Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 72 страниц)
– Я гость. Я уважаю аурелианские обычаи. Но мне иногда, – это преувеличение, правильным словом будет «всегда», – кажется, что здесь не говорят друг с другом о самых важных вещах.
Жан следит за разговором, как за поединком. Напряженное, оживленное лицо. Вот так он становится красивым по-настоящему. Пропадает блаженная невинность херувима с фрески. Хорошо отец подобрал ему маску – достаточно просто расслабить челюсти, развести подальше брови, и мало кто усомнится, что перед ним обыкновенный молодой болван, из которого еще нескоро выйдет нечто путное. Если вообще выйдет.
– Возможно, – задумчиво говорит коннетабль, – мы так и остались варварами. Прямая речь недостойна вождя. Это уже в крови. У нас, в Толедо, в Арелате… А, может быть, все дело в страхе. То, что говоришь вслух, могут не понять. Не захотеть понять. Не услышать. Услышать и использовать против вас. Когда берешь человека как шахматную фигуру и двигаешь по своей воле – это куда проще… но мне кажется, что вы несколько лукавите. Вы ведь хорошо играете в шахматы. И здесь, и дома. И не только на доске.
– Я только начинаю играть в шахматы… Но, господин коннетабль, как вы могли понять, я не вижу смысла делать это с союзниками, – это и предложение, и угроза. Не поймет – его воля.
– Тогда вы рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, увидите, как бывшие союзники обращаются с вашими прямотой, откровенностью и доверием.
– Значит, им будет о чем пожалеть, господин коннетабль.
– Позвольте дать вам совет, – усмехается хозяин. – Испытывайте откровенностью только тех, кого не жаль убивать, а к остальным будьте более добры. Я не знаю более надежного способа сломать, соблазнить и подтолкнуть к предательству. Это слишком тяжкая ноша, господин герцог. Немногим по плечу.
– Благодарю вас за совет. Но те, о ком вы говорите – не годятся в союзники. И мы все смертны. – Не говорите глупостей, господин коннетабль. Существо этого разговора останется в четырех стенах, если вы не захотите, чтобы я поделился им с еще одним человеком.
– Знаете, отец, а я больше согласен с господином герцогом, чем с вами. – Жан. Забавно, даже голос другой. Плотный, осязаемый, без прежних пустот и зазоров. – Если не думать, что все вокруг обязаны хранить верность и ценить доверие, если не ждать этого… а ждать глупо и наивно, то получается очень хороший способ понять, кто друг, а кто фигура на доске.
Опять опередил отца. Менее зашорен? Более решителен? Или как днем во дворе – готов рисковать собой, чтобы отец мог спокойно выбрать выигрышную стратегию? Но он понял, что сейчас я отдаю то, что могу позволить себе потерять, в обмен на знание: стоит ли приобретать этих двоих.
– Способ, конечно, – отвечает Мигель. – Только суть сказанного нужно тщательно обдумывать. Чтобы испытание не превратилось в самоубийство.
– Или ненужное убийство, как верно заметил господин коннетабль.
– Так тоже можно, – кивает хозяин. – Но все и всегда упирается в меру риска, размеры поля боя и задачу. Скоро вы сможете не только понять это умом, но и ощутить.
Ну до чего же все-таки смешно. И смеяться нельзя совсем, потому что не объяснять же, что ровно ту же нотацию о ресурсах, задачах и степени риска мне уже прочел мой дражайший «старший родич» – и почти в тех же выражениях. И что самое веселое – речь шла о том, почему он предпочитает двигать тем же господином коннетаблем, а не разговаривать с ним.
А беседу пора прекращать. Поскольку время позднее, а столько задушевных бесед – в этой-то стране – может дурно повлиять на состояние здоровья хозяев. В отличие от вина и поединков. К откровенным, таким опасным, разговорам они не привыкли, в отличие от остального.
Как говорят, к ядам нужно приучать себя постепенно, начиная с малых доз. Правда, для этого нужно разбираться в ядах. В противном случае человек рискует отравить себя сам.
