Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 50 (всего у книги 72 страниц)
– Да, кстати… у нас появился прекрасный повод развить и закрепить ваше недавнее достижение. Вы возьмете с собой каледонский полк и этого предприимчивого молодого человека. С командованием он, разумеется, не справится, но все должны знать, что в снятии осады принимает участие доверенное лицо Ее Величества Марии Каледонской.
– Да, Ваше Величество. Все конечно же будут об этом знать, – с омерзением поджимает губы «дверной косяк».
– И не выдавайте больше представителю союзной державы таких заметных наград.
– Я не думаю, что какой-либо еще представитель союзной державы когда-либо получит возможность так отличиться.
Глаз, подбитый собственноручно наследным принцем Аурелии и маршалом аурелианской армии – это слишком высокая честь для каледонского подростка. Одной подобной чести вполне достаточно. А в воспитании при помощи розог молодой человек, бесспорно, нуждается… нуждался бы – но эти меры запоздали лет на пять. Впрочем, у кузена в штабе еще ни один молодой или зрелый человек не позволял себе лишнего. Так что, будем уповать на милость богини победы и счастливый случай – может быть, каледонец после окончания кампании получит награду из рук короля. Из рук, а не от рук. За проявленный в сражениях героизм. На самом деле – за то, что ничего более смешного, чем явление псевдо-Марии Людовик не видел многие годы.
2.
Аун Ду – «черная река» – и не река, а залив, и не черный. Скорее уж, вода напоминают стальной лист, присыпанный антрацитовой блестящей крошкой. В штиль, как сейчас. Еще через пару месяцев полированная сталь встанет дыбом, антрацит побелеет и превратится в очень острые брызги, и все это будет с ревом рушиться на побережье. Впрочем, в Лейте к такому привыкли, да и по всем берегам залива – тоже. Не привыкла пока только одна королева. Стоит у борта, вглядывается то в серо-стальную воду, то вдаль, туда, где по скалистым берегам приткнулись, вросли в камень города. Морщит нос – эта гримаса осточертела Джеймсу за время дороги. Она означает, что Ее Величеству что-то очень сильно не по вкусу, но высказать недовольство ей мешают очередные дурацкие соображения. Положение, представление о подобающем, долг монархини, необходимость являть пример подданным и все прочее, чем плотно набита голова Марии.
Вместо того, чтобы честно поинтересоваться, всегда ли здесь так уныло и холодно – и получить правдивый ответ, что нет, не всегда, август месяц жаркий, и все, что может зеленеть, честно зеленеет, – она смотрит в сторону берега и морщит нос. Потом протягивает руку за трубой и опять созерцает побережье.
Как будто на этом побережье можно хоть что-нибудь с приятностью созерцать. Тут и до того, как война принялась кататься туда и обратно, не очень-то было радостно, а уж после, что не сожгли, то объели, что не объели, под случайный залп угодило – или просто сбежал народ от этого веселья, а земля уж сама пришла в упадок, у нее это в здешних краях быстро получается. Все не так страшно, несколько лет тишины – и эта овечка отъестся и шерстью обрастет. И жить будет не в пример лучше большей части своих аурелианских товарок. Но вот красоты и это ей не добавит. Особенно той красоты, что ценит Ее Величество.
Что будет, когда Мария это обнаружит и прочувствует, Джеймс даже предполагать не хочет. Ему самому повезло – сходишь с корабля в Шербуре или Бресте, и чувствуешь себя почти аурелианцем. Корабль входит в воды Аун Ду – чувствуешь себя каледонцем. Одна шкура, другая шкура, чтоб перелинять, нескольких шагов по сходням достаточно. Никакого сожаления ни по утонченным развлечениям Орлеана, ни по родным пустошам и свободе. А вот Ее Величество уже через неделю завопит, что ее привезли в мерзкое, дикое, Богом забытое место, где нет решительно ничего. Чего ни потребуй – ничего нет. Музыкантов, живописцев и поэтов – в особенности. Балов, пышных приемов, парадных шествий и посещений соборов – тоже не предвидится. Балы стоят денег, а казна пуста. Да и католических храмов в Дун Эйдине нет, закрыты или перестроены. Охоту, правда, и тут, и там устраивают – но никакой привычной Марии куртуазии в том не наблюдается.
