Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 72 страниц)
Больше, подробнее говорить не нужно. Он поймет.
– Я, – говорит Кит, – от смеха чуть с крыши не упал.
Мог бы и упасть, если бы смеялся вслух. Верней, упасть со стрелой в неподходящем месте, на память от марсельского гения-поджигателя. Но упали другие, те, кто, в отличие от Кита, не поверил глазам своим. Человек из свиты Корво не то чтобы бегал по стенкам… но был очень близок к тому. Чтобы оказаться на уровне крыш, ему хватило сучков на дереве, крюков, на которых подвешены ставни и выступов в кирпичной кладке. Стрелял он так же быстро, как говорил и бегал. И не промахивался.
– Да… господин Хейлз – это смех один, – кивает сэр Николас. – Вы себе не представляете как трудно в этом городе найти людей, которые и в самом деле прилично владеют оружием, готовы работать группой и не удерут с вашими деньгами… а у меня их теперь на дюжину меньше. Что случилось на этот раз? Надеюсь, они не пытались его соблазнить и покинуть?
Последняя часть фразы относилась к тому дифирамбу, который Кит пропел статям и наглости каледонского адмирала, после того как встретился с ним на Рыночной.
Кит тогда глазам своим не поверил – точнее, поверил, но не сразу. Это вам не судомойка… это роскошнейшая молодая торговка из заречного предместья. Блондинка с такими прелестями, что непонятно, как ее прямо с улицы какой-нибудь зажиточный вдовец не потащил в ближайшую церковь.
Своим восторгом он сразу же по возвращении в посольство поделился с Никки – и немедленно пожалел об этом. Потому что любезнейший сэр Николас, горячая голова, подпрыгнул, завис над полом и полетел запускать уже давно спланированную операцию. Даже ничего слушать не стал, как обычно в таком состоянии.
– Ну… – улыбается сэр Кристофер, – я бы сказал, что их соблазнили и покинули в самый пикантный момент. Эти двое только-только распробовали добычу… и тут добыча кончилась.
– Эти двое? Но с Хейлзом было пятеро.
– Эти не в счет. Двое сбежали сразу, троих вывели из игры потом. Один, кажется, остался жив. На этом, кстати, ваши умеющие обращаться с оружием люди потеряли пятерых. Впрочем, дальше у них бы, пожалуй, все получилось. Но тут как раз подоспела подмога – а я чуть не свалился с крыши.
– Сэр Кристофер… – секретарь посольства смотрит очень печальными светлыми глазами. Сознает, что над ним беспардонно издеваются.
– Видите ли, после того как мы с вами расстались вчера днем, я нашел Уайтни. И весьма подробно рассказал ему о вашей маленькой затее. Поставил, так сказать, в известность. Идти за ним самому мне было несколько затруднительно, а свои контакты на улицах я большей частью оборвал. Однако за почтой молодого человека я все же проследил. – Удобное лицо у сэра Николаса, трудно читать, дипломатическое лицо. Но вот веки выдают, да – если знать, куда смотреть. – Одна из записок ушла в известный нам обоим особняк. Так вот, когда господин Хейлз остался, наконец, в одиночестве и стал доступен авансам, на сцену вломился… господин герцог Беневентский, со свитой. И принял участие в деле. Если быть совсем точным – он его, собственно, на пару с Хейлзом и закрыл, собственноручно. Свита только ваших арбалетчиков сняла. Как я и предполагал, Его Светлость очень хороший мечник. И они с Хейлзом не первый раз дерутся на пару. Такой дуэт – любо-дорого поглядеть. И сами знаете, сколько времени требуется для того, чтобы как следует спеться. Этого ни в какую пьесу не вставишь – на выручку убийце галопом приносится… жертва – и выясняется, что они – лучшие друзья. Или даже разлученные в детстве братья. Такого публика не съест. Даже в доках.
– Какого черта?! – после долгой паузы спрашивает Трогмортон.
– Какого черта что именно, сэр Николас?
– Какого черта вы поставили в известность об операции человека, подозреваемого в измене?.. – Да, сэр Николас принял новости плохо. Он же прекрасно знает ответ.