Мигель, вопреки ожиданиям, не шумит. Не кричит, не пытается объяснить все так, чтоб его непременно поняли и согласились. Он печален, меланхоличен и даже скорбен. Всерьез – но и напоказ. При том, что он есть, какой он есть, пребывая в меланхоличной печали… он удивительно похож на вековой дуб, вздумавший порхать бабочкой. Нелепица. Смотреть на это невозможно, проще поинтересоваться, в чем дело.
– Сегодня, – отвечает колодезь вечной скорби, – я понял, насколько я дурной наставник. Мне очень стыдно, мой герцог. Я опрометчиво взялся за дело, которое оказалось мне не по плечу, и принес вред не столько даже себе…
– Да, да. Не справился с поручением моего отца и безнадежно искалечил мою жизнь, привив мне такое количество дурных привычек, что любой знающий собачник забраковал бы меня с первого взгляда.
– Скорее уж, не смог привить ни одной полезной. – Даже для разгневанного Мигеля звучит слишком зло. – Мой герцог, если вы не позволяете мне выполнять мои обязанности, если вы пытаетесь занять мое место, отправьте меня в отставку. Мою бесполезность вы мне убедительно доказали, но быть еще и источником угрозы я не хочу.
Покои гостей так же уютны, как все в этом доме. Много дерева, много камня. Круги древесных спилов на стенных панелях притягивают взгляд как облака, заставляют искать в них узоры и картины. Простая, правильная красота. Шарлотте тоже нравятся дом, визит, хозяева…
Небо в Орлеане даже ночью светлее, чем дома. Город темнее – меньше факелов, меньше освещенных окон, фонарей нет почти нигде, а небо над ним не черное и бархатное, скорее уж похоже на не слишком туго натянутый темно-синий шелк. И звезды мельче, и меньше их. Не серебро, олово.
– Мигель… – герцог Беневентский разворачивается от окна.
«Он не понимает, – говорит Гай. – Я же тебе объяснял, он не понимает. Он никогда не задумывался. И если ты попытаешься объяснить, не поймет и придумает что-то, укладывающееся в его представления. Решит, например, что он твоя собака. Люди иногда странные вещи делают ради собак. И лошадей. И прочих созданий, существующих для удобства»
«И что же делать?»
«Сказать ему ту правду, которую он может понять, конечно»
– Извини, – говорит Чезаре. – Мне не следовало так тебя использовать. Но очень уж удобно все складывалось. В настоящем бою я… не поставил бы тебя в дурацкое положение. Вспомни – не ставил.
– Мне остается только молиться, чтобы в настоящем бою не возникла такая ситуация. Хотя теперь это кажется неизбежным. Мой герцог, вы пять лет были осторожны… – Понял. Не обиделся. Странно все же устроены люди.
– У меня должны быть слабые места.
Задумался, прикидывает, взвешивает – потом улыбается. Дуб возвращается на свое место, врастает корнями в землю.
– Но вы могли бы предупредить, что я должен изображать слабое место.
– Но я и сам не знал, что нас начнут проверять именно на это. Почти до последнего.
Де ла Валле – интересный человек, ему нужно потрогать, чтобы понять. Ощупать, повертеть, примерить. А других людей он проверяет, примеряет и испытывает с оружием в руках. Верный, надежный способ, но меч заставляет становиться откровенными обоих сражающихся. Откровенными даже во лжи, в обманных приемах и финтах – то как, когда, для чего лгут, говорит очень многое.
– Вы что-то там говорили коннетаблю о том, что в Аурелии мало разговаривают о важном?
– Mea maxima culpa – но я понял, к чему идет, только когда нас уже прижали к стене. – До того я видел только, как господин коннетабль пытается убедить себя, что все всерьез. Чтобы убедить меня. Пытается – и не может, слишком увлечен хорошей игрой.
– Благодарю за объяснение, мой герцог, – Мигель коротко кивает. Доволен. Даже счастлив. Все оказалось не так, как он подумал, а много сложнее – как же он любит, когда я делаю сложнее, когда он попадает впросак…
Для него это – очередное подтверждение того, что он не ошибся с выбором ведущего. Что он точно оценивает ситуацию. Занимает свое место в мире по праву.