У нас и звери дикие и невоспитанные, а уж охотники… так, как подумаешь, то звери еще очень ничего. А с другой стороны, приключения Ее Величеству, кажется, нравятся. А с третьей, если королева примется заводить в Дун Эйдине некое подобие веселой жизни, то что в том дурного? Город от этого не испортится, ремесленники выиграют, начинать придется с самых простых вещей, так что денег много при всем желании сразу не потратишь – а времени на государственные дела не останется. С какой стороны ни возьми – прекрасное занятие, а если Нокса хватит удар от того, что в столице перестали ныть и начали развлекаться, то выйдет еще и прямая государственная польза.
Может быть, даже поэты заведутся. Перестанут сочинять эти дурацкие псалмы, от которых мороз по коже, и начнут строчить сонеты. Не менее дурацкие, само собой, ибо что не дай бездарю – он все сделает плохо, но хоть безобидные. К тому же сонет выгодно отличается от псалма тем, что его хором не проорешь, под аккомпанемент собратьев с хриплыми дудками…
Лодка. Двое гребцов очень торопятся, а кто-то посредине еще и подгоняет их. Не слышно пока, но видно – машет руками, дергает головой. Надо понимать, выражается. Некуртуазно, разумеется.
На берег, в Дун Эйдин, сообщили еще вчера. За сутки в столице должны были позаботиться хоть о каком-то подобии приличного приема. На корабль в Бресте мы садились скромненько, но все-таки по-королевски. Удалось найти четырех дам – все как на подбор каледонской крови, вдовы, благонравны и исключительно солидно выглядят, таких же кавалеров – осанисты, бородаты, пышный вид принять сумеют хотя бы на пару часов, а больше и не надо. Ее Величество сойдет с берега, доберется до ближайшего замка, приберет свиту матери, дождется свою свиту в полном составе – и заведется у нее подобие двора.
За сутки можно многое успеть. Особенно, если Мерей в столице, а должен быть. У Мерея все его планы прахом пошли, но он человек неглупый и выгоду свою на милю под землей видит. Если он сейчас себя сводной сестре в лучшем виде покажет и доверие ее завоюет, быть ему силой. Не единственной силой, конечно, но, может быть, самой важной. И главное, ему тут никто не станет мешать. Ни я, ни тем более Гордон. Потому что если Джеймс Стюарт станет на сторону королевы, мы расколем конгрегацию как гнилой орех. Господа мятежные лорды и защитники веры даже пикнуть не рискнут. Против нас, взятых вместе, да с законной королевой за спиной? Не рискнут. Тут поражение смерти не подобно, а равно. Тем более, что Мерей до земли жаден, а прежние владельцы ему не нужны.
Лодка тем временем доплыла, бранившийся человек поднимается на борт, осматривается. Ее Величество очень трудно спутать со свитой, хотя посланец никогда Марию в глаза не видел: свита вдвое старше. Так что невысокий пузатый тип со своими поклонами направляется по адресу.
– Все готово к высадке, Ваше Величество. Ваши подданные ждут вас на берегу, дабы препроводить в столицу.
Мария благосклонно кивает. И по этому кивку видно, с каким мужеством и выдержкой она перенесла и манеру выражаться, и неуклюжий поклон, и то, что подданных не назвали верными, и полное отсутствие счастья в голосе гонца. Даже до смерти надоевшего придворного счастья, заваренного на чистом бездумном лицемерии. А вот сейчас она представляет себе, как ее будут препровождать в столицу… и в глазах проступает некое подобие ужаса. И вот тут я ее прекрасно понимаю. Надеюсь, у Мерея хватило ума прихватить с собой лошадей – и хватит ума не тащить сестру в Холируд. Потому что в этом сарае уже лет десять никто не жил и даже не ночевал. Кроме мышей, крыс, хищных птиц и прочей неподходящей компании.
