевы Аурелии. Именно ввиду опасений коннетабля.
А, может быть, он имеет в виду даже не опасности – а неудобства. Перебои, задержки, необходимость вести позиционные войны из-за каждого решения… Право же, до чего глупая путаница. Со стороны ситуация ясна любому, кто дал бы себе труд задуматься – почему второй человек в стране, наследник престола, ни разу, никак и ничем не попытался помешать Его Величеству расторгнуть заведомо бесплодный брак и заключить новый. На всем остальном – играл. На этом даже не пробовал. И тому, кто даст себе труд задуматься – почему оный наследник, игравший на всем остальном, до сих пор жив. Конечно, он следит за собой, у него прекрасная охрана, его еду пробуют – и играет он куда более расчетливо, чем можно подумать. Но сильному желанию, как известно, нет преград…
Эти двое никогда не увидят друг друга даже на треть. Бывают люди, не различающие какой-то из цветов радуги, так и господин коннетабль с Его Величеством.
Коннетабль сидит за небольшим столиком, пишет – последние распоряжения перед отъездом. Перед ним стопка очиненных перьев. Слегка притупившееся отправляется в другую кучку. Одна растет, другая убывает. Словно песок пересыпается в часах. Время бежит очень быстро, перья тупятся еще быстрее.
– Господин коннетабль, у меня есть к вам несколько личных просьб.
– Я вас слушаю.
– У меня не нашлось времени на письма, а вы, я предполагаю, окажетесь в Орлеане раньше всех прочих – передайте госпоже графине мои соболезнования, а моей супруге – что я задержусь чуть дольше, чем планировал. И… если новый граф де ла Валле еще не выбрал себе войну по вкусу, я был бы рад видеть его здесь. Хотя куда лучше для него будет перенять хотя бы часть вашего опыта. – Возможно, я ошибаюсь, но вражда и слепота не переходят на младшее поколение…
– Сделаю. Но у вас есть немного времени на письма. Что до младшего де ла Валле, тут не нужно быть пророком. Его Величество пожелает видеть его либо на западе, либо на севере.
– В любом случае король не прогадает. – Сказанного вполне достаточно, большее будет уже предательством, но если Валуа-Ангулем захочет, он услышит. – И… я просил бы вас не разбирать наш вечный двигатель.
– Его Величество вполне недвусмысленно пожелал, чтобы молодой Гордон участвовал в марсельской кампании… однако, он связал его присутствие здесь с присутствием каледонского полка, а полк я забираю. Эта задача решается в обе стороны. Выбирайте любой удобный вам способ.
– Времени на партию в кости у нас нет.
– Поступите, как вам больше нравится. – Кажется, у коннетабля нет сил на игру. Кажется… да, конечно же. Он оставил Хейлза в живых и на свободе. И – как он считает – этим спустил лавину.
Валуа-Ангулему не нужен король; он сам запишет на свой счет и флот, и шторм, и часовню – которая была, надо сказать, скверным новоделом, построенным лет десять назад на средства местного купечества.
Дело же не только в гармоничности и полезности вечного двигателя, не только в том, что при виде Эсме даже у Чезаре просыпается интерес: что там внутри? Какое заклинание может превратить этот мировой столп в обычного юношу? Просто на юге каледонцу есть, где расти – а ему нужно расти, он очень хорош уже для своих лет. Года три в свите, под надзором Мигеля и Делабарта – и он получит свою роту, еще лет десять – и сможет вернуться домой уважаемым человеком… или остаться одним из капитанов в Роме. Дома же его ждет положение двадцать пятого в ряду ровесников, младших членов клана.
– Я бы оставил весь двигатель здесь – если у вас нет возражений. И у меня есть несколько деловых вопросов.
– Никаких. А вопросов, когда я закончу писать, у вас, подозреваю, появится втрое против нынешнего. И главным будет «как я в это ввязался?»
– Господин коннетабль, я помню, как и зачем ввязался в это. Ваше мнение о том, что это испортит мою репутацию, я тоже знаю. А от части вечного двигателя я с удовольствием вас избавлю.
– Избавите? – Собеседник по-прежнему не поднимает головы от бумаг. Другой бы счел это крайней невежливостью. – Что вы. Он хотя бы не пытается наводить всюду порядок по своему разумению, как это некогда делал я. Кстати, мы, кажется, чуть не совершили ошибку. Если он… представитель, как Его Величеству было благоугодно это чудо обозвать, то мы с вами не имеем права им распоряжаться. Ему придется решить, где… представлять.
