Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 72 страниц)
Хотел бы я поймать того кудесника, который господина герцога Ангулемского подобным образом заколдовал… или расколдовал, неважно, один черт этому кудеснику нужно повыдергать ноги, руки и все прочее торчащее. И воткнуть обратно, тщательно перепутав. Потому что Клод сейчас – во дворце, после трудов праведных, начатых спозаранку должен быть не то чтобы зол, но слегка так раздражен, в той степени, чтобы он любого встречного воспринимал как помеху на пути из постылого королевского курятника. А тут… спокойно выслушивает про Арморику. Соглашается и одобряет. Говорит, что о деньгах и праве набирать людей в договоре не сказано вообще ничего – так что, может быть, и в Орлеане удастся что-то выкроить, не сейчас, конечно, а чуть позже, когда с кампанией все будет решено. Так обойтись, чтобы придраться было нельзя.
А года через полтора ситуация может измениться.
Хоть какая-то зацепка – эти пресловутые полтора года…
– Вы, – цедит Джеймс, – господин герцог, можете и полтора года подождать. Вам-то что…
И опять ничего. Валуа-Ангулем только кивает. Довольный жизнью Клод… чудеса в решете. Не притворяющийся, не делающий хорошую мину при плохой игре, напротив, пытающийся выглядеть как обычно. Вот только привычная клодова брезгливая и высокомерная маска словно надета на чужое лицо. Я его раньше таким только в поле и видел – сделает противнику какую-нибудь редкостную пакость и дня два на человека похож.
Но мы-то в Орлеане. Даже предполагать неловко, что с ним такое произошло. Но разузнать, наверное, стоит… смешно будет, если это его просто хорошо приласкали накануне. Хотя вот уж чего за ним не водилось сроду. У Клода дела в одной корзине, увлечения в другой, и корзинки он не путает никогда. Вот у кого мне поучиться надо бы…
– К сожалению, сократить этот срок могут только альбийцы, если атакуют наше побережье, – изрекает Его Светлость герцог Ангулемский.
– Видимо, кроме альбийцев, и нам, и вашей тетке больше надеяться не на кого. – Клод, ну обидься ты, сделай доброе дело, а? Ну пожалуйста. Ну не дуэль же нам с тобой затевать?
Герцог Ангулемский поднимает голову и смотрит очень внимательно – и, кажется, не в глаза даже, а сквозь – будто на стене за Джеймсом рука огненные буквы пишет, а Клоду никак их иначе не прочитать.
– Кузен, – говорит он… и вот теперь все хорошо, потому что чуть хриплый клекот слышно на весь коридор. – Не вы будете указывать мне, чем я обязан своей старшей родственнице.
– Отчего же не я? – И пусть только окружающие, потихоньку сползающиеся к месту беседы, попробуют заподозрить Джеймса Хейлза в неискренности или отступлении от истины. Если уж вспомнить, если посчитаться, счет выйдет не в пользу аурелианской родни регентши; а тут, понимаете ли, племянничек, не помнящий, как тетка выглядит, распускает хвост. Ха!..
– Оттого, что вы, граф, приходитесь ей вассалом, а я – главой дома.
– А к словам вассалов, даже если они справедливы, вы как глава дома не прислушиваетесь. Особенно если они справедливы. И почему я не удивлен?
– А какие слова справедливы, – вроде не кричит же, а стекла дрожат, – тоже решаю я. Благодарите Бога, граф, за то, что вы – верный слуга моей родственницы. Другому эти слова стоили бы головы. Вам они станут в ту же цену – если я вас еще раз увижу.
– Надеюсь избежать этого сомнительного счастья! – И развернуться, и надеть шляпу – не просто так, а чтоб всем было ясно, где я видел герцога Ангулемского, – и выйти размашистым шагом, и дверью в сердцах хлопнуть…
…а он меня понял. Понял, потому что если бы он не догадался, что мне от него нужно – я бы сейчас не дверьми хлопал и не шляпу лихо нахлобучивал, а готовился бы лишиться этой самой головы. Всю свиту Клода я не раскидаю, тут и гадать нечего. Ну Клод, ну мерзавец, еще и догадливый…
Ведь испортил же день – не тем, так этим.