Все сказанное – полная правда; все сделанное – тоже правда. Для Мигеля и многих других правда – плоскость. Одна, ровная, гладкая грань. Для меня правда – ограненный камень. У него нет единственной грани, верной, истинной. Он есть совокупность граней и к тому же камень. Свойства, качества, возможность пустить его в дело так или иначе. Сегодня господин коннетабль показал, что для него правда – тоже камень, а не лист с буквами. Но не граненый, скорее уж, округлый морской голыш. Одно перетекает в другое, цветные полосы перебегают с бока на бок и пронизывают насквозь…
Кстати, об истине.
– У нас невеселый выбор. Либо это младший Орсини, либо Даниэле Ланте делла Ровере… либо оба. А синьор Лукка заслуживает вежливого обращения – он со своей попыткой помочь несчастным влюбленным обманул меня недели на две.
– Синьору Лукке, – Мигель дергает плечом, – безразлично наше обращение. В нем душа едва держится. Тут и не подступишься же… разве что сам скажет, кому он хотел приличное наследство оставить. Если второй – Ланте делла Ровере, это хлопотно. Но ничего особенного. А эта птичка певчая… черт бы его побрал, простите, мой герцог. Ведь все, что слышал именно он. Если кардинальский родич, то он ровно половину опустил. Да и за сыном коннетабля Орсини хвостом ходит…
– Да… бедный Даниэле, в случае чего, проведет очередную веселую ночь в городе и не вернется. Или не той воды хлебнет по дороге.
– Да, островов здесь много, и не все лодочники достойны доверия, – усмехается капитан. – Но вот этот…
Очередное чудо. Мигель вполне явно обозначает, что убийство младшего Орсини, даже окажись он предателем, не вызовет у него радости. Кажется, это впервые. Он, разумеется, сделает все, что нужно – но с большим сожалением. Удивительно. Я как-то не думал, что у его толедской практичности есть границы. Мне до сих пор казалось, что эту практичность нужно держать на сворке и в глухом наморднике, поскольку ни Мигель, ни любой другой уроженец Толедо даже думать не будут, можно убивать или нельзя. Таких вопросов не бывает, быть не может. Неправильные вопросы. Выбора на самом деле нет; есть только вопросы цены и целесообразности. Да, нужно. Нет, нельзя, потому что дорого. Да: нельзя – но очень выгодно, значит, следует. И если можно сказать «да» – значит, будет сказано «да». Сомнение трактуется в пользу смертного приговора.
Это Толедо. Очень много людей, очень много свобод и привилегий. Пока. А сохранить эти привилегии и свободы можно только, если не уступать. Ничего. Никому. Никогда. Противоречия разрешаются за счет жизней.
Пока это рядом, под рукой, привычно, пока тебя не считают соперником в споре – такая решимость даже удобна. Никаких сомнений, полное доверие, готовность выполнить любой приказ. Любой. Настоящий – а заодно и мнимый. Померещившийся в словах, в тоне, во взгляде…
Так что удобство – относительное. Подумаешь вслух, а это примут даже не за завуалированный приказ, а за прямой.
Четыре года назад из этого вышло дело, о котором даже не расскажешь в хорошей компании. Посторонние не оценят. Герцог Ангулемский, наверное, просто не понял бы подобного «своеволия» свиты – или подобного «неумения» четко определять границы полномочий. Свои не поймут, что в истории смешного – все же получилось так хорошо. Лихо, точно и ко всеобщему благу.