Не самый лучший выход, поскольку предмет спора может принять любое из двух решений, а уговаривать его не подобает ни с какой стороны. Но иначе будет не вполне верно по отношению к Его Величеству, а сейчас не самое подходящее время для создания подобных мелких заминок. Из них может выйти больше шума и потерь, чем стоит целый десяток подобных молодых людей.
– Мигель, распорядись сообщить представителю, что его желает видеть господин коннетабль. – Коннетабль только коротко кивает, благодаря за сбереженную минуту…
И протягивает Чезаре первый список. Он не преуменьшил. Любой разумный человек, посмотрев, что и в каком виде ему оставляют – после шторма – задался бы вопросом, что он здесь делает. Валуа-Ангулем собирается удивить альбийцев. Сбить их в море, быстро – и закрыть эту часть кампании. И делать он это намерен за счет юга.
Коннетабль позволит обнажить границу с Толедо – правда, то, что ее охраняет, не совсем армия. Если бы не климат, Чезаре назвал бы толедское порубежье этакими водами, на которые отправляют отдыхать и залечивать раны войска с прочих границ. Некоторые слишком долго задерживаются на водах, забывая, с какой стороны берутся за оружие и где у пушки жерло. Но это люди, и из них можно что-то сделать. Остальное придется набирать повсюду, где возможно, так срочно, как возможно. Де Рубо едва ли рискнет атаковать сейчас, даже когда узнает об уходе большей части армии. Ему нужно обеспечить себе безупречный, надежный тыл – а если он все-таки полезет через низовья реки в ближайшую пару недель, что почти невероятно, то получит неприятнейший сюрприз со стороны Тулона. Мой добрый родственник Уго будет рад принять у Тидрека ключи от спасенного города…
Значит, необходимый минимум все-таки есть, а остальное – доберем в ближайшее время. Мои войска, мои воинственные родственники, королевство Толедское, которое едва ли позволит себе отказать мне в помощи в нынешней ситуации… красивая игра. На грани возможного. Господин коннетабль думает, что я буду негодовать? Сошел с ума от неприятных сюрпризов, наверное.
Скорее, он считает, что отвечает за меня… и что не имеет право ставить меня в положение, в котором я так легко могу свернуть себе шею, пусть даже и всецело по собственной вине – и для собственного удовольствия. Кажется, я понимаю, почему брат Арно порой так странно смотрит на Его Светлость. Я всегда считал, что гордыня – это мой персональный грех… но моей гордыне в сравнении еще расти и расти.
Если я ошибусь, герцог сочтет, что это его ошибка. Найдет какой-нибудь повод – данный или не данный совет, слабое место в давно забытом и заброшенном плане, неполную инструкцию, один-единственный полк, который обязательно нужно было оставить, лишний увезенный гвоздь из конюшни… он найдет, непременно. Эти его фантазии и неумеренные представления о своей ответственности за все, происходящее там, куда он хотя бы бросил взгляд – один из поводов не просто удержать границу, а удержать ее с блеском. Еще одна грань, одна из многих.
Любого другого человека, кроме отца, я за подобную дерзость уже убил бы. Что сделано мной – по совету или вопреки ему, – то сделано мной. Считать меня бессловесным инструментом или бездумной марионеткой – оскорбление, за которое берут жизнь. Но господин герцог… будем считать его главой дома. Старшим родственником, как уже было сказано ранее.
Итак, шестнадцать тысяч ртов у меня в совокупности уже есть, или, как считает коннетабль, двенадцать с половиной тысяч человек. Остатки флота пригодятся для перевозки остальных. Граница – от устья Роны до Нима, севернее ее будет держать армия Аурелии. Ничего невозможного. Западный берег Малой Роны останется за мной. Может быть, мы даже удержим всю дельту Роны и Камарг. Хотя флот с Атлантики не придет. Теперь не придет. Ни единого корабля. Что ж. Обойдемся.
А вот, собственно, и представитель…
Все в порядке, придраться не к чему – и в лице ни тени любопытства. Мигель на молодого человека спокойно смотреть не может. Говорит, что злокозненности у него на двоих меня будет. Мол, я бы на месте мальчика уже давно позволил себя во что-нибудь втравить, продемонстрировал превосходство – и разрядил ситуацию. А Гордону нравится окружающих именно дразнить. Мол, правильного человека выбрал Хейлз изображать королеву – совершенно женская, подколодная манера.
