Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 72 страниц)
– Благодарю вас, граф… – разговор продолжать не хочется, и тут случается чудо: с легким скрипом открывается дверь. Та, что ведет в покои вдовствующей королевы.
– Ее Величество приглашает вас войти, – церемонно говорит Карлотта.
За свою судьбу на следующий час, а хорошо бы и все два, граф отвечает сам. И Шарлотте его совершенно не жалко.
2.
Королевский дворец построили – а вернее, перестроили – лет пятьдесят назад, и при том изрядно расширили, так что посольству, невзирая на его многочисленность, ютиться и тесниться не пришлось. Худшие опасения секретаря посольства не оправдались. Точнее, та часть опасений, что касалась повседневных обиходных мелочей, например, размера отведенных спутникам Его Светлости апартаментов – конечно, самого герцога примут согласно положению, тут беспокоиться не о чем… но свита была велика, пожалуй, слишком велика и для визита в Аурелию. Сто четыре человека, шутка ли. С подобной пышностью в Орлеан не приезжали и государи Толедо или Галлии, не говоря уж о прочих державах.
Пока что нельзя было сказать, что размах и великолепие сослужили дурную службу, но и обратного не наблюдалось. Также нельзя было сказать, что переговоры проходили как-то не так… потому что они попросту не проходили. Две недели ушли на чествование гостей, и, конечно, это было весьма приятно – но вот пользы не приносило ни малейшей.
«Я становлюсь ворчлив, – усмехнулся про себя Агапито Герарди. – Ворчлив, но нетерпелив, а, стало быть, дело не в том, что возраст берет свое…»
Он поднял голову, оторвавшись от коротких заметок для писцов, которым предстояло ответить на два десятка посланий, приглашений и прочих писем, окинул взглядом кабинет. Богатое, но довольно непривычное убранство, все сделано на чужой манер, а потому бросается в глаза даже то, что дома осталось бы незамеченным – кому же придет в голову внимательно разглядывать узкую полоску лепнины, идущую вдоль расписного потолка. По потолку мчится охота, а лепнина изображает колосья, словно продолжая очертания золотистого поля, по которому скачут всадники; роспись, впрочем, нехороша – и краски тускловаты, и пропорции заставляют невольно улыбнуться. Некоторые вещи в Аурелии делать еще не выучились, не то что дома – невольно же вспоминаешь фрески в апартаментах Папы, и сравнение не в пользу аурелианских мастеров.
Да и кабинет Его Светлости, если сравнивать не с другими дворцовыми помещениями, а с привычными, никак не назовешь просторным – тесновато, шагов восемь в длину, столько же в ширину. Окна узковаты, а ведь Орлеан – не Рома, здесь солнце беднее, тусклее и холоднее, и в третью неделю апреля еще довольно часто прячется за низкими хмурыми тучами. Так что на долю обитателей дворца достается не слишком много солнечного тепла и света, только те крохи, что пробиваются через узкие окна с тускловатым стеклом, через плотную ткань занавесей. И хорошо, что уже сняли тяжелые зимние ставни; впрочем, сейчас вечер и зажжены свечи – но отчего-то мечтается о солнце…
Может быть, потому, что сейчас уже три часа пополуночи, а Агапито еще не привык к тому, что в посольстве день поменялся местами с ночью, поскольку Его Светлость предпочитает бодрствовать в ночи и отдыхать днем. Следом за ним и большей части спутников пришлось уподобиться совам и филинам, довольствуясь свечами и лунным светом вместо солнечного.
Но некоторые привыкли – как, например, нынешний собеседник герцога. Секретарь посольства не прислушивается к беседе, ему не нужно прислушиваться намеренно – кабинет невелик, а привычкой слышать, что говорят рядом, даже одновременно копаясь в бумагах и делая выписки, Герарди обзавелся уже давно. Тем более, что многие из бесед, что герцог ведет в его присутствии, не запишешь никуда: слишком опасное дело. Потом, если действительно удастся написать воспоминания о посольстве в Аурелию, многое придется восстанавливать по памяти, если детали забудутся – довольствоваться беглым пересказом: не сочинять же. А о чем-то и потом не напишешь. Впрочем, нынешняя беседа не из таких – обычная, спокойная.