Про Лодовико Мавра, фактического правителя Флоренции, Чезаре слышал много – все больше неприятного. Когда встретился и присмотрелся поближе, понял, что слухи сильно Мавру льстили. Не циничный и жесткий политик. Не человек, стремящийся в качающемся мире любой ценой обеспечить безопасность своим. Не хищник, берущий силой то, что все равно невозможно взять по праву – а притворяться ниже достоинства. А просто мелкий предатель. Тупой, слепой и бессмысленный. К тому же трус. Угодливый льстивый трус, пытающийся выдавать эти свои качества за хитрость, силу и прозорливость. Рядом – нет, не рядом, при Людовике Аурелианском, том самом, теперь уже покойнике, чей призрак и ныне витает по галереям дворца, по орлеанским переулкам – флорентиец смотрелся как-то особенно нелепо. Нет, не так. Гармонично он смотрелся. Если есть эталон красоты, должен быть и эталон несуразности. Вот его иль Моро и воплощал.
Зрелище было настолько несообразным, что уже после бегства из королевского лагеря Чезаре удивился – в узком кругу, вслух. Три ошибки. Удивление само по себе, близкий круг – будь вопрос задан на людях, его еще могли бы понять правильно. И то, что сказано было его голосом.
«Зачем он?» – всего-то выражение предельного недоумения. Зачем это нелепое, нескладное, бессмысленное вообще существует? Что оно тут делает? Во Флоренции, на полуострове, на земле? На что оно годится – в чем его смысл для других и даже для себя? Чезаре не понимал, и – редкий случай – Гай ему ничем помочь не мог. Сталкиваться с таким ему приходилось, а разобраться, к чему оно, он не сумел ни при жизни, ни после смерти.
Но зато Гай – старый интриган – прекрасно знал, что произойдет потом. Потому что вопрос задавал не мальчик. Вопрос задавал один из высших сановников церкви, третий по старшинству в семействе Корво… человек только что мастерски оставивший с носом одного из самых страшных правителей континента.
Уго де Монкада, кузен и дядин любимец, Рамиро де Лорка – кондотьер с репутацией умного и дельного военного, Мигель, разумеется… еще пара родственников из семейства Монкада, дядин секретарь. Толедо и еще раз Толедо. Все поголовно. Они даже с удовольствием обсудили, что непонятно, как и зачем земля такое носит. И, кажется, забыли разговор.
Через месяц Мигель даже без особого торжества среди прочих новостей сообщил – «Ваш приказ выполнен». Какой? Да касательно Лодовико. И… что Лодовико? Лодовико уже ничего. Племянник его, Джан-Галеаццо Сфорца говорит, что похороны будут очень пышные… И выражает всяческую признательность и готовность к сотрудничеству – что понятно, поскольку законным правителем Флоренции является именно он, и вряд ли дядя позволил бы ему жить долго. Но из-за того, что оный дядя в свое время подмял под себя все, Джан-Галеаццо пока сидит некрепко и долго еще будет нуждаться в сильных союзниках. Неудивительно, что он выбрал в союзники тех, кто мог отправить его следом за дядей, но того не сделал. В общем, вы, Ваше Высокопреосвященство, в который раз оказались правы. Ни за чем он не был нужен, этот Мавр. Чистый выигрыш.
Видимо, любезное и верное окружение решило поставить опыт. Изменится ли что-то в мире к худшему без Мавра? Не изменилось. К лучшему – пожалуй, кое-что. И аурелианский король попритих, и те, кто смотрел в его сторону – призадумались, и Джан-Галеаццо оказался в кресле правителя, которое принадлежало ему по праву… идиллия. Натуралисты были очень довольны результатами.
Недоволен был только кардинал Корво. Который не отдавал приказа. И не желал вслух. А всего лишь задал отвлеченный вопрос. Каковой навсегда остался неразрешенным, ибо в нынешнем своем виде Лодовико Мавр годился лишь на то, чтобы толкать вверх маргаритки – или что там скорбящие родичи посадили на его могиле…
Родственники и приближенные – опрометчиво приближенные, как думал тогда кардинал, ну а родственников, увы, не выбирают – некоторое время не понимали, чем же это Чезаре недоволен. Ну чем бы это? Он выразил недоумение по поводу бытия Лодовико – бытие и пресекли. Да еще ловко как – вот послушайте подробности. И что ты вообще дуешься, любезный брат, право слово – изумлялся Уго, – ну до чего ж красиво вышло! А что не отдавал – ой, ну братец, о чем ты, все свои. Семья, близкий круг. Конечно, не отдавал никакого приказа, конечно.