5.
«…примером сему могут служить иудеи. Они отвергли Спасителя нашего, но не нарушили заключенный ранее договор. И что же мы видим? Тринадцать столетий прошло с тех пор, как пал Иерусалим, но все еще существуют на земле и народ, и язык, и вера. Можно было бы счесть, что это – знак особой милости Божьей, простертой над теми, кто некогда был Его избранным народом и стал по крови народом Его Сына, однако известны и иные племена, такие как „дом“ (некоторые по ошибке называют их „египтянами“) или „люля“, лишенные земли, но сохранившие закон. Их существование также не пресеклось, тогда как более могущественные объединения людей исчезли с лица земли бесследно.
Последнее позволяет заключить, что мы имеем дело не с чудом, но с еще одной естественной закономерностью и объясняет нам, почему наши предки придавали такое значение клятвам и так жестоко карали за нечестие. За законом, погубившим Сократа, стоял не суеверный страх перед могучими существами, но знание, что, может быть, между нами и смертью стоит только наше слово.
Еще одно прямое подтверждение даст нам магия. Свойства предметов и явлений могут использоваться как на доброе, так и на злое, а сведения о черном колдовстве – представлять бесценное сокровище знания, ибо если нечто можно видимым образом разрушить, направив к этому злую волю, значит, это нечто доподлинно существует, даже если оно недоступно органам чувств.
Одним из самых известных, хотя, к счастью, редко применяемых злых обрядов, является колдовство, в просторечии называемое „порча земли“. Название это не отвечает существу, ибо действия малефиков всегда направлены не против ландшафта, но против общины. И все они: осквернение алтарей, отравление колодцев, нарушение границ, проведенных по земле, и границ, установленных законом и обычаем, неизменно связаны с предательством обещаний, данных прямо или косвенно другим людям или Господину Нашему Богу. Наипригоднейшими же для такого являются те преступления, что совершает не сам малефик, но соблазненная им община – ибо тогда она сама отказывается от защиты. Это первый шаг. Следующим будет пролитая кровь – чем невинней, тем лучше, или клятвопреступление столь чудовищное, что даже последний из язычников признает, что оно бесчестит землю. И опять же, малефику куда легче сделать место свое удобным для зла, если дела эти будут вершить сами люди или власть, которую они признают законной. А затем остается только позвать – и не было еще случая, чтобы тьма не пришла.
Вступить на этот путь можно даже невольно: иудеи потребовали казни невинного – и потеряли страну. Греки впали в страсть междоусобицы, пожертвовав ради нее и законом, и здравым смыслом, и узами родства – и на долгие века лишились свободы, которую смогли вернуть, только приняв чужой, трезвый и здравый обычай. Судьба многих и многих была менее счастливой.
Мы можем только заключить, что честность и добрый лад не просто угодны Создателю, но и согласны с законами сотворенного Им мира…»
Бартоломео Петруччи смотрит на бумагу, на высыхающие темные островки в уголках букв. Можно бы присыпать песком, но этим утром больше не стоит работать. Это такая простая, внятная, естественная мысль. Да и не оригинальная. Ее не раз излагали и богословы, и философы. Дела наших рук и особенно творения нашего ума говорят о нас больше, чем мы сами. Раскрывают нашу природу. Так и мир вокруг не может не отвечать существу создателя не только внешне, но и по самым глубинным своим законам. Следуй мы своей природе – той, с которой были сотворены, мы бы склонялись в сторону добра так же неизбежно, как падает на землю камень. Мы можем ей не следовать, потому что, подобно Творцу – свободны. И не следуем. Потому что – в отличие от Него – несовершенны. Это не задача и не загадка. Тут все ясно. Но прочтут эту мысль, только если приправить ее притчей, остроумным доказательством, магией. Может быть, это еще одно проявление нашей свободы воли – нежелание видеть явное. Над этим нужно будет подумать.
Соблюдение правил – в нашей природе. Недаром же было сказано, что Богу – Богово, а кесарю – кесарево. И высший, и земной законы сходятся в одной точке, и точка эта – человек. Законы в нем самом. И в то же время человек свободен от законов. Имея две руки, можно не пользоваться одной. Неудобно? Зато по собственному желанию. Назло, по прихоти, на спор, по причуде… так или иначе по своей воле.