Рядом с Его Светлостью вообще обычно покойно; рядом с ним и капитаном Мигелем де Кореллой – вдвойне. Оба не из тех, что любят повышать голос без необходимости, да и при необходимости – не любят, хоть и умеют… секретарь еще не определился, кто из двоих лучше. Оба в случае надобности могут рявкнуть так, что рота кондотьеров замрет на месте – может быть, потому и не любят, что умеют, и не видят смысла практиковаться. Особенно друг на друге и ближайшем окружении. И вправду – зачем? На недостаток послушания со стороны окружающих ни герцог, ни его капитан пожаловаться не могут.
Вот и сейчас – разговор не назовешь пустым, мимолетной болтовней, обсуждаются дела довольно важные и не самого приятного свойства, но даже пламя на высоких белых свечах колеблется не сильнее обычного, и не от голосов – всего лишь от пронырливых потоков холодного воздуха, которых во дворце избыток. Медленно, плавно танцуют тени. Чинно. Размеренно. На темной ткани портьеры черная фигура – прямоугольник, увенчанный тем, что кажется короной. Тень человека, который расположился в кресле с высокой спинкой, а корона – не корона, пышные волосы, слегка развеваемые легкой струйкой сквозняка. Вторая тень падает на пол, застеленный винного цвета ковром. Высокий широкоплечий человек, свободно устроившийся на низком табурете, и как ни странно, ему удобно сидеть на краешке, да еще и закинув ногу на ногу.
– Чего я не понимаю? – спрашивает человек в кресле. Голос у него мягкий, спокойный, и только те, кто близко знает Его Светлость, могут оценить степень недовольства. – За последние две недели единственным человеком, который пытался заговорить со мной о делах, был секретарь альбийского посольства.
– Это довольно большая страна, – задумчиво улыбается собеседник. – Возможно, поэтому здешние люди неторопливы. Очень неторопливы…
– Их восточные соседи не отличаются флегматизмом. И весьма живо занимаются осадой Марселя. Мне казалось, что Его Величество заинтересован… в том, чтобы сохранить лучший свой порт на Средиземном море.
– Думаю, он все же заинтересован. Все предварительные договоренности ведь остались в силе? Но здешняя неспешность может обойтись очень дорого.
– И я пока не вижу дипломатически приемлемого способа положить ей конец.
– Я думаю, что сейчас лучше всего согласиться с отсрочками и промедлениями. В конце концов, угроза заставит короля принять решение. Может быть, он хочет сначала укрепить союз… – де Корелла слегка хмурится, щурится на пламя свечи.
– Если он действительно этого хочет. Тут я больше доверяю твоему суждению. Моя предполагаемая невеста смотрит на меня как на особо крупную мокрицу… не то от того, что ей противен сам мой вид, не то потому, что я до сих пор не взял ее штурмом вместе с замком… А Его Величество, при одном упоминании о свадьбе переводит разговор на охоту.
– Если мое мнение вас интересует, – тише, чем обычно, говорит дон Мигель, но не потому, что что-то скрывает, разве что раздражение… – Я бы предпочел охоту. И предпочитал бы, и предпочитал…
– Я пока… не решил. Мы собираемся воевать, и на юге, и дома. Моей супруге, вероятно, будет безопаснее и удобнее в Орлеане, в обстановке, к которой она привыкла. С другой стороны, – Его Светлость улыбается, – весьма соблазнительно было бы познакомить ее с госпожой Санчей.
– Может быть, пригласить монну Санчу в Орлеан? При самом неблагоприятном исходе событий одной из бед стало бы меньше…
А при благоприятном, надо надеяться, меньше станет обеими бедами, дополняет про себя секретарь, и нисколько не сомневается, что понял дона Мигеля верно. Шутки капитана не назовешь замысловатыми, а намеки едва ли можно счесть слишком тонкими. Уроженец королевства Толедского, добрую четверть века прослуживший сначала кардиналу Родриго Корво, а затем его среднему сыну – мужчина достойный, ни в малой степени не ограниченный, не простак и не грубиян, но привычкой выражаться слишком витиевато и двусмысленно не наделен категорически. «Да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» – как и заповедовано добрым христианам Господом.