Когда бы в конце каждой фразы Уго не подмигивал, звучало бы значительно лучше.
Так и не добился ничего – разве что родичи-Монкада начали считать его настоящим церковником, скользким типом. Скажет – и потом в глаза отопрется, даже если особой надобности в том нет.
Но вот свиту все же удалось приучить, что выполнять нужно только распоряжения. Высказанные вслух, прямо и недвусмысленно.
Впрочем, в заработанной у толедской родни репутации обнаружилось множество выгод и преимуществ – жаль только, что болтливыми родичи не были. А свита запомнила принятые к ней меры. Может быть, именно в этом и был смысл существования Мавра?..
Пути Господни, как известно, неисповедимы.
А по существу Мигель прав. Ошибиться – жалко, а если мы не ошибаемся, значит перед нами очень способный молодой человек, который заслуживает большего, чем тихо умереть в каком-нибудь переулке из-за глупости своей Минервой обиженной семейки.
– Мигель, займись им сам. Ланте делла Ровере можешь поручить кому-то еще, а Орсини… я хочу понять все и быстро, до отъезда. Мне придется решать, что с ним делать. – Пусть знает, что я не решил. Я думаю.
– Да, мой герцог. – Опять рад и даже счастлив.
Так просто делать людей счастливыми…
3.
Говорят «посеешь привычку, пожнешь судьбу». Кит глядел на хорошо выскобленный деревянный стол и думал – где, когда и, главное, как он умудрился завести новую привычку: только соберешься сделать что-нибудь приятное, тут же на месте будущего происшествия появляются люди герцога Беневентского, и все идет кувырком. Ведь третий раз уже, если не четвертый. Точно привычка. И какая же из нее может воспоследовать судьба?
Каждое случайное появление герцога или его свиты имело объяснение – совершенно разумное. Логичное – как визит в «Соколенка» ровно в праздничную ночь. Лживое – как данные королю объяснения. Но всегда безупречное. Нынешнее явление одного из членов свиты за другим членом свиты в непотребный кабак в орлеанских трущобах тоже имело превосходное рациональное объяснение. Никаких чудес, странностей, натяжек, чьей-то насмешливой воли.
Но полная цепочка совпадений заставляла предположить, что некая сила, умеющая играть временами и местами событий, решила поиздеваться над неким альбийцем.
Сила эта была, конечно, в своем праве, в конце концов, некий альбиец и сам нарушал ее законы направо и налево… но чувство юмора у нее оказалось низкопробное. Для приречных кукольных представлений, где ревнивца-мужа морочат до такой степени, что он уже не может понять, кто лежит с его женой – он сам или его собственный подмастерье.
И кончиться все могло бы как в этих спектаклях. Куклу лупят – опилки веером летят, а если актеры хотят порадовать зрителей, то еще и вишневый сок брызжет.
В трущобный кабак Кит пришел убивать. Если получится – своими руками, если нет – руками тройки молодчиков под стать здешним трущобам: здесь же, наверняка, и родились. Свернет жертва в нужный переулок – напорется на нож, не свернет – подойдут и пригласят. Никто не удивится, не позовет на помощь. Зачем помогать, кому помогать? Трое и сами справятся.
Сок не расплескался по высохшей грязи только потому, что Кит в последний момент успел догнать и дать отмашку. Всем спасибо, все свободны, спектакль отменяется, нам очень смешно. Деньги, разумеется, получите полностью.
Оборванец ковырнул грязным ногтем доску. Чистая. Смешно. В восточных трущобах далеко за крепостной стеной, в кабаке, в котором с вечера до утра собирается ворье, а с утра до вечера – кто помельче, – и чисто. Днем тут еще и тихо. Окрестная шваль либо отсыпается, либо в городе на промысле. Да и вообще держат это место здешние большие люди, держат для себя, но и остальным присесть на лавке не мешают. Нужно хорошо знать не только Орлеан, но и такие вот прилепившиеся к нему ласточкины гнезда окраин, чтобы назначить встречу именно здесь. Кит сюда раньше не заглядывал, при своих-то интересах.