Мое дело в этом всем – до самой высадки и остановки где-нибудь в приличном месте – сторона. Пока что. Я что, я адмирал флота – вот я и доставил посредством флота, правда, личного, но это никого не касается, Ее Величество королеву Каледонскую в ее владения. По ее желанию. Совершенно обычным подобающим образом – с приближенными, с имуществом… где же наше имущество, где же лошади, сундуки с нарядами, посудой, где мебель и вся прочая дребедень, без которой особа королевской крови с места не сдвинется, не то что в другую страну не поедет? М-мм… альбийцы перехватили. Никто не удивится. Был корабль с багажом Ее Величества, был. Потом можно даже пожаловаться, нужно пожаловаться. Одних подсвечников венецианского стекла… шесть. Но мне лучше пока постоять в сторонке. Дабы никто не вздумал подозревать, что меня с Марией хоть что-то связывает, кроме присяги.
Королева пожелала, я отвез, как не отвезти. А что не знал никто, ну так и на это королевский приказ был – тихо и тайно. И правильный приказ, потому как второй корабль… как уже было сказано выше. И пусть альбийцы хоть сто лет отпираются, кто им поверит-то? Они и сами себе не поверят наверняка. Решат, что кто-нибудь из береговых тайком поживился. Или даже не из береговых. Загребли – и теперь сидят, бедняги, ждут, пока шум уляжется.
А наш корабль тем временем плавно подходит к причалу – и отсюда уже прекрасно видно, что кто-то сумел организовать подобие приема. Толпа не толпа, но сотни две человек наберется, правда, половина, наверное, из самого Лейта, прибежали поглазеть на событие, но все равно смотрится неплохо. Не парадный въезд невесты наследного принца в Орлеан, разумеется, но по нашим меркам – вполне достойно. Мария тем временем милостиво уделяет беседой пузатого типа, не поймешь даже по виду, кого и из какой семьи. И что за сверток он держит под мышкой? Королева что-то говорит, пузатый кланяется, кивает, отходит на пару шагов, еще раз кланяется. Получил какое-то распоряжение.
По желанию Ее Величества на берег сходили обратным порядком. Сначала адмирал. Потом свита. Потом Ее Величество. Джеймс этот разворот всецело одобрил. Только капитану свои инструкции дал. Если вдруг выяснится, что ветер на суше переменился до полного шторма и попытки цареубийства, то остается некий шанс это заметить и что-нибудь успеть.
Хотя опасение это, скорее, пустое. Остатки орлеанской шкуры. Если бы тут предполагалось убийство, не маячил бы Мерей в первом ряду встречающих всем своим стюартовским носом и стюартовской же челюстью. Держался бы подальше.
Пузатый оказался герольдом, а сверток под мышкой – гербовым табаром. Предусмотрительный человек, не захотел на лодке в табаре плыть, чтобы не вымокнуть. Зато теперь сухой надеть может и вид иметь хоть сколько-то подобающий. Да и гербы на плаще – Ее Величества. За ночь успели. Молодцы. А близко мы к шитью присматриваться не станем, надо и совесть иметь.
Предусмотрительный человек торчит у самого помоста, на краю весьма затрепанной дорожки, по которой сходят прибывшие, громко выкликает всех сходящих. В толпе некоторое такое удивление. Четыре младшие дочери здешних родов, и то не самых знатных, двое женившихся в Арморике младших сыновей, еще двое – тоже какая-то мелочь. Кто эти люди и что они делают в свите Марии, думает толпа. Громче всех думает Мерей. Щурится на прибывших, только что не носом шевелит – пытается оценить, это новая сила появилась, или какая-то шуточка? Джеймс Хейлз пододвигается поближе к Джеймсу Стюарту. На всякий случай, да и вообще лучше хотя бы на людях с ним изображать видимость дружбы и согласия.
Мерей, видимо, думает то же самое. Потому что не отодвигается, хотя общество Хейлзов вообще и Джеймса в частности ему приятно как огненный дождь обитателю Гоморры.