Правда, похоже на то, что это – единственное место из Нагорной проповеди, усвоенное капитаном Мигелем де Кореллой. Нет, мгновение спустя думает секретарь Герарди – еще «Никто не может служить двум господам». В подобных склонностях дона Мигеля тоже никак не упрекнешь. Редкое, по нынешним временам свойство; впрочем, Его Светлость умеет выбирать людей.
– Если я проживу в этом прекрасном городе еще две недели, эта идея, наверное, начнет мне нравиться.
– Я опасаюсь, что две недели – вовсе не тот срок, на который стоит рассчитывать. Возможно, дело займет два месяца.
– Через два месяца я буду готов вызвать дьявола, не то что монну Санчу. Если с отправкой войск промедлят до августа, могут начаться шторма. Мне трудно себе представить, что Его Величеству не доложили об этом обстоятельстве. Коннетабль де ла Валле не производит впечатления настолько беспечного человека.
– Коннетабль – человек весьма темпераментный и более чем предусмотрительный. Как мне сообщают, он как раз ратует за скорейшее выступление. Но к Его Величеству обращаются и с другой просьбой, весьма несвоевременной.
– Но не сошел же Его Величество с ума? – пожимает плечами тень в кресле. – Конечно, каледонские дела – это интересно, но они могут ждать. Тамошняя свора лордов и неизвестно кого до Страшного Суда будет бегать от королевы-регентши к лорду-протектору и обратно – и положение не изменится. Перпетуум мобиле, а не политическая ситуация – забудь о ней хоть на сто лет, а она все там же. Всегда можно подобрать. Но Марсель – это не чужой лакомый кусок, это их собственное побережье.
– Это Аурелия, мой герцог. Здесь весьма причудливым образом понимают свою выгоду. Возможно, король не считает угрозу Марселю достаточно серьезной. Здесь пока еще не привыкли терять земли.
– Мне и не хотелось бы, чтобы оно вошло в привычку.
– В данном случае я с вами всецело согласен. Хотя, возможно, пара обидных поражений – в других местах, конечно, – пошла бы на пользу здешним правителям.
– Но не там, где мы находимся с Его Величеством на одной стороне.
– Разумеется, мой герцог. Но будьте терпеливы. Его Величество лишь недавно взошел на трон, возможно, ему трудно решиться на настоящую войну, – с легким презрением улыбается де Корелла.
– На нее уже решились его соседи, Его Величеству не из чего выбирать.
Секретарь пододвигает тяжелый литой подсвечник поближе, принимается за заметки. Стол – неудобный, высоковатый, – едва заметно поскрипывает, когда Агапито налегает на него грудью. Одна из мелочей – здесь пишут не за столами, за конторками, стоя; когда гости попросили поставить в кабинет два письменных стола, хозяева удивились. Странный обычай – конторки. Неужели это удобно? Попробовать, что ли…
Нынешний разговор – уже не первый, но первый, в котором герцог так явственно выказывает свое недовольство и нетерпение. Что ж, если дон Мигель исчерпает все аргументы, настанет очередь Герарди. Но пока что и толедский капитан неплохо справляется. Собственно, все что он может делать – и все, что мог бы делать на его месте любой – это слушать, соглашаться и приводить аргументы в пользу терпения. Что еще? Аурелианцы тянут кота за хвост… кажется, не замечая, что кот – не кот, а бык, а то, что им кажется хвостом – вовсе даже рога. Опрометчивое поведение.
Беда в том, что обе стороны не могут позволить себе решительных движений и резких выпадов. Союз в равной степени нужен обеим. С определенной точки зрения может показаться, что Аурелии он куда более важен, ведь это ее южные морские ворота находятся под угрозой захвата. Однако ж, не все так просто. Освобождение Марселя нужно и Его Светлости, нужно ничуть не меньше, чем королю Людовику. Интерес, конечно, разного свойства – один государственный, другой куда более личный. Но – балансировать между «хочу» и «делаю» можно довольно долго.