– Подозрения в таких случаях – неудобная вещь. Их начальству не предъявишь. Я предпочитал быть уверенным. И я по-прежнему считаю, что вы приняли неправильное решение. Мне не нравится расклад в Каледонии, он слишком пахнет религиозной войной. Что бы Хейлз о себе ни думал, нужен он в первую очередь нам.
– Мне не нравится, что именно вы явили собой наиярчайший пример того, на что я жаловался герцогу Ангулемскому. К моей бесконечной досаде, этим случаем я с ним поделиться не смогу. В слишком неловкое положение попаду, – обычно любезнейший и приятнейший Никки так не говорит. Обычно он оставляет сарказм для отсутствующих в кабинете персон. – Впрочем, пустое… Чего еще я мог ждать? – Вопрос, несомненно, риторический.
– Вас же предупреждали, – говорит Кит. – Я это знаю точно. Двое – по собственной инициативе, одного попросил я. Я не хотел ставить вас… в неловкое положение. А поделиться этим случаем вы и правда не сможете. Поскольку, дошинковав ваших людей, наши убийца с жертвой тихо поговорили – и господин Хейлз отправился как раз в особняк своего старшего родича, вместе с остатками набежавшей подмоги.
– Давайте оставим в покое мои совершенно непростительные промахи, – слегка морщится Никки. – Вы сказали, что эти двое не первый раз дерутся на пару. Вы следили за Корво, я следил за Хейлзом вплоть до его отбытия из Орлеана. – «Я» и «вы». А «мы» здесь больше звучать не будет. – Насколько мне известно, они встречались только один раз, да и то на людях, на королевском приеме. Я не ставлю под сомнение вашу оценку ситуации, но мне хотелось бы понять, как и когда подобное могло случиться.
– Я не знаю. Я тоже себе совершенно не представлял… такой возможности развития событий. И тоже ломаю голову. Но это просто нужно было видеть. Либо на моих глазах произошло Господне чудо, либо эти двое успели притереться друг к другу.
Вот в этом сомнений нет. Не так хорошо сыграны как Корво и де Корелла, была там заминка в первый момент, на одно дыхание, не больше – но дальше они друг на друга даже не смотрели.
– Итак, господин Хейлз ухитрился обыграть людей короля Тидрека на порядочную сумму… видимо, с полного согласия обоих своих родичей, – подводит итог секретарь посольства. – Я уже почти жалею, что равеннцы пришли с этим наймом не ко мне…
– Да, меня посещала эта мысль… особенно, когда я осознал, что мы сыграли в этом спектакле роль очень убедительной декорации, – кивнул Кит. – Нас обошли на повороте. Право не знаю, о чем мне будет более неприятно докладывать, об этой истории или о деле Уайтни.
– Я попросил бы вас не докладывать об Уайтни.
– Он мог действовать и по приказу… вы не допускаете?
– Допускаю. И это нужно будет выяснить в ближайшее время… но до того, если вас не затруднит, повремените с любыми докладами. И насчет той проверки, которую вы устроили в истории с Хейлзом – тоже.
– Меня это, как вы понимаете, не затруднит… – Сэр Николас, при всей своей горячности, никогда не предпринял бы столь резких действий, если бы не получил на то санкции… или прямого приказа. Поставив его операцию под удар, Кит позволил себе разойтись в вопросах политики не только с коллегой, а как минимум с частью Тайного Совета. Каковой мало склонен такие вещи терпеть. – Но, честно говоря, я не ждал возражений с вашей стороны.
– Мне нужно хотя бы несколько дней. Посмотреть, что они все теперь будут делать. Все, от Уайтни до маршала. Понимаете ли, сэр Кристофер… – Трогмортон надолго задумывается, глядя на перегородку. – Так же как вы своими глазами видели этот чертов дуэт, я видел господина герцога… и пятна на нем.