А вот и Ее Величество появляется на сходнях, герольд с видимым усилием набирает воздух – и голос его заполняет пристань, отражаясь от воды и от стен домов:
– Ее Величество Мария, по праву крови, по помазанию и по закону королева Каледонская и Альбийская!
– Кха… – выдыхает опытный царедворец Джеймс Стюарт и неопытный царедворец Джеймс Хейлз с ним впервые в жизни полностью согласен.
Нечто подобное выдавливает из себя и вся толпа. Будем считать, что верные подданные благоговеют перед королевой Каледонской… и Альбийской, лучше бы мы все потонули в шторм, и я, и она, и ни в чем не повинная свита.
– Это не моя идея, – тихо говорит Хейлз, пока толпа издает подобающие ликующие звуки.
– Но это вы ее сюда приволокли, – давится словами Мерей. – О чем вы думали?
– Ну не о том же, что она такое вот каркнет! Знал бы… – продолжать тут нельзя, это уже измена.
– Да что тут было знать? Вы с ней мало знакомы? Обязательно должна была каркнуть, не это так… – Мерей шевелит губами, видно, пытается сочинить нечто столь же разрушительное, но не может, – какую-нибудь еще бомбу. Вы хоть понимаете, кого вы нам сюда привезли?
– Законную королеву я нам сюда привез. Единственно возможную.
– Она в Орлеане была не менее законной.
– В Орлеане, – слова опять лезут сами, видно слишком уж неприятно чувствовать себя виноватым – и перед кем? Перед Мереем… – она никак не могла помешать вам играть в короля на горе и на том поубивать друг дружку…
– Да с ней мы это сделаем втрое быстрее! Мне бы во сне такого не придумать… – А он, кажется, оправдывается.
– Ну, если ты так недоволен, так бери своих, вали к своему драгоценному Тайному совету – и объясняй им, что ты тут ни при чем…
– Тайный совет мне не драгоценней, чем тебе, – шипит Стюарт сквозь зубы, начиная «тыкать» в ответ, повод для вызова, но я начал первым… нечаянно, причем. – Но так, как ты со своим папашей, у нас тут никто воду не мутил!
– Да куда вам еще мутить воду – в ней уже вашей грязи на века. И вся рыба передохла.
– Я тебя… повстречаю еще на горной тропинке, – шепотом обещает Стюарт, и глаза у него совершенно белые. Он уже обещал пару раз, но громко, на весь замок или всю улицу, а тут словно воздуха в груди не хватает. – Тебе вся твоя банда не поможет!
– Ты от меня бегать перестань по всей стране – так и повстречаешь… а нет, я тебя и сам найду.
– Кому ты нужен, от тебя бегать… – скалится царедворец, потом оскал вдруг становится ухмылкой до ушей. – Ну я же сказал, сказал же я – втрое быстрее! Так и есть. Обычно час нужен, а тут…
– Слушай, а ты прав, – говорит Джеймс, – Это даже не втрое, это в десять раз быстрее получается… С ума сойти.
Стюарт закусывает губы, потом вытаскивает из рукава платок, делает вид, что чихает. Долго так чихает, крепко, до слез. Видимо, простудился.
Хорошо ему. На него любой посмотрит и в насморк поверит. А адмиралу каково? Стоять тут же рядом и не смеяться?
К тому же для Стюарта находится дело – подвести к королеве и ее спутникам лошадей. Не самые хорошие кони, надо сказать, но все-таки и не клячи. Старший сын покойного Иакова постарался, чтобы встреча Ее Величества прошла прилично. Лошадь, предназначенная для Марии, покрыта хорошим чепраком, украшена цветами. Королеве должно понравиться. Адмиралу очень, очень неловко – Стюарт старался, а тут ему голосом герольда, как топором по голове – королева Альбийская. Теперь Тайный совет ему всю печень выклюет, каждую монету припомнит, и прежде чем хоть одну новую отсыплет, заставит поплясать.