Человеку даны законы, чтобы их соблюдать, и дана воля, чтобы… Тут слишком многие сказали бы – «нарушать». Смешно и нелепо: и ослушание, и послушание в равной степени могут быть и собственным выбором и волевым решением, но люди слишком похожи на детей. Дай им возможность ослушаться – и они назовут ее неизбежностью.
Какова бы ни была цена…
Легко понять – или, во всяком случае, Бартоломео кажется, что легко понять, почему Иисус назначил своим наместником именно Петра со всеми его петухами. На это место нельзя было ставить человека, не знающего свою паству изнутри… и с самой что ни есть человеческой стороны – человека, который не ощутил на себе, что такое тщеславие, слабость, нерешительность, неготовность услышать. Другой стал бы судить детей как взрослых…
Вот уже и настоящее утро. Бартоломео еще не ложился – работал всю ночь, хотя сколько перед летним солнцестоянием той ночи… Но вот очередная мысль легла на бумагу, и пора встать из-за стола, чтобы переодеться и покинуть дом. Пока солнце не вошло в полную силу, пока улицы и дороги окончательно не переполнились пешеходами и наездниками, телегами и экипажами – самое время выходить.
Утро в Роме не может быть тихим. Оно битком набито тысячей звуков: цокот копыт, шаги, крики разносчиков, смех прохожих, стук тележных колес о камень мостовых, стрекотание кузнечиков, вопли лягушек, курлыканье горлиц… все это сразу. И все же это оглушительное ромское утро куда тише, чем полдень или вечер. Если привыкнуть, то можно считать все, что творится снаружи, тишиной.
Через толстые каменные стены, через ставни, прикрытые еще до рассвета, чтобы дневная жара не ломилась в комнаты, звуков почти не слышно – если привыкнуть. Встаешь из-за стола, и чувствуешь: раннее утро. В усадьбе синьора Варано подобную «тишину» сочли бы гласом труб Иерихонских, но в Роме своя мера для шума и безмолвия.
Самое подходящее время для прогулки… а позавтракать можно и на природе.
Синьор Петруччи – из тех приятных людей, что никогда не задерживаются. Сказал, что ждать его следует через два часа после восхода солнца – во столько и приехал. Привез с собой умеренных размеров холщовую сумку, устроился под деревом, достал скатерть, пару бутылок вина, оловянные кубки, лепешки, сыр, оливки – и сидит, любуется с середины холма долиной. Вверх по дорожке поднимаются крестьяне, ведут вола, кланяются – благородный синьор отвечает им кивком, говорит пару слов, должно быть, желает чего-то хорошего. Вниз спускаются две девчонки лет десяти, несущие в подолах орехи, уговаривают синьора купить – покупает, дает на монету больше, чем просят, улыбается восторженному щебету крестьянок.
Ученый муж под сенью древ, замечательная картина, хоть рисуй. И если проезжающий мимо всадник, не крестьянин, вестимо, а кто-то более достойного происхождения, спешится у того дерева и предложит синьору разделить с ним трапезу – вежливый ученый человек не откажет, разумеется. Под разумную беседу и вино лучше пьется, и оливки сами в горло прыгают. А говорить можно о чем угодно, например, о новостях. Ромские новости – бесконечная тема для беседы, пока об одном поговоришь, другое уже случится…
А есть ведь и прочие италийские земли, и если всадник – нездешний, то рассказывать начнет уже он. И тут беседа может затянуться хоть до следующего утра, потому что городов на полуострове много, события, интересы, люди в каждом свои – и если попадется человек сведующий, то и подробности одного какого-нибудь дела можно разбирать, пока нити не станут столь тонкими, что даже ангелу рубашку не сошьешь…
– Он согласился. Не раздумывая, вы были правы, – говорит Виченцо Корнаро, отбрасывая со лба рыжую прядь.
– Я знаю, – улыбается Бартоломео Петруччи.
– Как? Откуда дошли новости?
– Нет, новости первым принесли вы, но я просто знал, что он согласится.