– Да… я понимаю, о чем вы. Я мог ошибиться, вы могли ошибиться, в деле может присутствовать третий, еще неизвестный нам фактор. И четвертый. И пятый. И чудеса тоже случаются. Вы правы. Я буду ждать столько, сколько вы скажете. Мне это не повредит – мокрому дождь не страшен. А с бумажной точки зрения провала вообще не было: в дело вмешался Его Светлость герцог Беневентский – приоритетный объект охраны, мы не могли рисковать его жизнью.
– Провала, – кивает Никки, – определенно не было. Поскольку не было операции. На господина Хейлза напали равеннцы, цинично переодетые людьми маршала. Поскольку мы бдительно следим и за ним, и за господином Корво – нам удалось обнаружить новые доселе неизвестные обстоятельства, которые необходимо всесторонне обсудить. На высочайшем уровне. Верно, сэр Кристофер?
– Верно. И посягать на жизнь господина Хейлза в этой связи – чрезвычайно неразумный шаг, поскольку его смерть в этих новых обстоятельствах может спровоцировать очень неприятный дипломатический скандал.
– Именно. Вы же всемерно способствовали тому, чтобы скандал не состоялся и именно ваш своевременный рассказ спас ситуацию, поскольку я уже готов был выполнить полученные мной распоряжения, – так же четко, как и предыдущие фразы, произносит Трогмортон. – Если же вы пожелаете представить в Лондинум какую-то другую версию событий, я буду вынужден доложить, что вы несколько пострадали… упав с крыши, и нуждаетесь в отдыхе.
– Падение с крыши – вообще неприятная вещь, – соглашается Кит. – Самые опасные повреждения не всегда проявляются сразу. Сегодня казался почти здоровым, а назавтра уже только хоронить.
– Хоронить – это лишнее, но после падения случается, что в глазах двоится, а предметы начинают путаться, – улыбается Никки. – Бред – такая неприятная вещь… мне как-то примерещилось, что мой собственный камзол норовит от меня уползти, а за ним и одеяло с подушкой. Замерзнуть успел, знаете ли, пока не понял, что это всего лишь бред…
– Я думаю, что все случилось раньше, – фыркает Кит, – и иначе. Я просто дымом надышался.
– Вы хотите сказать, что в подвалах «Соколенка» не только приносили жертвы, но и хранили запасы опиума?
– Судя по результатам… может быть. Кстати, спасибо за идею.
– Благодарить… – секретарь посольства запускает ладонь в волосы. – должен я. Мне кажется, что наша официальная версия не так уж сильно расходится с истинным положением дел. И… сэр Кристофер, знаете что? Меня предупреждали, разумеется. О том, что вы – исключительная, простите, сволочь. Подлая, неблагодарная и так далее. Теперь я вполне согласен с этой оценкой. – Пауза. Длинная, трагическая. Хорошо выдержанная, с привкусом можжевельника. – И очень надеюсь на то, что наше сотрудничество кончится еще нескоро. Как бы ни обернулись наши дела.
«Дожили, – вздыхает про себя Кит. – сэр Кристофер Маллин с людьми ссориться разучился. Лучше бы я и вправду с крыши упал. После такого – только на свалку…»
Это уже все было, кажется герцогу Ангулемскому, который подъезжает в карете к особняку, новой собственности господина папского посланника. Другие декорации, но та же мистерия. В прошлый раз я не рассчитывал на то, что все так обернется. Мне показалось, что это шанс смягчить возможные последствия. Не для меня, для остальных.
В этот раз я точно знаю, что будет. И как. Есть ошибки и промахи, которые совершенно непростительны. И если теряешь что-то по своей вине, то и жаловаться не на кого, кроме себя. То, что было, я потерял сам. Сейчас потеряю, думает герцог Ангулемский, поднимаясь по знакомой наизусть широкой лестнице. Но если бы я промолчал или солгал, я потерял бы еще больше. Какой мерой меришь…
Его рады видеть – в очередной раз. Скорее всего, в последний.
– Господин герцог, соблаговолите выслушать меня, – обрывает приветствие маршал. Слова, которые произносит Корво, уже ни к чему. Лишние.