И поди ж докажи, что и вправду ничего не знал, что никто ничего не знал, что этот демарш – как гром с ясного неба. И тут гром снова рушится с небес и выбивает из Джеймса остатки смеха: договор… Мерею-то Тайный совет, может, и поверит – или предпочтет поверить, но вот в то, что тут без Орлеана обошлось, не поверят никогда. Как же, побег. Как же, инкогнито. Как же, сама придумала. Знаем мы. Эти слова и сами по себе повод, но добавь к ним добытые у Равенны деньги и свеженанятых солдат…
Кажется, я все-таки ухитрился развалить договор между Альбой и Аурелией. Не Мария, что с этой курицы взять – ее покойный Людовик приучил, что она – королева Альбийская, а Маб самозванка, потом при Карле ее так и титуловали, королева Аурелианская, Каледонская и Альбийская. А потом на трон сел Людовик VIII, и стала Мария королевой Каледонской, вдовствующей королевой Аурелианской, но никаким образом не Альбийской. Вот она и восстановила попранную справедливость. А до меня не дошло, ко мне и тень мысли в дурную голову не закралась, я с ней не обсудил детали и тонкости высадки, и за герольдом не присмотрел, и не спросил, что за приказ ему отдали.
Клод, определенно, был слишком вежлив на мой счет.
Мне теперь с ним лучше не встречаться. Он меня точно убьет, если сам жив останется. Потому что в то, что его клюв тут не в пуху, тоже никто не поверит. И Его Аурелианское Величество – первым. После драки на Королевской, после того, что Клод заставил нас с Корво перед королем и коннетаблем говорить – а оно за час расползлось по всему двору, – не поверит никогда. И никто уже не поверит, что все это случайность, выходка Марии, что за эту выходку ее и я, и Стюарт, и кто угодно сейчас удавить готовы. Что цареубийство и местные игры уже не кажутся такими дурными. Потому что еще снег не успеет выпасть, как к нам полезет Альба – кстати, Мерей будет этому всемерно содействовать. Ну, годика два мы продержимся, а дальше что? Орлеан нам ничего не даст. Ничего не сможет. У них будет на юге война, на севере война, наверняка еще и на море война будет – с Франконией, но это, скорее, к весне… а если Альба эту оплеуху сегодняшнюю стерпит, то мир перевернется.
А поскольку мир, я думаю, устоит… то Арморике и соседям скоро принимать военный флот Ее Величества Маб. С официальным недружественным визитом.
Черт бы побрал этого Корво… и что ему стоило задержаться в гостях?
Пророком Джеймс оказался посредственным – лошадей Мерей привел, а вот ночевать все же пришлось в Холируде. Но тут уж Джеймс Стюарт был ни при чем – сначала они ждали герольда на рейде, потом высаживались, потом Мария милостиво принимала жителей Лейта, потом… на подъезде к Дун Эйдину стало ясно, что, скорее всего, сумерки их обгонят, а ехать по собственной столице иначе как при свете дня Мария отказалась. Свернули в Холируд. Мерей не возражал и, как выяснилось, не зря. С обстановкой в заброшенном королевском дворце было скудно, но центральную часть успели и проветрить, и избавить от пыли и паутины. И даже внутренний двор подмели и залежи мусора куда-то убрали. Вот это расторопность. Или для себя старался?
Наверное, все же не для себя. Прибрано, и даже протоплено – при том, что обогреть это нагромождение каменных ящиков даже летом задача не из простых – но совершенно недавно. Вчера, сегодня. Да и не настолько Мерей дурак, чтобы селиться здесь. Замок большой, ветшать начал уже давно, прежде чем отсюда всех летучих мышей, сов и филинов выселишь, щели законопатишь, мебель закажешь – разоришься; а еще до того вся свора от зависти озвереет – вселился, мол, в королевский дворец, кем себя возомнил?
Между прочим, сыном короля. Настоящим. И большим покойник был дураком, что на его матери не женился. Нам бы тогда Марии-регентши, конечно, как ушей своих не видать, но зато был бы у нас законный король – толковый и трезвый. И честолюбие его делу не мешало бы – выше короны не прыгнешь, а положи он глаз на венец Верховного королевства… так ему, может быть, никто и не возразил бы – у Маб своих детей нет и, ясное дело, не будет уже. Но это если бы Мерей законным родился и вырос. А так, как вышло – не годится. И другие не примут, и самого его покалечило. Надежности хочет. Чтобы за спиной – стена. Затем и деньги, и земли, и дружба с Тайным советом. Все под себя и никогда не отдавать.