Синьор Петруччи, ученый муж родом из Сиены, давным-давно живущий в Роме, даже никогда не видел человека, о котором идет речь. Не заносило ни Бартоломео так далеко на север, ни каледонского дворянина так далеко на юг. Но это ничего не значит. Некоторые не способны узнать дерево, даже врезавшись в него лбом три раза подряд, а другим достаточно увидеть прошлогодний полуистлевший лист, чтобы назвать и породу, и свойства древесины.
– Он потребовал часть денег вперед. Мы согласились. – Этот пункт все еще вводил Виченцо в недоумение. Но так посоветовал сеньор Петруччи и в Равенне этот совет приняли. Странно. Очень странно, когда имеешь дело с человеком, заведомо не знающим слов «торговая честь».
– Хорошо, что не вздумали торговаться, – медленно кивает собеседник. – Иначе вы оказались бы в пренеприятном положении. Друг мой, наемные убийцы всегда берут вперед половину платы. Причина очень проста: можно попытаться и не преуспеть, но ведь вы же понимаете, что никто не убивает за плату лишь ради удовольствия убить. Это совершенно разные вещи. И у убийцы всегда есть те, кого он вынужден обеспечивать своим ремеслом. Семья, любовница… или целая держава. Зависит лишь от положения наемника. В вашем случае цена высока, но вы и от нее получите свою прибыль – и будьте уверены, ваш убийца это понял. А нужное вам дело никто другой не сделает.
Синьор Петруччи наливает собеседнику вина. Смотрит он, кажется, мимо бутылки и мимо кубка – вниз, в долину. Но не проливает.
– И вы можете также быть уверены, что синьор Хейлз прекрасно понял, что вас устраивает и неудача.
– Теперь, кажется, я вас не понимаю, – берет кубок Виченцо.
– Если поединок состоится, но погибнет Хейлз, нарушит ли это ваши планы?
– Отчасти… – Тут все отработано и прикрыто. – Нам, вернее, арелатцам, нужен кто-то в Каледонии. С большинством тамошних вельмож нельзя иметь дело… Но регентша в тяжелом положении, и даже деньги его исправят не слишком. Так что договориться мы сможем. А посла можно будет убить и обычным образом. И объявить его смерть делом рук каледонской партии, местью. Если Людовик решит поверить обвинению, они с Валуа-Ангулемом не расцепятся еще год, а то и два. Но даже если не поверит, они не успеют со всеми договориться снова.
– Именно так, друг мой. Но синьора Хейлза подобное совершенно не устраивает, а потому он постарается выполнить все, о чем вы договорились, и остаться в живых. Самый надежный человек: его интересы полностью совпадают с вашими, а на кону – все, что для него важно.
– Если же и этот, второй план окажется невыполнимым… – Виченцо разводит руками, – вся надежда на вас, синьор Петруччи.
– Вы занимаетесь политикой, торговлей и войной, синьор Корнаро. Вы должны знать, что планы редко осуществляются именно так, как задумано. Поэтому я предпочитаю полагаться не на цепочки действий, а на людей. А вы на меня можете рассчитывать полностью. Наши интересы совпадают, а на кону – все, что мне дорого.
Бартоломео Петруччи некогда сам отыскал людей короля Тидрека. Те, кто предлагает себя на подобную роль, принадлежат к одному из двух типов на выбор – либо это дешевые плуты, мошенники, ищущие любого способа заработать, те, что и родную мать в базарный день по сходной цене продадут. Либо очень серьезные люди, простую выгоду в золотой монете пускающие в то же дело, куда вложено и все остальное. Их не перекупишь, не переманишь ни на какую сторону – служат они, в общем, себе, своим мечтам и замыслам.
Виченцо Корнаро, который служит своему дому, Светлейшей Республике Венеции и королю – и именно в этом порядке, что, в общем, достаточно ясно любому, кто слышал его фамилию – сначала отнес синьора Петруччи к числу первых. Но это было давно. И произошло по ошибке. Просто мечта сиенца оказалась настолько дикой и на какой угодно взгляд неисполнимой, что к ней трудно было относиться всерьез. Было.