Капитана де Кореллу же можно пожалеть… с одной стороны: от него скорость принятия решений в королевских апартаментах никак не зависит, но с другой стороны – есть чему позавидовать. И его стоическому терпению, и тому, что он может себе позволить быть совершенно прямодушным и говорить герцогу в лицо самые неприятные и огорчительные вещи. Агапито Герарди пока еще не решается; он еще не слишком хорошо понял, с кем имеет дело и чем Чезаре Корво платит за прямоту и откровенность.
– Вы совершенно правы, – в очередной раз кивает капитан. – Но вы, должно быть, заметили, что здесь вообще много странного?
– Не заметить было сложно. Не хотел бы я оборонять этот город. Но если пойдет так, – Его Светлость чуть повысил голос, – в ближайшее время мне потребуются не подтверждения тому, что ситуация именно такова, какой я ее вижу – а советы, как ее изменить.
– Возможно, вам пригодилось бы более точное представление о том, что на уме у госпожи Лезиньян, – де Корелла говорит так, словно Карлотта Лезиньян успела засунуть ему за воротник лягушку. Нет, не успела, это секретарь знает доподлинно. Вообще любопытно, чем юная девица уже ухитрилась ему досадить. Только тем, что не проявляет благосклонности к Его Светлости? Не самый серьезный повод для недовольства, тем более, что и причины немилости-то не вполне ясны. – Здешних благородных девиц не упрекнешь в ясном выражении своих желаний.
– Не замечал за тобой раньше такой склонности к преуменьшениям. Неплохо было бы разузнать, о чем говорят в свите вдовствующей королевы. Возможно, мы получим ответ сразу на два вопроса.
Секретарь бросает беглый взгляд на сидящих – все же хорошо, что он давно привык делать несколько дел сразу; рискованно было бы пропустить последнюю реплику. Это уже не рассуждение, это задание, которое должно быть выполнено. Не самое простое, признаться – вдовствующая королева Мария еще соблюдает траур… хотя и делает это не слишком рьяно, поскольку соблюдай она его как подобает, некому было бы оценить ее скорбь, а также то, насколько королеве к лицу черное кружево и печальная бледность. Но все же соблюдает, и допущены к ней немногие. Например, посланцы ее матери-регентши из Каледонии…
– Мы, несомненно, приложим все усилия, – кивает де Корелла, опять щурится. – Вы хотели бы, чтобы я высказался ровно так, как думаю?
– Безусловно. В конце концов, забота об интересах хозяина – долг каждого уважающего себя гостя. И если беда хозяина в том, что он сам не знает, чего хочет… мы просто обязаны исправить ситуацию.
– Боюсь, мой герцог, исправить эту ситуацию не в силах человеческих, – де Корелла опирается на камин и раскачивается на табурете, опасно так раскачивается – и как только не падает? – Лицемерие здесь возведено в ранг искусства и за две недели я узнал о нем столько, сколько не выучил за всю жизнь. Это касается и девиц, которые считают для себя постыдным хотя бы намеком обозначить свои желания, и властителей.
Однако, удивляется секретарь, когда спокойное ироничное рассуждение сменяется раздраженным рыком. Дон Мигель, пожалуй, преувеличивает – хотя и не ошибается. Действительно, то, что казалось избыточным дома, здесь было бы сочтено непристойной и неподобающей прямотой. Две недели – и ни одного внятного слова, словно не сам король пригласил посольство и предложил Его Светлости выгодный брак, а к аурелианскому двору явились бедные родственники, которым и отказывать неловко, и трех монет жаль.
Собственно, поведение Его Светлости приятно… изумляло секретаря. Многие на месте герцога не недоумевали бы частным образом, а оскорбились бы публично.
– С лицемерием мне доводилось сталкиваться и дома… но обычно люди лицемерят себе на пользу, а не во вред.