Молодой человек понимает – что-то произошло. Молодой человек не пытается закончить фразу: вежливость и этикет – разные вещи. Молодой человек отпускает свиту и провожает гостя наверх сам. В маленькой комнате перед кабинетом, как обычно – никого. Сейчас никого. Впрочем, пусть слушает, вреда не будет.
Хозяин дома наливает гостю вина – тоже как обычно, смешно – не пытается ничего спросить. Его просили выслушать, он слушает.
– Я обещал вам рассказать все, что я узнаю о том случае. Честно говоря, я тогда не подозревал, что мои источники будут столь разнообразными. Но – тем не менее. Началось все в конце мая, когда к моему дальнему родственнику Джеймсу Хейлзу явились двое представителей короля Тидрека и предложили ему убить вас в обмен на 150 тысяч золотом и 10 тысяч солдат. Естественно, он согласился и затребовал половину суммы вперед. О встрече я знал. О существе дела – нет.
– Многим ли об этом известно? – спрашивает хозяин.
– Я могу поручиться, что об этом пока неизвестно Его Величеству. В настоящий момент об этом точно знают в Лионе. Об этом также осведомлена достаточно небольшая группа орлеанских негоциантов, с которыми равеннцы поделились информацией. Знают господин Трогмортон и альбийский Тайный Совет, поскольку джентльмен, которого вы так удачно встретили в «Соколенке», по случаю взял господ негоциантов за горло. Знаю я – мне об этом поведал и господин Трогмортон, и те самые негоцианты, не все добровольно. К настоящему времени знает граф Хантли, канцлер Каледонии – ему написал мой родич. Теперь знаете вы.
– Досадно, – слегка вздыхает Корво. – Мне придется сообщить об этом госпоже герцогине…
– Могу вас утешить, раздосадованы были не только вы. Вчера ночью Хейлз ждал на улице вас.
Молодой человек встряхивает головой, улыбается – той своей улыбкой, где кажется, что из тихого омута сиганул легион чертей сразу. Смотрит в бокал, слегка встряхивает его, заставляя вино подниматься по стенкам.
– Да, весь его вид прямо-таки взывал ко мне…
– Появись вы там несколько раньше, взывал бы не только вид. Я знал, что он в городе. Мои люди упустили его вчера на заставе. Потом еще раз – уже за рекой. Приглашая вас вчера к себе, я, по существу, позвал вас в засаду.
– Это была на удивление приятная засада, господин герцог, – кажется, Корво сейчас рассмеется. – А могла бы быть еще приятнее, не задержись я в ней…
– Мне следовало сообщить вам, как только я узнал. Речь, в конце концов, шла именно о вашей жизни. Но я полагал, что справлюсь с делом сам. – Тут не нужно переводить. Полагал – и ошибся. Полагал – и не справился. Поставил цену жизни Корво ниже цены скандала.
Герцог Беневентский на мгновение опускает голову – не набок, привычным жестом, а прямо. Потом поднимает ее, держа подбородок чуть выше, чем обычно. Бокал по-прежнему висит в воздухе на уровне груди, легкая стеклянная вещь, но сейчас кажется оружием…
…я, кажется, плохо думал о кузене Людовике. Совершенно незаслуженно. Он… необыкновенно смелый человек. Он стоял напротив этого и громко выражал свой гнев. И не боялся. А бояться есть чего. Почти ничего не изменилось – но, кажется, сейчас по мне ударит молния как в Марселе. Поверил, наконец. Или только что понял.
– Какого черта? – Сухой, шершавый, словно необработанный мрамор, голос. Чужой, и слова совершенно чужие.
Это он пытается выразить негодование. Видимо, нет привычки. Что ж, оно и понятно, вряд ли его раньше использовали вместо мелкой разменной монеты. Друзья.
– Я думал, что смогу захватить его живым, не повредив вам.
Гроза подходит еще ближе. Корво, кажется, держится за свой бокал, чтобы не схватиться за кинжал на поясе. Посветлевшие, почти золотые глаза – красиво. Хорошо, когда смерть красива и заслуженна. Отказаться от вызова я могу, но не буду, а результат предрешен. Но этим он очень повредит всем. И в первую очередь – себе. И это я называл Хейлза недальновидным дураком. Вот бы он посмеялся.