Но есть у синьора Петруччи и маленькая странность: неприязнь к семейству Корво. У Корво, надо сказать, с Петруччи до ножей не доходило, да и Бартоломео да Сиена явным образом отказался от связей с семьей. А отношение, личное и весьма дурное – тем не менее, есть. Нужно обладать очень острым чутьем, чтобы его распознать. Потому что ушами не слышишь, глазами не видишь – но знаешь, что это так. Ниоткуда, просто знаешь. Как иногда чувствуешь, что кто-то врет, а кто-то врет, но сам верит в свое вранье, кто-то прикидывается спокойным, а внутри весь дрожит от нетерпения, а у третьего, хоть он и беззаботно смеется, от боли трескается голова…
Вот так же Виченцо знает, что Бартоломео семью Корво не просто недолюбливает, он с ней по одной земле ходить не хочет. А ходит же, рядом, близко. И не выдает себя ни в чем.
– Скажите, синьор Петруччи… если я могу спросить – почему вы выбрали Равенну, а не Рому? У Его Святейшества куда больше шансов объединить полуостров под своей властью…
Сиенец кивает, улыбается, складывает ладонь к ладони.
– Вы знаете, что сейчас происходит в королевстве Толедском? – спрашивает он.
– Вряд ли мы думаем об одном и том же, – говорит Корнаро.
– Да… вряд ли. Городские советы теряют власть. Общины – привилегии. Монархи перестали быть первыми среди равных… а оказать сопротивление в одиночку – невозможно, потому что попытка противостоять христианнейшим правителям рано или поздно трактуется как ересь и карается соответственно. Лишением имущества, изгнанием… смертью – редко. Но все чаще. Синьор Корнаро – а ведь это всего лишь светская власть, подмявшая под себя местную церковь. Что будет, если главой государства станет священник? Хуже – наместник Божий?
– Я вас понимаю. Если рыцарское и духовное сословия сольются воедино, объединив прерогативы, на эту власть уже не найдется никакой управы, она не будет ничем ограничена, – медленно говорит Виченцо, подбирает на ходу слова. – Мятеж против власти назовут мятежом против Господа, и покарают как таковой. И такая власть, не боящася ничего и никого, ни Господа – ибо Господь в любом случае с ними, ни людей – ибо не они ли поставлены над людьми опять же Господом… Эта власть погубит себя рано или поздно, но не раньше, чем погубит все вокруг себя.
– Поэтому я держу руку Равенны, – кивает Петруччи. – И… синьор Корнаро – я знаю, что интересы вашей Республики и всего королевства расходятся чаще, чем совпадают. Но на вашем месте я бы помнил, чем вы рискуете. Венеция сильна, но вряд ли устоит одна.
Корнаро кивает, стараясь, чтобы кивок не выглядел небрежно. Галлия состоит из многих городов, объединенных королевской властью… не слишком надежно объединенных, и это скорее достоинство, чем недостаток. Так много удобнее. И так надежнее: едва ли Галлию постигнут те же беды, что западных соседей, но и до беспорядка баронств Алемании ей все-таки далеко.
Слишком прочная власть королевской династии и полное отсутствие власти – вполне сравнимые несчастья…
– Синьор Корнаро… да, Венеция – последний настоящий осколок старой Ромы. Единственные, кто сохранил все, что было можно. И ваш дом, и дома ваших соседей много старше пришельцев с севера, что теперь носят венец в Равенне. Это все – правда. Но такая правда вам не поможет. Полуостров либо станет единым сам, либо его объединят снаружи. Орлеан, Толедо, Рома… или Равенна. Выбор сейчас – таков. Иного не будет.
– Если бы я не думал об этом, я не служил бы королю. – Даже так, как служит ему Виченцо Корнаро, а он не так уж и плохо служит, хотя куда больше – семье и Венеции.
– Просто подумайте о цене поражения. Весьма вероятного, кстати.
Синьор Корнаро очень внимательно смотрит на синьора Петруччи. Сиенец до мельчайших подробностей предсказал реакцию каледонского дворянина, которого не видел в глаза. Что знает он о Виченцо Корнаро, которого видел?