– Не уверен, что они сами еще различают, где польза, а где вред. Посмотрите на здешнюю… так сказать, скромность. Здесь шарахаются от доброй шутки – и что делают?
Его Светлость откинул голову на спинку кресла…
– Можешь не напоминать… я за эти две недели наслушался сальных словечек больше, чем за, кажется, всю предыдущую жизнь. – Не такая уж длинная жизнь, улыбается про себя секретарь, но здесь и правда не умеют пить и невесть что говорят, когда выпьют. Зато на трезвую голову слова не скажи… – А веселых домов в одном этом городе всего лишь вполовину меньше, чем на всем нашем полуострове, считая с Галлией.
– Именно так, мой герцог. Так что, боюсь, придется приложить очень много усилий, чтобы понять, как здесь добиться желаемого.
– Значит, – заключает Его Светлость, – будем учиться. С сегодняшнего дня я хочу знать все городские слухи, сплетни и домыслы. Я также хочу знать, кто сколько весит в здешних купеческих гильдиях и почему. Кто с кем союзничает при дворе и кто у кого ночует. Чье слово имеет вес, чье не имеет, кому будут поступать назло, вне зависимости от того, что предлагается. Я совершил ошибку, посчитав письменное согласие Его Величества достаточным, – секретарь отмечает это «я». «Я», не «мы» и уж тем более не «вы» или «мои советники», – но это дело прошлое. Король Людовик считает, что у него есть время, что ж, у меня его нет. Начинаем сейчас.
3.
Если на коннетабля де ла Валле упадет дом, коннетабль некоторое время будет сидеть на земле, потом встанет, отряхнется – и не спросит, что это было: зачем спрашивать, он и по обломкам дома все сам поймет. Первое обстоятельство у него на лице и фигуре написано – на такие плечи бесполезно ронять что бы то ни было меньше крепости, о втором не всегда догадываются даже те, кто имел с ним дело.
Его Величество король не догадывается, он знает. Потому что очень давно, когда он еще не был королем, когда о таком повороте событий нельзя было ни говорить, ни думать, Пьер де ла Валле учил его быть собой. Вернее, той частью себя, которую можно показывать враждебному миру. Для этого мира – и для двоюродного дяди, Боже, прости его, потому что ни у кого другого не получится – Пьер был веселым и беспечным воякой, хорошим, храбрым, умелым воякой, отлично исполняющим приказы. Идеальный коннетабль – в своем деле не подведет и о большем никогда не задумается. Принцу Луи эта маска не годилась, ростом не вышел и характером. Он сыграл наоборот, выпарив до кристалликов свою нелюбовь к пролитию крови и пристрастие ко всяческому обустройству. Тюфяк, лошадник и чревоугодник, но полезный тюфяк, способный неделями разбираться в тяжбах, жалобах и прожектах – и никого при этом не обижать. И никаких амбиций, а за доброе слово уже весь ваш. Дядюшка оценил. Убивать не стал, женил на дочери, посылал с поручениями. Не без пригляда, конечно. Но все-таки, все-таки не убил и даже в клетку не запер. Его одного.
Коннетабль стоит у окна – не то чтобы непочтительным боком к королю, хотя кто это сейчас увидит – но слегка наискось, и, кажется, куда больше заинтересован происходящим снаружи. Хотя ничего достойного внимания там не наблюдается – с достоинством проходит караул, мелко семенит, торопится фрейлина, спикировал вниз и тут же взлетел, заполошно хлопая крыльями, сизый городской голубь, самый простецкий, беспородный. Преобычнейшая, банальнейшая скука и рутина.
– Ваше Величество, позвольте еще раз спросить… – говорит коннетабль перекрестью рамы. – Мы долго будем тянуть с выступлением?
– Мы будем тянуть столько, сколько потребуется, – морщится король. – Столько, сколько потребуется, чтобы военные советы перестали превращаться в фарс. Столько, сколько потребуется, чтобы на северной границе все пришло в порядок. Столько, сколько потребуется.
– Тогда можно уже и не тянуть.