– Господин герцог, – четко выговаривают почти белые губы. Очень тихо. – Напомните мне, когда я дал вам право заботиться о моей жизни подобным образом?
Удержаться опять невозможно. Смех… не самый лучший способ ответить на такую фразу, но какого действительно черта.
– Скажите, вы уверены, что вы с моим кузеном не близнецы, которых нянька разлучила при рождении?.. Но и я хорош. Я думал, что вас заботят какие-то мало-мальски серьезные вещи, а вы… ну право же, близнецы. Вы бы видели, какую сцену закатил мне этим утром взрослый человек, господин адмирал Хейлз, когда понял, что я попросту не дам ему свернуть шею при первом же случае и бросить все то, что на нем висит… вы бы решили, что смотритесь в зеркало.
Бокал все-таки падает из пальцев, а рука – вниз, к бедру… почему сейчас? Почему не раньше?
– Мой герцог, – слышится от двери, и Корво, уже успевший едва уловимо податься вперед, останавливается, оборачивается через плечо. – Простите, что прерываю вашу беседу, но вы просили сообщать о письмах из Ромы немедленно.
Однако. Капитан де Корелла, оказывается, не только телохранитель.
Герцог Ангулемский тоже поворачивает голову к толедцу и обнаруживает, что капитан смотрит не на своего герцога, а на него. Выразительный такой взгляд, тяжелый. В руке де Корелла действительно держит несколько писем в пестрых футлярах. Печати… сломаны, замечает маршал. Впрочем, это уже неважно, несущественно… все изменилось. Руки молодой человек скрестил на груди.
– Почта подождет, Мигель, – говорит Корво. Капитан, впрочем, не уходит, наоборот, оказывается ближе. – Господин герцог, прошу меня простить, я погорячился, но подобное сравнение может остаться безнаказанным только один раз. Я был бы вам крайне признателен, если бы этот случай стал последним.
Судя по выражению лица толедского капитана, пренебрегать советом не стоит.
Интересно, что я подумал, когда впервые узнал, что меня за спиной сравнивают с дядей… не помню. Обрадовался, наверное. Это было полезно и кстати. В лицо этого не делал никто – при жизни дяди боялись его, после его смерти – меня.
Что ж, если герцогу Беневентскому не нравится слышать, на кого он похож – в одной, достаточно ограниченной области, к счастью – так тому и быть.
– Я, кажется, должен многое объяснить, – в голосе отчетливая усталость. – Мне весьма несимпатичен мой новообретенный кузен, но я никогда не подниму оружие на родственника. Первым, – уточняет Корво. – Когда господин Хейлз заключал свой договор, мы еще не состояли в родстве, так что я считаю все, сделанное им, совершенно верным и разумным. Хотя с моими планами его планы и расходятся, никаких претензий к нему я не имею. До тех пор, пока он соблюдает перемирие, его буду соблюдать и я. В вашей же заботе о моем благополучии, господин герцог, есть нечто оскорбительное. Не стоит так явно напоминать мне о том, что я – ваш младший родич. Хотя это несомненная правда, а вы в своем праве и надлежащим образом поддерживаете мир в семье.
Они там с ума сошли в своей Роме, чего ни коснись. Надлежащим образом… надо же. Если то, что я сделал, называется так, мир – плоский и только что перевернулся вверх тормашками и над головой у нас – черепаха.
Но – если смотреть на вещи, как удобно хозяину, то возникает вопрос – а что, собственно, мои… младшие родственники, черт их обоих побери, не поделили? Когда? Точнее, так: с какой стати мой ромский младший родственник взъелся на моего каледонского младшего родственника? Ведь не сейчас и не за историю с несостоявшимся покушением – это Корво едва ли не восхитило. Так он просто спас нелюбимого дальнего родича, ничего особенного, долг и честь требуют – а тут своего убийцу…
Это даже не ссора с королем из-за невесты легкого поведения и ее участи, это фокус еще почище того. Я ему неприлично польстил, сравнивая его с Хейлзом. Тот хоть старается ради пользы дела, как ее видит. А господин Корво, похоже, из любви к высокому искусству красивой позы. И что мне, как главе семьи, черт побери за компанию и меня, с этим делать?..