Люди Трогмортона взяли Уайтни в «кубик» – куда надежнее, чем частично покойные негоцианты самого Кита. И убедились – посылает записки, исчезает, встречается с кем-то. Потом одному из наблюдателей удалось продержаться на Уайтни до очередного места встречи. И увидеть того, кто приходил. Марио Орсини, мальчик из свиты посла. Потом Уайтни услали из города с поручением. За это время ничего не утекло, хотя всем остальным служащим посольства подбросили по очень вкусной, очень жареной новости. Выводы… выводы можно было делать сразу после истории с Хейлзом. Но не хотелось. Но пришлось.
Кит не спорил с сэром Николасом, когда тот скривился от идеи доложить начальству Уайтни. Действительно, со всех сторон нехорошо. И в посольстве этакое безобразие, бросает тень на самого сэра Николаса. И родственники у юнца, на какую линию ни взгляни, сплошь достойные люди… в общем, пусть себе героически гибнет на службе. Не ради него, ради родни.
А если он все же, все же действовал по приказу, если это свара между службами – что ж. Есть границы, через которые не переступают даже по указанию сверху.
Операцию вел Кит. Сам предложил. Формально – потому что делать это должен был кто-то из них двоих, а у сэра Николаса внешность уж больно приметная, а на самом деле потому, что ему было неловко перед Трогмортоном за историю с Хейлзом. Кит был в этом деле прав, но получилось некрасиво. И раз уж не поссорились – нужно расплатиться, неудобно. Едва Уайтни вернется в город, в тот же день и случится с ним несчастье на службе. Благо, тот и сам помог – не успев переодеться с дороги, послал очередную записку в особняк герцога Беневентского и через пару часов помчался куда-то.
Кой черт дернул его присесть на длинной общей лавке в этом кабаке, Кит не знал. Риск, лишний и ненужный. Дождаться снаружи, тихо проводить, тихо убрать. Обычное дело. Нет – решил же выпить пива… отхлебнул – удивился. Ожидал привычной коровьей мочи, которую в глотку-то по жаре залить можно, не такое пили, но вот запах и вкус лучше не ощущать. Оказалось – замечательное пиво, жаль, ходить сюда долго и неудобно. Да и спрашивать скоро начнут – кто такой, чем промышляешь на хлеб насущный… И спрашивать будет не стража, монеткой не ответишь.
Сел – так, чтобы Уайтни его не видел, а ему как раз оба были заметны в профиль, сгорбился над кружкой. Босяк где-то монету спер, теперь пообедать может как большой человек. Хорошо… а что мухи жужжат, со двора помоями и мочой тянет, в проулке прямо посреди дороги дохлая кошка валяется, раздулась уже – так не босячье дело такого чураться. Очень уважительное заведение, пиво хорошее.
Поднял взгляд – и увидел. Дети… почти одинаковые – тонкие, светленькие, в глазах сплошная наивность, ведрами не вычерпаешь, – трогательно так держались за руки. И таращились друг на друга. Нежно. Кит едва не подавился пивом – и хорошо, что не сделал следующий глоток. Потому что юный ромей наклонил к плечу голову и тряхнул ей. Тем самым осточертевшим Киту неповторимым движением герцога Беневентского. Ага, неповторимым – отлично повторимым. В мельчайших подробностях. Не отличишь. Волосы только льняные, а не темно-каштановые. И та же челка, кстати, ниже бровей.
Дик Уайтни этого движения, наверное, не заметил. Он о чем-то говорил, шепотом, очень настойчиво. Не заметил – но повторил, совершенно бездумно. Просто подражая. Как все и думали. Только не послу Его Святейшества.
Вот вам и приказ сверху и вся прочая параферналия. Любовь у них, и взаимная. И встречаются, конечно, в таких закоулках, куда свои не могут забрести ни случайно, ни по службе. Боже ж ты мой, и зачем ты таких дураков создаешь?