Король не отвечает. Все равно Пьер скажет все, что хочет сказать. Зачем тратить силы и спорить? Спорить можно потом.
– Если мы не выступим до середины июля, так проще ж передать Марсель Арелату. Хоть денег получим.
– Мы выступим раньше.
– Два с половиной месяца. – Перед тем, как назвать срок, коннетабль трижды посчитал на пальцах: май, июнь, половина июля – так и есть, два с половиной… – И не меньше полутора уйдет на подготовку, на толедцев, на план кампании.
– Наши, – это королевское «мы», – дальние незаконные родичи, что о них ни думай, не глупы. Они не станут жертвовать Марселем. Они просто хотят вытрясти из нас все, что можно – за свое содействие.
Господа Валуа-Ангулем, все трое, дружная веселая семейка. Они недооценивают терпение короля, и переоценивают его нелюбовь к кровопролитию. Когда кампания закончится и закончится успешно, можно будет поговорить о том, кто хозяин в доме.
При упоминании веселой семейки на лице коннетабля появлется выражение, более подобающее вороватому лакею, который шарил в потемках по кладовой, уверился, что хлебнул вина – а оказалось, что в бутыли хранился винный уксус. У де ла Валле нет ни одного основания думать о Валуа-Ангулемах хорошо, зато сотня думать плохо. «И мы должны отправить войска в Каледонию!» – если бы у Клода Валуа-Ангулема хватало ума только заканчивать этой фразой свои выступления, сравнялся бы он с Катоном Старшим. Но он же этим начинает. И продолжает. И, разумеется, заканчивает – весь апрель кряду. Остальные – туда же. Что там Марсель… разве им интересен Марсель? Вот Каледония, где правит его тетка – другое дело.
Ничего… он еще сравняется с Катоном Младшим. Если хватит ума зарезаться самому. В то, что Клоду хватит ума понять, где его место, и успокоиться, король не верит, хотя его самого этот исход устроил бы больше. Он ведь и правда не любит крови. Но и не боится ее. Совсем.
– Я думаю, – говорит коннетабль, – что каледонская королева-регентша будет очень рада повидаться с племянником. Война там, конечно, дело ну-ужное, – улыбается коннетабль. – Но оно требует тщательной подготовки. Очень тщательной. Полгода, не меньше.
– Если бы им на самом деле нужна была война там – они бы действовали иначе. – говорит король, – Они бы пришли с планом кампании и требовали денег и людей. Каледония ждет, они это знают. Она ждет, а Марсель не может ждать долго. Клод считает, что я испугаюсь того, что мы не успеем, уступлю и начну торговаться. И вот тогда он выжмет из меня все – твою должность, право командовать и войну в Каледонии на следующий год. Он так думает.
– Так пусть и нанесет визит тетке, приглядится, – коннетабль уже с трудом сдерживает смех, и правильно делает, потому что смеется он – стекла в переплетах дрожат, посуда со столов падает. – Мою должность… кабы не Марсель, я б ему ее уступил на годик. От сегодня и до плахи.
Де да Валле из тех, кто не говорит всего, что думает – но все, что говорит вслух в одном месте, готов повторить и в другом. Не только на исповеди. Он и на военном совете запросто скажет Клоду нечто подобное. И посмотрит выжидательно, с надеждой, что и Валуа-Ангулем посмеется над замечательной шуткой. В которой каждое слово – правда. Но Клод, увы, не поймет. И не потому что глуп – он как раз умен и полководец стоящий, и люди его любят. С низшими он хорош. Это равных и высших герцог Валуа-Ангулем презирает – за недостаток отваги и широты кругозора, за то, что терпели дядюшку и его порядки, да за все, в общем… иногда даже справедливо. И не понимает, что сам он в этом презрении прозрачен как горная речка.
– Так сколько вы, Ваше Величество, полагаете еще выжидать?
– Сколько тебе нужно, чтобы на севере все пришло в порядок?