– Считайте, – дергает ртом герцог Ангулемский, – что я заботился о кампании.
– Я не думаю, что наша встреча с господином Хейлзом погубила бы кампанию… или кого-то из нас, – улыбается герцог Беневентский. Кажется, всерьез уверен, что победил бы и этак красиво противника пощадил. Гордыня, достойная лучшего применения. – Кстати… вы, как я понимаю, знаете, с кем я встретился в «Соколенке». Вы обещали рассказать.
– Боюсь, что я еще раз вас расстрою. Этот джентльмен спешно покинул страну, чему я чрезвычайно рад. Мне пришлось бы обойтись с ним круто, а мне слишком нравятся его стихи.
– Господин герцог, я верно понимаю, что вы как минимум не слишком старались его удержать и догнать? – приподнимает бровь хозяин. С досадой, но второй раз гроза не начнется. Ему, кажется, очень неловко за недавнее. Это не Толедо – там за подобное вызывают сразу, как и у нас, и не Рома, там попросту хватаются за оружие без вызова, или подсылают наемных убийц, неважно, было ли оскорбление намеренным или невольным. Это… нечто новое.
– Не старался. Именно в обмен на это недеяние мне и сообщили о затее моего кузена.
Корво вздыхает и с явственной тоской во взоре поворачивает голову к своему капитану, который застыл очень бдительной статуей в паре шагов. Не находит там ни малейшего сочувствия, укоризненно смотрит на герцога Ангулемского. Этакий котеночек… пантеры, не меньше.
– Вы, господин герцог, как-то удивительно недружелюбны по отношению ко мне… – Это шутка. Почти шутка.
– Насколько я понимаю, жизнь вчера не была к вам особенно жестока. И что бы вы стали делать с человеком, написавшим ту песенку, которую недавно исполнял в вашем доме синьор, кажется, Бальони? Он ведь, в отличие от вас, – и моего кузена, но это мы опустим от греха подальше, – не боец.
– Он убийца, – роняет Мигель де Корелла.
– Мне было интересно то, что он умеет, – пожимает плечами Корво.
– Боюсь, что он научил бы вас дурному…
– Господин герцог!.. – Молодой самец пантеры то ли взвоет сейчас, то ли расхохочется. А напрасно. Назвались младшим родичем? Признали за мной право заботиться о мире в семье? Терпите! – Меня уже научили всему, чему могли… а чему учиться, я все-таки выбираю сам. И здесь, поверьте уж, было чему.
– Я вам верю, господин герцог… но, увы, вам придется искать другого учителя. А если вы все же отыщете этого, сделайте одолжение, не говорите об этом мне.
– Обещаю.
Герцог Ангулемский смотрит на капитана…
– Скажите, де Корелла, это случайно не вы некогда объясняли моему новому родичу про причины и следствия? Можете не отвечать. Примите мое сочувствие.
– Ваша Светлость?
– Разве я сказал что-то непонятное?
Капитан смотрит в пол, склонив голову. Кажется, очень смущен. Но отвечает вполне четко:
– Ваша Светлость, прошу простить мою несообразительность…
Вот так много лучше. И господин ваш, я думаю, меня тоже прекрасно понял. И вряд ли обидится. На это – вряд ли. Ему, кажется, весьма по вкусу роль чудовища. Я начинаю догадываться, почему у этого милого и очень воспитанного молодого человека такая репутация дома. А вот толедцу действительно можно только посочувствовать. И есть за что уважать: его подопечный дожил до своих лет.
Герцог Беневентский не обижается, но и польщенным не выглядит. Отворачивается к столу, наливает вино в бокалы. В три бокала.