А вот молодой человек смотрит на Мигеля с интересом крупной змеи. Заглатывает все, что видит, не меняясь в лице. Приемы боя, манеру командовать… за пару недель юноша уже начал неплохо изъясняться на толедском, хотя акцент чудовищный. Понимает же, наверное, большую часть. И вежливо благодарит. За все. За пять минут поединка – Мигелю для разминки. За каждое замечание, указание, распоряжение, за каждое слово. Всех. Начиная с господина герцога Ангулемского.
И потому что так положено, и потому что, кажется, и впрямь благодарен – и потому что это почти всех выводит из равновесия. Прав Мигель, вышла бы замечательная дама. Только в Альбе такая уже есть, а второй мир не переживет.
– Господин Гордон, – коннетабль поднял, наконец, голову – и стало видно, что он и правда в не самом лучшем настроении. – У нас в связи с вами возникли очередные дипломатические сложности. Волей Его Величества вы – представитель Каледонии на юге. Однако, ваше присутствие здесь было прямо связано с участием в кампании каледонской гвардии Его Величества, а гвардию я забираю с собой, властью коннетабля. На вас же эта власть не распространяется. Что до нового командующего армией – то вы пока не приписаны к ее составу. Соответственно, в настоящий момент единственным человеком, который правомочен распоряжаться вами в отсутствие Его Величества, являетесь вы сами. От вас требуется решение.
Вот оно, заклинание. У буриданова осла, оказывается, веснушки не только на носу, и сейчас это очевидно с нескольких шагов. Молодой человек смотрит на Чезаре, на коннетабля, потом опускает глаза к полу и наклоняет голову. Отнюдь не от излишней покорности. Дабы спрятать под полями шляпы текучее, изменчивое выражение лица. Нехорошо с его стороны лишать присутствующих такого зрелища… жаль, что Орсини здесь нет.
Кажется, объяснять перспективы каледонцу не надо. Он и сам все понимает. Но что тогда, спрашивается, заставляет его медлить? Скучает по дому?.. Или не может увязать обязанность и обязанность? Теперь, когда видно, что внутри все же есть нечто, интересно было бы понять, как это нечто работает.
Молодой человек поднимает голову:
– Ваша Светлость, я пришел к выводу, что не обладаю достаточным знанием, чтобы принять такое решение. Если в силу каких-то соображений мое присутствие действительно необходимо здесь, я останусь. Если в нем нет необходимости, последую за вами.
– В вас? Необходимость? – Все-таки порой записи на бумаге не помогают. Если бы кто-то придумал способ сохранять полную картину – голос, выражение лица, жесты, все детали обстановки, – так, как она остается в памяти… может быть, такая запись и пригодилась бы в качестве урока: как парой слов уничтожить одного юношу на месте.
И все это смертоносное неподъемное презрение пропадает втуне… нет, не пропадает:
– Тогда, господин герцог, если вы позволите, я хотел бы и далее сопровождать вас. – Какой поклон!.. Кажется, от меня только что отказался еще и великолепный учитель этикета. Кто, собственно, придумал, что каледонцы – варвары и дикари? По крайней мере одно семейство является исключением.
И у него определенно есть вкус. Дразнить коннетабля Аурелии – куда интереснее, чем младшего Орсини.
– Вы свободны, – делает короткий жест коннетабль, и бывший буриданов осел удаляется в выбранное стойло. Какая смешная потеря…
– Простите, – говорит коннетабль, – что я нарушил ваши планы. Я некогда обидел этого молодого человека. И, конечно, я об этом забыл, а он, как сами изволите видеть, нет.
– Вы повлияли на его выбор. Что ж, доминиканец остается за мной.
– Безусловно. Надеюсь, его услуги вам не понадобятся.
Последняя страница, последний росчерк пера – и последнее перо. Все, что нужно оставить генералу армии, остающейся на юге. Герцог поднимается со складного стула. Необходимое собрано, свита ждет, войска выступят как только будут готовы. Очень быстро. Не ромейские легионы, конечно – но что-то сохранилось, а что-то восстановлено коннетаблями – и нынешним, и уже покойным. А сам новоназначенный коннетабль, magister equitum, уезжает прямо сейчас. Вот эту потерю смешной не назовешь. Как всегда, не хватает слов. Те, что есть – пустые, невесомые, – годятся для чужих. Господин герцог должен был стать моим врагом… о, Аурелия!