Ведь если этот ромейский мальчик не наживка, они убили друг друга верней, чем если бы на ножах сошлись…
Кит вышел наружу – не торопиться, не спешить, бродяга выходит по нужде, – распрощался со своими нанятыми, договорился, что вечером расплатится окончательно. Выдохнул. Те могли бы начать и прямо от двери кабака, им было позволено действовать по обстоятельствам. Повезло, пронесло. Решил выпить еще пива – и в глотке пересохло уже не от жары, и полюбоваться на дурных деточек стоило. Пригодится куда-нибудь… это, конечно, только в комедию. Но с прибытия ромейского посольства у нас все комедия и комедия. Популярный жанр.
Пожалуй, молодого Орсини стоит превратить в девушку. Тем более, что ему так даже больше идет. Девушку, переодетую молодым человеком. Идеально. Тогда нашего героя заподозрят не только в предательстве, но и в противоестественной связи – а он не сможет опровергнуть обвинение, чтобы не повредить любимой… а еще лучше – пусть он поначалу и сам не знает, что влюбился в женщину. И помучается порочностью собственной природы. И едва не упадет в обморок, когда девица первой признается ему в любви… естественно, забыв упомянуть, какого она пола.
Вот переводчики-то замучаются. У нас-то родовых окончаний нет, а по-аурелиански поди выразись, чтобы так или иначе свою природу не выдать…
А через пару минут Кит понял, что напрягать воображение, дабы представить себе хоть одного, хоть другого героя в полуобмороке, ему не придется. Потому что в кабак пожаловал собственной персоной капитан де Корелла. Не скрываясь, не переодеваясь. Во всей красе. Прошествовал прямиком к столу, где любезничала парочка, опустил на стол ладони, и негромко что-то сказал. Сначала Орсини, потом Уайтни. Ромейский мальчик едва не стек под стол, Уайтни вспыхнул до ушей. После чего влекомый капитаном Орсини отправился к выходу. По всем движениям толедца чувствовалось, что волочь юного Марио за шкирку ему мешает только нежелание привлекать внимание остальных к этому драматическому эпизоду.
А это у нас будет злой опекун, нацелившийся на наследство юной девицы и принуждающий ее к браку… вот тут наш герой и узнает правду: его Марио на самом деле Мария, помолвленная со злодеем – а пусть же из Толедо злодей и будет. Только сделать из него нечто вроде дона Гарсии де Кантабриа…
И на этом милосердный драматург опустил бы занавес над сценой, на которой присутствовал совершенно багровый от стыда Уайтни… и, вероятно, не менее багровый от сдерживаемого хохота Кит.
Интриги, утечка информации, предательство вольное или как только что показалось – невольное, роковая страсть, приведшая к небрежению государственными секретами… черта зеленого с два!
Если бы через Уайтни хоть что-нибудь текло – де Корелла никогда не явился бы сюда вот так. Даже в виде прикрытия, даже спасая своего человека. Если бы – наоборот – что-то просачивалось через Орсини… его бы тихо зарезали в каком-нибудь переулке, а не волокли за рукав на глазах у всего заведения.
И получается, что наш Дик невинен как перезрелая дочь священника в брачную ночь.
Невинного Уайтни, блаженного дурака, можно было бы и оставить тут. Куда он денется? Никуда, разве что будет запивать свое горе и остужать пылающую физиономию. Но… несложно представить, что в ближайшее время светит его ненаглядному Марио. Трепка, от которой покраснеют стены, потускнеют бокалы, у нимф на гобеленах по всем роскошным формам пойдут цветные пятна, а росписи на потолках осыплются… и никак не на герцога Беневентского, а на воспитуемого им члена свиты. Будет ему проповедь о Содоме, Гоморре и возжелавших странного. Ну что ж, отчего бы и не восстановить справедливость или хотя бы симметрию?
– Что это у вас с лицом, Дик? Кажется, вас кто-то обидел? – поинтересовался оборванец, плюхнувшийся на место Орсини. – Можете мне пожаловаться. По дороге.