– Чтобы пришло в полный – месяц. Уже все заканчивается, – а что на убыль идет именно «поветрие», коннетабль не скажет, потому что у стен бывают и уши, и глаза, умеющие читать по губам, да мало ли, что у них еще бывает, у этих стен, даже если это стены королевского кабинета… – Но через тот же месяц, в первых числах июня, и выступить можно. Ничего не случится, Ваше Величество. А вот если мы протянем, то посланник-то… обидится. Он же в бой рвется, – усмешка вполне одобрительная.
Король опять морщится. С послом им сильно не повезло. Когда по мосту пошел этот… парад ослов, король вздохнул с облегчением – мальчишка и мальчишка, любитель пустить пыль в глаза, легко будет иметь дело. Как же. Будущий союзничек оказался таким же вертопрахом, как сам король – тюфяком. Все в соответствии с протоколом, ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова – и все увиденное в копилку. Другой бы уже за ворот тряс – что у вас тут происходит, где война, где развод, где невеста, для чего мы сюда ехали – а у этого даже выражение глаз не меняется. Такому слабость показывать нельзя. Воспользуется полной мерой, не сейчас, так через пять лет. Или через десять.
– Чем вам посол-то не угодил? – изумляется коннетабль. А вроде бы и в окно глазел…
– А тебе он нравится? – в свою очередь удивляется король. Они с Пьером редко оценивают людей по-разному. Да что там редко, почти никогда.
– Да славный же такой молодой человек. Дельный. Ну… с перьями, конечно. Но вы на моего посмотрите, а ведь два года разницы.
– Твой… твой вырастет. – и будет не таким как ты, потому что ему никогда не нужно было прятаться, – А этот уже вырос.
Коннетабль пожимает плечами, разводит руками, потом стряхивает невидимую пыль с низко вырезанной вставки на камзоле. С его-то статью нынешние моды на подбитые для ширины конским волосом плечи смотрелись бы нелепо… вот де ла Валле и не носит такого платья. Посол – тоже не носит, хотя он за Пьером спрячется, как за щитом. Впрочем, за коннетаблем укроется почти кто угодно, исключая его сына. И король спрячется, и Клод Валуа-Ангулем… не всем только коннетабль позволит за собой прятаться. Тем более – собой прикрываться…
– И ничего так себе вырос. А дорвется до войны – и всем же легче.
– Ты думаешь – или знаешь? – если Пьер говорит так уверенно, значит основания у него есть.
– Думаю, что знаю. Один из его людей недоумевал в разговоре с другим, почему мы так медлим. Говорил, что Его Светлость удивлен. На толедском говорил, конечно… но не думаю, что он меня не заметил. Хотя и очень старался. Это то, что я сам слышал и видел. А еще они интересуются потихоньку – всегда ли здесь все происходит так медленно. Привыкли у себя – от города до города один переход, ночью фьють! – и вот вам армия. Человек в пятьсот и три пушки…
Король фыркает. Если бы в Аурелии дело обстояло так – была бы не война, а удовольствие одно. Тут и он не стал бы ждать.
– А еще, – добавляет коннетабль, – я говорил с Трогмортоном.
С секретарем альбийского посольства? Это еще почему?
– Я ему посоветовал поинтересоваться настроением нашего гостя. Он меня даже не спросил – зачем.
А что тут спрашивать – конечно за проливом обеспокоены. Нужно быть очень наивным человеком, чтобы считать, что катоновы вопли Клода туда не доходят. И конечно, в интересах и коннетабля, и Аурелии в целом – убедить недоверчивых соседей в том, что в их карман никто лезть не собирается, по крайней мере, сейчас.
И секретарь пошел убеждаться – и, видимо, убедился вполне, если уж Пьер об этом рассказывает.
Итак, посол хочет воевать. И коннетабль хочет воевать. И даже Валуа-Ангулемы на самом деле хотят воевать, и вовсе не в Каледонии, которая подождет. Только армия не вполне готова, и, неровен час, вместо выдвижения войска к Марселю придется то же войско отправлять на границу с Франконией. Остается надеяться, что Пьер говорит чистую правду и положение на северной границе действительно куда лучше, чем показалось сначала. Поветрие, но еще не мор. Не чума, не черная оспа, ничего подобного – хотя холера немногим лучше, но с ней в гарнизонах бороться все-таки умеют.