– Господа, вам не кажется, что нам стоит обсудить ситуацию с Галлией? В открывшихся обстоятельствах…
– В открывшихся обстоятельствах нам предстоит совсем другая война. Возможно – две. – Это если Альба не нарушит договор. Но с севером и даже с Альбой де ла Валле справится. На это его хватит. А вот нам придется исходить из того, что Арелат сможет снять с галльской границы много… если не все. Вернее, не может, а уже снимает, сейчас. Потому что грядущее перемирие – фикция. Договор уже заключен. Если их будет меньше, хорошо. Но рассчитывать нужно на худшее.
3.
– Ну вот, Ваше Величество, все готово, – докладывает коннетабль. Или, точнее, рассказывает, сидя рядом с королем в любимом кабинете Людовика. Пьер может докладывать из глубокого поклона или за обеденным столом, он все равно ничего не упускает. – Сейчас явится де Кантабриа с посланием от его монархов – и завтра армия выступит к Нарбону. Через месяц, как и намечено, мы начнем штурм Марселя.
Утро – время докладов. Желающих лично сообщить что-то Его Величеству осталось всего двое: толедский посланник и начальник тайной службы. Остальные уже выслушаны и отправились восвояси. А утро уже не утро, а полдень, и доклады сожрали четыре часа, а дельного было мало. Самое большое событие дня – пожар в одном из крыльев дворца, да и то не пожар, а так… занавеси загорелись от свечи, не успело вспыхнуть, сразу потушили. Но братец Пьера, первый гофмаршал двора, начальник над всеми дворцовыми службами, не может не сообщить как все вышло и какие меры были немедленно приняты.
Еще неделя, думает король – и я избавлюсь от кузена Валуа-Ангулема, да и от нового своего подданного в придачу. Наконец-то. Наверное, нужно наградить главу Трибунала. Его Преосвященство сделал очень многое. Не только вовремя подсказал, кого нужно отправить разбираться со всей этой нечистью, но и собрал миссию из трех десятков братьев, которая поможет навести в городе порядок.
Пьер ничуть не обижен, что марсельская кампания все же уплыла у него из рук. Он, пожалуй, даже доволен – и свадьбу сына откладывать не придется, и в чертовщину лезть. Да и на время марсельской кампании коннетаблю лучше не покидать столицы. Арелат может ударить на востоке. Франкония – на севере. Маршал тоже мог бы справиться, ему привычно воевать на севере, но если он такой уж знаток разнообразных сверхъестественных явлений и границ допустимого, то пусть воюет на юге.
Единственным, кто пытался выразить неудовольствие, был де Кантабриа. Его эта цепочка командования не устраивала. Но его инструкции требовали ускорить ход событий на орлеанской стороне, а не задерживать, а произошедшее в Марселе, кажется, еще и сильно напугало. А с формальной стороны Валуа-Ангулем – третий человек в армии и второй человек в стране. И на вопрос «чем вас не устраивает принц крови» отвечать толедскому представителю совершенно нечего.
Толедо не хочет видеть маршала Валуа-Ангулема на юге. По-человечески король может их понять: а кто его вообще хочет видеть, этого Валуа-Ангулема? Разве что Корво – ну так два сапога пара. Но король отлично помнит, за что в Толедо не любят наследника Его Величества. За взятый Арль. За то, как Арль был взят – и пусть из захвата древней столицы Арелата не вышло ничего, кроме множества неприятностей, но тут виноват покойный двоюродный дядюшка. А сама кампания была невероятно красивой – и очень обидной для монархов и грандов королевства Толедского, потому что кузен показал, что без них можно обойтись. Он бы и сейчас провернул похожий номер, но Их Толедские Величества попросту запретили вольным компаниям вступать в аурелианскую службу – на этот год.
За Арль – и за манеру управлять всем, вплоть до мельчайшего чиха. Пьеру она тоже не нравится – глушит инициативу, учиться не дает, и вообще нечего тратить силы на то, чтобы регулировать вещи, которые все равно пойдут кувырком после первой встречи с противником. Может быть и так. Но в отношении толедских союзничков король эту политику только приветствует. Зажать – и чтобы они моргнуть без приказа не рисковали… в кои-то веки польза будет.