– По дороге куда… кто вы вообще, как вы… да какого черта, что это за игры, я тут…
– Отвечаю по порядку, – с наслаждением сказал Кит. – К месту службы, мстительная сволочь, хвостом за вами, лысого, чтобы не рыдать послезавтра на ваших похоронах, занимаетесь любовью с не менее юным не менее идиотом. Надеюсь, на этом с вопросами все?
Вздумай Мигель забрести в эти трущобы один – выводить его пришлось бы юному Орсини: от изумления и возмущения все приметы и ориентиры в голове перепутались. Но он взял с собой трех солдат из гвардии герцога, и один хорошо запомнил дорогу. Он и вел. Капитан же тащил под руку, крепко эту руку стиснув, самое дурацкое из всех дурацких созданий Господа за все века.
Создание молчало, надувшись как церковная мышь на чужую крупу, и в том проявляло зачатки предусмотрительности – начни сопляк требовать обращения согласно положению, свободы или чего там еще, Мигель бы с удовольствием донес его до Королевской за уши. Попеременно за левое и правое, чтоб не оторвались.
И, в числе прочего – за посещение в одиночку самого мерзкого из всех мерзких кабаков, по дороге в который самое дурацкое из всех дурацких созданий прирезали бы не то что за кинжал на поясе, не за хорошие сапоги, за рубашку. Прирезали бы и в канаву бросили, не утрудившись до Луары дотащить. Дуракам везет, правду говорят. Хотя олух и не заметил, что на него поглядывали, как на спелое яблоко на низкой ветке…
Все начиналось всерьез и по-настоящему. Три дня с момента получения Мигелем приказа белобрысое чудовище, взятое в тиски, вело себя безупречно. Никаких писем, записок, отлучек, разговоров – ничего. Он даже и не болтал особо, закопался в трактаты о военном деле, говорил только о марсельской кампании. Ничего особенного не говорил, кроме обычных щенячьих глупостей. И ничего секретного не повторял. На четвертый день с утра получил записку – и сорвался. Переоделся во что-то невразумительное, но даже не додумался взлохматить волосы или провести по лицу пыльными руками. Маскировка вызывала горькое рыдание. Благородное происхождение торчало из всех прорех чужого камзола, сияло на умытой физиономии и блистало ногтями ухоженных рук. Что такое недоедание, молодой человек тоже не знал и даже вообразить не мог. А еще он не проверялся. И не пытался даже. За ним могли идти хвостом все слоны Ганнибала, иберийские, кстати, слоны – юный Орсини не обратил бы на них внимания. Он летел к цели как возвратный голубь в родную клетку.
Клеткой оказалось питейное заведение сомнительного свойства. А кормушкой – куда более основательно подготовившийся молодой человек, которого и правда можно было бы принять за мелкого ремесленника, если бы де Корелла не озаботился запомнить в лицо всех, кто появлялся на королевских приемах. Не только их, конечно, но этих – поголовно. И младшего советника посольства Ричарда Уайтни – тоже.
Оба уселись прямо у окошка. Рамы из-за жары были сняты, а такую роскошь как затянуть окно от мух и прочей живости тонкой тканью заведение себе позволить не могло. Так что оба красавчика были видны как на ладони. Мигель прикидывал, как бы так взять обоих и доставить к герцогу, не наделав особого шума – с одной стороны, тут всем наплевать на драки и похищения, с другой, чужих везде не любят, могут помешать просто из интереса и ревности. На четверку явных иностранцев и так косились, особенно, троица по другую сторону крыльца. Косились, но шум не поднимали – или догадались, что Мигель сюда явился за птенчиком из своего гнезда, а не по их бродяжьи души, или просто выжидали.
Но взять, может быть, получится. Орсини брать сразу, дать покрепче по голове… альбиец будет посложнее, но его можно и проводить слегка, брать уже на обратном пути. Пожалуй, так и следует поступить. Тем более, что и троица ушла, поговорив с каким-то голодранцем.