И непонятно, что еще случится в ближайшие дни. Весь апрель приходили вести – одни хуже других, хоть вспоминай нравы тысячелетней давности и начинай вешать гонцов. Хотя не поможет, просто сообщать перестанут. Поветрие на севере. Болезнь каледонской регентши на западе. Сперва половодье, потом затяжные дожди на востоке. Какой-то юродивой дуре в Лютеции было явление со знамением… не хватает только семи казней египетских. Веселое начало правления, нечего сказать.
– А жениться этот воитель не собирается? – спрашивает король. – Со мной он отчего-то только о свадьбе и говорит…
– А с женитьбой, – радостно сообщает коннетабль, – он готов подождать хоть до второго пришествия, если кампания того требует.
– Это тебе Трогмортон сказал… или об этом на лестнице по-толедски разговаривали?
– Трогмортон. Ему дали понять, весьма недвусмысленно дали понять, что свадьба, даже с учетом всего, что к ней прилагается, может быть отложена до конца войны.
– Лучше наоборот. Пусть он пока что женится – месяц уйдет на торжества, а потом уже будем воевать.
А вот этот ответ коннетаблю неприятен. Пьер все еще надеется, что брак мытьем или катаньем да расстроится и ему не придется огорчать сына. К счастью, Пьер есть Пьер, он может возражать и подыскивать предлоги, но никогда не станет действовать за спиной короля. Даже если речь идет о любимом и единственном отпрыске и его идиотической влюбленности, о которой, наверное, уже слышали все коты и уж точно все питейные заведения Орлеана. Нет, хорошо, что Жан де ла Валле не похож на посла… будет пить и буянить, и пугать добрых обывателей по ночам, но дальше жалоб не пойдет, а если пойдет, то с таким грохотом и треском, что видно его будет за лигу и до цели ему дойти не дадут – а потом посидит в четырех стенах, остынет. А там и война.
– На войне… – изрекает наконец де ла Валле, – всякое бывает… Мне бы не хотелось, чтобы, в случае чего, обо мне или о моем сыне могли плохо подумать.
Его Величество Людовик VIII раздраженно оглядывается по сторонам, и видит подсвечник – бронзовую весталку, письменный прибор с мощной яшмовой подставкой, тяжелый золотой кубок, украшенный гранеными камнями, малую печать… и чем из этого швырнуть в коннетабля? Пришибить его не пришибешь в любом случае; но не печатью же разбрасываться?..
– Пьер… – король набирает воздуха в легкие и от души приказывает: – Уйди!!!
Коннетабль с удивительной легкостью кланяется и идет к выходу. Медленно. Всем собой изображая… не недовольство, нет, сомнение в уместности и разумности действий Его Величества.
4.
Заведение – не единственное на земле Орлеанского университета. Студентов много: сюда едут учиться не только со всей Аурелии, из большинства стран Европы. Правда, в последнюю четверть века почти не встретишь франконцев – у северных соседей нынче другая вера, да и грамотность не в моде, а немногие желающие учатся в Трире и Кельне, где все благопристойно и соответствует еретическому учению, которое франконцы почитают истинной верой. Меньше, намного меньше стало и студентов из Арелата: половина теперь тоже едет в Кельн, а те, что из семей добрых католиков, большей частью покинули Аурелию еще до войны. Но студентов все равно много, несколько тысяч, и одних питейных заведений не меньше десятка… но это – наиболее приличное. Сюда не ходят столоваться, не закатывают особо шумные пирушки, есть другие места, где можно позволить себе побольше – зато сюда часто заглядывают преподаватели, а иногда даже и деканы факультетов. И не только они – многие, кто связан делами с университетом, приходят обсудить сделку или попросту выпить вина. А некоторые и просто так – и кормежка вкусная, на зависть многим другим орлеанским кабакам, и вино хорошее – аурелианское, толедское, италийское, какого только нет. Да и беседы случаются интересные – не беседы, целые диспуты.