Тем более, что в Марселе есть эти окаянные вильгельмиане. Пусть и не слишком похожие на своих франконских единоверцев, но все же еретики. Настоящие упорные еретики, не каледонские и альбийские схизматики, расхождения с которыми куда больше дело церковной политики, чем собственно веры. А в Толедо своих еретиков не видели – зато слышали о чужих, и то, что недавно выдал на совете де Кантабриа – еще пример кротости и милосердия по сравнению с тем, что думают его монархи. Если толедской мелочи не было дело до населения Арля – их интересовало только то, что можно унести в качестве добычи, – то королевская армия решит, чего доброго, что сражается за веру. На земле Аурелии. Еще чего не хватало… король Аурелии сам разберется, что ему делать с еретиками. Если они в Марселе еще остались после чертова епископа. Нашел время!..
А слово «прерогативы» Клод тоже понимает хорошо. Нет, со всех сторон удачное решение получилось.
Ну вот, все уже почти сделано. Все должные заявления, объявления… а вот и черед явления пришел. Пьер уже не сидит, стоит, как положено. Когда успел, почему я этого не замечаю? А у де Кантабриа лицо – не как весенняя травка, но как жижа болотная – синюшно-зеленое. Что у них могло такого случиться в посольстве?
Толедцы – такие знатоки этикета, что на зубах скрипит. Дон Гарсия де Кантабриа кланяется от порога трижды, после последнего поклона опускается на одно колено. Король не без труда вспоминает, что – и правда, не только на больших официальных церемониях, но и во всех прочих случаях его, монарха Аурелии, положено приветствовать именно таким образом. Поклоны королю не льстят. Со склоненной головой можно обдумывать любую пакость, а еще хорошо прятать ненавидящий оскал. Людовик это прекрасно знает. По себе.
– Поднимитесь, – приказывает Людовик. – Мы дозволяем вам говорить.
Нет, этот прятал не оскал, тут что-то другое.
– Ваше Величество, я с прискорбием и стыдом вынужден сообщить, что сторона, которую я представляю, не сможет выполнить свои обязательства.
Что?..
– Десять дней назад злоумышленники подожгли склады и верфи в Картахене и пытались поджечь и взорвать порохом корабли в гавани. Последнее им не удалось вовсе, первое удалось частично, но общие потери таковы, что отплытие будет невозможно еще три-четыре недели от сегодняшнего дня. Ваше Величество, от лица моих монархов я прошу вас принять самые искренние извинения…
Когда бы Марсель можно было взять без помощи флота, Его Величество прогнал бы толедца в шею, повелев никогда не показываться на глаза. Но оскорбить посланника – оскорбить монархов, а другого подходящего флота на берегах Средиземного моря нет. Точнее, есть у Галлии, но Галлия на словах держит сторону Аурелии, а на деле – Арелата. Флот они не дадут, хотя Генуя и Венеция вполне могли бы заменить Толедо – но в Генуе спят и видят, что Тулон и Марсель будут принадлежать им. А по ту сторону моря, в Картенне и Карфагене и вовсе не желают вмешиваться в европейские войны – у них, дескать, хватает своих забот и с маврами, и с прочими.
Без Толедо, увы, не обойтись. Поэтому извинения придется принять, де Кантабриа утешить ласковым обращением… и смириться с тем, что кампания откладывается еще на месяц, не меньше.
А может быть, мрачно думает король, пока губы сами выговаривают монаршие утешения, и навсегда. Потому что на двенадцатое июля назначена встреча монархов Арелата и Галлии. Якобы по поводу уступок Арелата Галлии. На самом деле – точно пока неведомо, но по всем сведениям, соседи заключат перемирие. Предположительно, очень позорное для Арелата… и очень выгодное, поскольку у них будут развязаны руки.
Пьер был прав, а я нет. Нужно было плюнуть на поветрие, нужно было плюнуть на видимость единства. Нужно было плюнуть на собственную неуверенность и желание показать, что я – полновластный монарх. Наплевать на все и начать еще в мае. Не дать времени опомниться. Не оставлять возможности для маневра… теперь этой возможности нет у нас. Я был неправ, но эта вода утекла. Нужно решать, что делать сейчас, решать быстро.