Некоторых ветхозаветных проклятий он не понимал. И совы будут жить на руинах… ну вот, спрашивается, что тут плохого? Какие ж это мерзость и запустение? Большая птица, аккуратная, мышей и всякую прочую мелочь ест. Если сова в доме живет, туда ж заново заселиться можно… А может, им это и не нравилось, кто ж их знает, пророков? Самые странные вещи могут людям не нравиться – вот Его Святейшество разбойников ромских сильно повывел, по городу не то что днем, а и ночью теперь в одиночку проехать можно и в историю не попасть… а вот сейчас хочется, чтобы были разбойники, потому что от мыслей отвлекли бы.
Разбойники – очень простая напасть. Не слишком хорошо вооруженная, не слишком умелая во владении даже тем, чем вооружена, трусоватая… вполне пригодная к тому, чтобы подвернуться под дурное настроение или горячую руку. Не нарочно искать, конечно – это глупость, для совсем юнцов, но если кто-то выскочит навстречу… сам виноват.
Но дорога пуста, темна и, можно сказать, безвидна, потому что Луну закрыли дождевые тучи, слишком плотные, чтобы пробился хоть луч света. Дома громоздятся огромными улитками, не различить толком очертаний; дорога расплывается пузырчатыми лужами: значит, зарядило надолго. Погода не для прогулок, да и не для разбойников, которых в такую ночь и с огнем не сыщешь. На всей улице – ни одного освещенного окна, и не потому, что плотно забраны ставнями. Просто все давно спят: полночь минула часа два назад. Ни свечки, ни лампы, ни лучины – некому, незачем сейчас бодрствовать, когда снаружи льет, а внутри тихий шелест воды убаюкивает, успокаивает, шепчет: спи…
Одинокого всадника, наверное, сквозь сон и не расслышат – разве что кто-то ругнется, толком не проснувшись.
Там, куда он едет, не спят. Там тоже тяжелые ставни и внутри темно, но в одной комнате точно будет гореть свет. Там не спят, там тепло. Там… даже если не помогут, то посоветуют, просто подумают рядом, рассоединят случившееся на части – и оно как-то само окажется, если не простым, то хоть куда более понятным. Что есть, что может быть, что можно сделать, что следует сделать. Наверное, мудрый человек отличается от просто взрослого тем, что умеет так разбирать все и почти всегда.
Как обычно ему показалось, что хозяин знал о визите заранее, знал и был готов, и даже рад видеть – хотя на самом деле Альфонсо оторвал его от занятий, наверное, важных; но угадать это по лицу, тону или движениям синьора Бартоломео невозможно.
Искренняя любезность – не та, что предписана долгом гостеприимства, никакой долг не требует принимать гостей за пару часов до рассвета. Нет, другая, происходящая, надо надеяться, из искреннего благорасположения и симпатии. Альфонсо часто удивлялся, что вызывает симпатию у сиенца, который неизменно отказывался от любого покровительства и любых милостей. Удивлялся и радовался, потому что ему редко доводилось встречать столь знающих и мудрых людей, а в Роме – еще и столь учтивых без грубости и спеси.
Усадят в кресло, нальют вина – не лучшего в городе, но лучшего в этом доме, и неплохого, дадут отдохнуть, расскажут что-то необязательное, но забавное – а потом спросят, что случилось.
– Синьор Бартоломео, я даже не знаю, могу ли я обращаться к вам за советом… – Это не увертюра и это нужно сказать четко и ясно. – Я хочу, чтобы вы поняли: рассказав вам о моем деле, я самим этим, возможно, поставлю вас под угрозу. Поэтому… подумайте, пожалуйста – возможно вам не стоит меня слушать или не стоит слушать все.
– Мой друг, вам все еще нужно учиться говорить осторожно. Вы только что уже рассказали мне о существе вашего дела, и очень много. Есть очень небольшой список бед, от которых герцог Бисельи, зять Его Святейшества, не сможет защитить друга.
– Я обязательно должен вас предупредить…
– Рассказывайте, – хозяин движением руки обрывает Альфонсо, и то, что в другом месте было бы непозволительной дерзостью, здесь – напротив, признак взаимного уважения.
Те, кто даже наедине тщательно считает число и глубину поклонов, очередь говорить и проходить, обращения и прочее, не разговаривают в глухой ночи о том, что может стоить жизни обоим. Нельзя, конечно, поручиться, что это правило касается всех, но ближайшего родича, в котором Альфонсо не уверен, сейчас в Роме нет.