Иаков бастардов плодил налево и направо, и все как на подбор мальчишки получались, а как дошло до законного брака – вот, извольте, единственная наследница, дочь. По слухам, Иакову такой результат самому не понравился – напророчил, что с женщиной на троне утратит Каледония корону, и с тем пророчеством на устах умер. Для вящей убедительности, не иначе.
Хотя, надо сказать, брак его всем был удачен – кроме детей. Но вот в детях, как выяснилось сегодня утром, он был неудачен особо…
Замок стоит впритык к старому аббатству Святого Креста. Аббатство опустело уже четверть века назад, туда нынче и входить-то опасно, если не хочешь обрушить на свою голову замшелые серые камни. Холируд-хаус выстроен много позже, но и здесь, кажется, в каждой галерее должно быть по призраку. А входишь через зал – и на тебя таращатся едва-едва освещенные портреты династии Стюартов, почище любых призраков выходит.
За одно Джеймс был Мерею благодарен – поездка от Лейта до Холируда вытряхнула из головы мутный туман и в ней даже появились какие-то дельные мысли.
А уж выглянув через часок в окно одной из башенных комнат, спешно превращаемой в королевские покои, Джеймс незаконного королевского сына просто зауважал. Во дворе и вокруг толпились люди, по виду – горожане, тащили связки валежника, какую-то еду… Это он в город сообщил. Приказал. Королева в Дун Эйдин не въехала – так Дун Эйдин сам ее встречать пришел.
Королева имеет на лице кроткую радость, с коей она уже выходила поблагодарить горожан за гостеприимство. Радость – поскольку так положено, а кроткую – потому что после Орлеана ей все происходящее непонятно, даже сравнивать не с чем, что делать, как к чему относиться – неясно. Остается только терпеливо любить свой верный добрый народ и улыбаться ему из окна. Ко вполне искреннему удовольствию народа: королева молода, недурна собой, про нее все слышали, но никто еще не видел… а междоусобицы теперь не будет, есть, что праздновать.
Если, если случится чудо, и выходка на пристани окажется первым и последним ее деянием такого рода, то все еще не слишком плохо. Править ей давать нельзя, это уже несколько лет назад стало ясно, такой смеси соломы с сеном в голове девицы из королевского рода еще поискать – божественные права монарха, природное положение его, любовь и подчинение подданных из уважения к божественному статусу помазанника… у Марии все это само собой слетало с языка, но в Аурелии это было терпимо. В Каледонии – тоже можно чирикать, но прежде чем чирикать это всерьез, лучше заново ознакомиться с биографиями своих же родителей. Полюбоваться на божественные права и подчинение в действии. Здесь нужно не царствовать – думать, хитрить, выгадывать. Вертеться. Как ее мать вертелась.
Хорошо, что добиваться соответствия действительности своим идеям силой Мария не сможет при всем желании. Силы нет. Все, что есть, будет уходить на выживание. Да и не даст ей никто силы в руки – ни Хантли, ни Мерей, ни Арран. Никто. Ничего, она еще со всей этой сворой познакомится. Она еще с Ноксом познакомится… и тогда с ней станет можно разговаривать.
Факелов в нижнем зале уже зажгли много, горят они ярко. Вообще-то, здесь есть настоящие большие люстры с двумя наборами – для свечей и для ламп, но, видно, Мерей не успел привести их в порядок. Или поскупился. Это ему не в упрек, он с такой работой за сутки-двое управился, что куда уж на отсутствие настоящих светильников жаловаться. Хотя Мария пожаловалась бы, если бы знала. А, может, и нет. Глаза у Ее Величества совершенно стеклянные, голову на месте, кажется, только черный вдовий воротник и удерживает.