– Меня, – говорит герцог Бисельи, поглубже забираясь в кресло, – пригласили в гости. Весьма любезно и настойчиво, при тех обстоятельствах, что опрометчиво было бы отказываться от приглашения, и я его принял. Меня насторожил и тон, и… не знаю точно. Что-то еще. И мне знаком один из сопровождающих любезного гостеприимца. По тому делу. Едва ли я обознался. И мне не понравилось, как он на меня смотрел.
– По тому делу… в гости… вас. – Хозяин дома резко наклоняет голову, подбородок едва не упирается в грудь, потом так же резко вскидывает ее. – Вы правы, мой друг. Это очень, очень дурно пахнет. Поставьте себя на место этих людей. В лице покойного герцога Гандия они нашли себе идеального покровителя и идеальную, как им казалось, защиту. Ведь, случись что, вряд ли Его Святейшество выдал бы родного сына, любимого родного сына Трибуналу, а, значит, вынужден был бы пощадить и их самих… Тут они ошибались, но нам не это важно. Важно, что Хуан Корво мертв, а их заинтересовали вы. Либо они не знают о вашей роли в его смерти… и тогда они просто хотят заарканить себе нового высокого покровителя, а для этого попытаются вовлечь вас во все целиком, до пера на шляпе. Либо они знают – и тогда вы им нужны только мертвым. Причем обстоятельства смерти должны быть скандальными. Такими, чтобы эту смерть пытались замять, а не расследовать.
– Я подумал о втором. Может быть, я совершил ошибку… но мне кажется, что покровительства ищут не таким образом. Казалось до сих пор, и вряд ли эти синьоры пытались меня переубедить. Да и из меня вышел бы весьма негодный покровитель подобному делу… – Альфонсо слегка передергивается. Одежда не промокла, но отсырела, влажная ткань облепляет плечи, холодно… – И боюсь, что это очевидно. А я не хотел бы оказаться замешанным в каком-либо скандале.
Даже живым. Мертвым я оказаться тоже не имею ни малейшего желания. Как угодно – но не так. Не от рук подобной сволочи. Существует много достойных способов погибнуть, среди них есть более и менее приятные. А тот, что банда чернокнижников, кажется, назначила Альфонсо и мало-мальски приличным не назовешь, не говоря уж обо всем остальном. Нет, синьоры, взыскующие покровительства – я не желаю, простите.
Герцог Бисельи обводит взглядом комнату синьора Петруччи. По сравнению с привычными ему палаццо – приют аскета. Широкий стол у окна – простое дерево, уже потемневшее от времени. Основательная тяжелая вещь, именно она довлеет над всей обстановкой. Остальное не так и важно. Очень простое кресло с уже истершейся накидкой – хозяйское, рядом со столом. Книжные полки из струганной доски, такие, что и в доме землекопа встретишь, наверное, но там на них не книги ставят, а посуду и прочую утварь. Зато полок этих – почти целая стена… и на всех – рукописи, бумажные и на пергаменте, книги, дешевенькие печатные и старинные рукописные в украшенных уборах… Одно-единственное богатое кресло, в котором сейчас сидит Альфонсо, уютное, мягкое и глубокое – для гостей. Единственный подсвечник, но такой, что позавидуют и во дворце Его Святейшества: кованое серебро, сова. Греческая работа…
Ничего лишнего, только самое необходимое, но почему-то в комнате на редкость уютно. Дело не в обстановке, не в светлых стенах, не в запахе книг… скорее уж в том, что здесь не пахнет ни глупостью, ни завистью, ни злобой. Чисто и тепло, как в летнем лесу.
– Расскажите мне подробно, куда, когда, на какое время и как вас приглашали. Перечисляйте все. Как вы знаете, ко мне за советами обращаются не только законопослушные люди. Может быть, мне удастся свести то, что расскажете вы, с тем, что я уже знаю.
– Дом недалеко от Святой Сюзанны, тот, что с флюгерами в виде тритонов. Завтра… уже сегодня после заката. Мне не повезло встретиться с кардиналом Фарнезе, когда он шел к своим приятелям, он попросил составить ему компанию. Эти люди к Фарнезе отношения не имеют, они были кем-то приглашены. Ромская знать, – Альфонсо ловит себя на том, что по-прежнему чувствует себя чужаком и говорит как чужак. – Я знаю большинство из них в лицо и меньшую часть по именам. Тот, что меня приглашал – из семейства Савелли. Его спутник, как я понял, из семьи синьора Варано, из не слишком близкой родни. Сын двоюродного брата, как я помню. Его зовут Джорджо.
– Тихое место. И никто, известный мне, там не живет. Очень может быть, что дом сняли или купили только для занятий колдовством. Люди это не бедные. Что ж, мой друг, вы можете заболеть – по-настоящему заболеть, я помогу. Если вы будете валяться дома в лихорадке, никто не удивится тому, что вы не пришли. И не испугается. А вы тем временем поищете среди своих тех, кому можете доверять. И перевернете доску. Начать можно с предполагаемого гостеприимного хозяина. Я его знаю. Не все жестокие люди – трусы, но этот труслив. Заговорит он быстро – и можно будет пройти по цепочке. О Варано не беспокойтесь, они забудут ваше имя. Глава рода слишком многим мне обязан. У этого плана есть ровно один недостаток. Все нужно будет делать очень быстро и очень точно. В противном случае, игра привлечет внимание Его Святейшества – и тогда она для нас проиграна.
Проиграна начисто. Ибо любое расследование вытащит на свет подробности, смертоносные для них обоих.
Альфонсо проводит ладонями по лицу, откидывает со лба влажные волосы. Предложение синьора Бартоломео не из лучших. Это герцогу Бисельи уже приходило в голову – почти сразу, и хватило пары часов раздумий, чтобы отмести идею как негодную. Не так уж много у него в распоряжении людей, на которых можно положиться. Почти все, кому можно было бы довериться в подобном деле, либо остались дома, либо были отосланы из города после того случая. Да и Его Святейшество не хотел, чтобы зять привез с собой большую свиту. А для того, чтобы вытрясти из кого-то имена, понадобится допрашивать; еще понадобится убивать – много, многих. Тайно, быстро. Это можно сделать, нет ничего невыполнимого, хотя сложно и опасно, но дело не в том. Сунуть руку в мешок с крысами тоже опасно, но куда сильнее брезгливость. Слишком противно.
– Я могу поступить так… что еще я могу?
– А еще, – улыбается Бартоломео Петруччи, – вы можете пойти на встречу.
– Я принял приглашение, – соглашается Альфонсо, – и я туда пойду. Я не трус, синьор Петруччи. Но я и не баран, чтобы попросту идти на бойню. Что я могу сделать, оказавшись в этом доме?
– Очень много. Вы можете сделать очень много, если захотите, а вот ваши враги не поймут ничего. Видите ли, они совершают очень характерную ошибку, очень распространенную. Они отыскали то, что знают, в книгах – или услышали от людей, которые, в свою очередь, прочли это в книгах… и никогда ничего не проверяли сами. Не экспериментировали. Не изучали. Да как же в самом-то деле прикажете экспериментировать с Сатаной… – рассмеялся сиенец. – Тут нужно точно соблюдать ритуал, а иначе он придет и ам… съест вас с вашей душой вместе. Они дураки, мой друг. Трусливые, злобные невежественные дураки, которые зазря мучают и губят людей… Они превратили чудесное существо в орудие убийства и источник страха, и уже за одно это… Но неважно. Важно, что они не знают, с кем имеют дело. А я знаю. Потому что я пробовал. На себе. Нет там никакого черта. Там есть эфирное создание, очень могущественное, но совсем не злое. Вы слушайте, вам это нужно знать. – Синьор Бартоломео встал, закружил по комнате. – Оно, кажется, питается нашей болью. Или просто боль – достаточно сильное ощущение… может быть наслаждение на той же стадии тоже подойдет, указания на то есть, нужно будет попробовать… Оно питается ею, но само не причиняет. При прямом взаимодействии оно сводит с ума и убивает – ну, вы знаете – его природа совершенно несовместима с нашей. Человеческий разум не выдерживает, а туда, где нет разума, оно не может войти. Но взаимодействие на расстоянии возможно.