К счастью, наступила полночь – а достойные королевы, еще и носящие траур, хотя сделавшие себе маленькое послабление, дабы обрадовать народ, далее полуночи за пиршеством не засиживаются, даже если зал прибран подобающим или почти подобающим образом. Они убывают наверх в сопровождении дам из свиты, поулыбавшись всем на прощание и даже сказав маленькую речь: она рада вернуться домой, рада видеть всех присутствующих, и так далее, и так далее. Присутствующие в лице Мерея ответили – и они рады, и они надеются, и вообще солнце озарило наши холмы… Солнце, так и сияя, удалилось, а Мерей еще с четверть часа сидел с любезнейшим и восторженным выражением на лице. То ли боялся, что солнце вернется, то ли окружающим показывал, что все замечательно, все у него в руках.
Вот что забываешь в Орлеане – и быстро – это то, как дома пьют. Ведь не вмещается столько в человека. В живого, то есть, не вмещается. В качестве пытки, да – идея замечательная. А вот к такому развлечению каждый раз нужно привыкать. Это, правда, быстро, тем более, что на кое-какие лица трезвым смотреть нету мочи, но все равно поначалу удивляешься.
Смешно вспомнить, но вернувшись сюда три года назад, я вообще не верил, что здесь можно жить – и не пить. Что можно хоть один день с утра до ночи прожить трезвым, и не сойти с ума. А, судя по всем окружающим, они тоже в это не верили. Если залить в себя что-нибудь с утра, можно дожить до обеда, а за это время разобраться с тем, что случилось с ночи. Потом – в обед, чтобы дожить до утра, потому что не исключено, что ужина не будет. Граница – требовательная стерва, от нее только отвлекись, как тряхнет юбкой и уйдет к более внимательному ухажеру.
Потом привык к этому всему – и перестал. А остальные не перестали. Не привыкли, может?..
Вот Мерей, бедняга, столько в себя влил… а ведь почти трезв еще. Что-то мне мэтр Энно говорил про то, как спиртное на людей действует, что, мол, было мнение, что оно не всегда в хмель, а, бывает, еще и в пищу идет… вот, кажется, у нас тот самый случай.
За широкими составными столами – тяжелые доски на козлах – не вся местная свора. Даже очень не вся. Все какие-то младшие члены кланов. Те, кто на лето остался в Дун Эйдине. Блестит наспех отчищенная металлическая посуда – с чеканкой и без, – с нее не столько есть хорошо, сколько драться ей при случае. Основательные такие чаши и подносы. Но драки при Ее Величестве не будет. Скорее уж, все позапоминают обиды, чтобы потом посчитаться.
Джеймс осторожно отодвигает соседа – тот уже пьян достаточно, чтобы этого не заметить, видно, особых забот в этом мире у него нет – и оказывается рядом с Мереем.
Мерей не возражает, улыбку блаженного он уже с лица убрал, теперь пытается запить проступающую мрачность. Утро вечера мудренее, особенно, если вечером перебрать, то с утра все будет казаться таким мудреным, что можно и до вечера с ним подождать. А за эти сутки что-нибудь как-нибудь само устроится, или хотя бы начнет казаться не совсем безнадежным. Сейчас же дражайший лорд-протектор – еще никем не смещенный – явно пребывает в кромешной тоске. Завтра у него это уже пройдет, завтра он будет прыгать вокруг Марии и изображать любящего старшего брата и верного слугу сразу, в одном Стюарте. Но пока у него вид безмысленный, а собственная полутрезвость печалит.
А мы его сейчас еще больше огорчим. Или, возможно, обрадуем.
– На месте некоторых родичей королевы, – говорит Джеймс, – я бы не спешил доказывать кое-кому по ту сторону границы, что я не имел отношения к сегодняшнему спектаклю.
Мерей поворачивает голову… да, меланхолия уже на месте, потому что сил шугануть источник всех бед, у бедняги нет.
– Почему? – говорит он.
– Потому что в казне… ну не совсем в казне, но почти – есть деньги. Потому что я нанял в Арморике втрое больше людей, чем докладывал канцлер. – Джеймс смотрит, как его собеседник с омерзением трезвеет. – А еще потому, кстати, этого не знает никто, кроме Гордона и меня, даже королева не знает, что Его Величество Людовик пообещал своему драгоценному наследнику, что если тот поддержит его во всех южных делах полностью и безоговорочно, то полтора-два года спустя король купит ему те две трети голосов, что указаны в договоре… В свете сегодняшнего, договор пойдет ко дну и визита нам ждать не через полтора года, а этак через три… Но я бы подумал.
О чем думать, Джеймс не поясняет – тезка не вчера родился. Если Мерей будет слишком твердо держать руку Альбы, против Клода у него шансов нет.
– И откуда это все взялось? – спрашивает Мерей. – Неужели герцог Ангулемский расщедрился?
– Да нет… это я, – да кой смысл врать именно Мерею? И все равно узнают, история громкая вышла, и компания не та, чтобы стесняться. – Продал одним людям одну смерть. Она была им очень нужна, – скверно улыбается Джеймс. – А потом продал их самих. Но это уже вышло случайно.
– Знаю я эти случайности.
– Это да… – кивает Джеймс. – Но оно и правда случайно вышло – и очень смешно.
– Ну так повеселите, что ли. С вас причитается.
Джеймс запрокидывает голову к потолку, смотрит на темные балки… а хорошо попортились балки-то, менять придется, а то еще год-два и свалится этот потолок нам на головы. Вот будет зрелище. А с Ее Величества станется новые с монограммой заказать. Потолок – а по нему вензеля. Сказка.
– Да история-то простая. Стою со своими в засаде, жду добычу. А тут на меня самого охотнички нашлись – то ли наши друзья с юга, то ли еще кто, я так и не понял, а спросить потом было некого. И довольно крепко за меня взялись. А тут добыча, как и ожидалось. Видит всю эту свалку, а я там уже на своей стороне на ногах один… и бросается меня спасать. Представляете?
Мерей шевелит бровями, изображая то недоумение, то задумчивость, то недоверие, то изумление – потом долго бранится себе под нос. С завистью.
– Нет, – говорит, – не представляю. Не слышал, чтоб такое везение хоть кому-то бывало. А дальше что?
– А дальше не убивать же мне его? А тут и люди герцога Ангулемского подоспели – они меня по всему городу искали как раз из-за этого дела. Ну а королю мы уже все втроем представили всю затею как штуку по взаимному согласию. Почему представлять пришлось? Ну там пятнадцать покойников в четверти часа от дворца утром обнаружились – это даже и для нас многовато, а в Орлеане так и просто скандал…
С Мереем об этих делах можно болтать без опаски – вздумай он пересказать кому смешную историю, ему никто не поверит. А какого размера скандал – он и сам поймет, жил в Орлеане не один год, да еще и при том Людовике.
– Анекдот, – ухмыляется Стюарт. – Еще какой анекдот. С вами такое может случиться. А вот чтоб за этот анекдот еще и заплатил кто-то…
– Ну, грех жаловаться. Мне за пустые слова сроду никто столько не платил… сколько некоторым.
– Ну да. У вас сначала пустые слова, а потом вы все сами берете.
– Завидно?
– Конечно, – смеется Мерей. – Кто ж тут не позавидует?
– Займите мое место… кто ж мешает-то?
– Да вы бы сами знали, какое место ваше, может, кто и занял бы…
– Ну вот я со своего места и посоветую лорду-протектору подумать… что сделать, чтобы остаться на своем месте через эти три года. И еще подумать о том, что графу Мерею… и регенту и правой руке королевы – очень разная цена.
– Зануда вы, Хейлз, – Стюарт залпом допивает кубок. – Подумаю я, подумаю. Завтра. С утра прямо и начну. А сейчас рассказали бы еще какой анекдот… с вас этих анекдотов причитается сотня за сегодняшнее.
– Да у меня как-то смешного мало было. Все беспокойство одно… Кстати, мне тут канцлер курьером младшего родича отправил – так я его в монастыре оставил, вместо Ее Величества. Теперь думаю – что-то будет…
