Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 72 страниц)
А пока он, сволочь ромская, успел только стать объектом восхищения Карлотты. И Жана, конечно, тоже – но Жан мужчина, и кое-чего от отца и набрался, и унаследовал, он не примет, но поймет. А вот ненаглядная его, у которой проклятия и цветистые ругательства скоропалительно сменились столь же цветистыми дифирамбами, пожалуй, и не поймет, и не простит. Неприятно… и кто ж знал, что так все обернется? Когда я соглашался, я хотел как лучше им… и им тоже. А теперь?
Дорогая выходит плата. Было у меня почти два дома – Каледония и Аурелия, и Аурелию-то я проклинал пореже, хоть и не просил меня сюда десять лет назад отправлять, а просил совсем другого… но покойного батюшку переспорить – проще убить, а это тоже никому не удалось. Хотя многие и старались. А я на него слишком похож, и в этом в том числе.
Хотя папашу можно было купить, очень дорого, и если он сам захотел бы продаться… а я до сих пор думал, что вот это не про меня.
Было два дома, что там «почти»… Сколько ни говори – я каледонец, я тут посторонний, островитянин, мне все чужое – не чужое оно, хоть тресни. Полжизни прошло между двумя странами, тут не захочешь – приживешься.
Одного дома теперь не будет.
И вот за это бы уже противника возненавидеть – а не получается. Ни при чем он. Все здесь мое. И решения, и то, что идет с ними.
Леса, равнины, длинные холмы… холодное лето, мягкая зима, белые камни выныривают из травы. Арморика. Почти острова, почти. Когда-то – одно королевство. Теперь – соседи, союзники, все еще свои. Нам свои, а альбийцам уже чужие, хотя на здешних дорогах у проезжих часто слишком светлые глаза, слишком маленькие подбородки. А заговори с ними на равнинном – в половине случаев услышишь шипение какое-то вместо «т» и губное, сдвоенное «в»… уроженцы Британнии. Беженцы или дети беженцев. Обычно католики.
К слову «католики» никакого цветистого проклятия ни в духе Вильгельма, ни в духе Нокса добавлять не будем. Оба такие лапочки, что как вспомнишь их речи – так сразу тянет воссоединиться с разделенными нашими братьями. И слиться во взаимопонимании. Из чистой вредности, которой – тоже семейной – хватает в избытке. И, между прочим, канцлер Хантли, единственный достойный доверия человек в Каледонии – католик. Ревностный. Итого… или – как мог бы сказать ромский посол или я в бытность студентом, ergo – дело определенно не в конфессии.
С другой стороны – пресловутый посол тоже католик… разве они после этого не исчадия ада и не враги рода человеческого? Исчадия. Рода человеческого. И враги. Ада. Тьфу…
К черту род человеческий и врагов его. Арморика хороша тем, что альбийцев, не урожденных, а верных, здесь не переваривают. И этого достаточно вполне.
Потому что я их тоже не перевариваю. Совсем. А они – наоборот, только и мечтают, чтобы всех нас заглотать и переварить. И ведь были же одной страной когда-то… и неплохо жили. Не Золотой век, как любят рассказывать по обе стороны пролива, но не хуже прочих, получше даже. Потом смута, голод, война. Разошлись. А в одно скверное утро проснулись, а вместо соседа под боком – вот это. Вот эти.
Ненавижу. Хоть и плохо умею ненавидеть, но уж как получается, и если есть что-то, что я ненавижу больше нашего родного кабака – так это Альба. Со всеми альбийцами ея. Одного Трогмортона почему-то с первого взгляда пристрелить или придушить не хочется, наверное, потому что на альбийца он похож как я на… на него самого.
Хорошее, надежное исключение, как учат нас философы, только подтверждает правило. Тем более, что вид ничего не меняет и не определяет.
Лезут и лезут… их не трогаешь – куда нам на них пасть разевать, а они все равно лезут. Через экватор переползли, на море всем от Толедо до Константинополя продохнуть не дают, со всем миром торгуют… так нет же, подавай им еще и наши пустоши с развалинами. Для полного счастья, а судя по упорству, с которым лезут – это тот цветочек аленький, без которого альбийской ведьме жизнь не жизнь.
Ага, разбулькался и разненавиделся. Лезут, значит, и лезут. На ближайшем привале в зеркало посмотри – или хотя бы в воду… Трогмортон ему на альбийца не похож. Зато ты сам – как вылитый. Хоть по воздуху переноси и на набережную Башни ставь – никто чужака не опознает ни по виду, ни по выговору. И если выговор, допустим, наживной, то вид… урожденный. Потому что Хейлзов в Каледонии кланом только за общую склочность поначалу называли. А горной и холмовой – да что там, даже равнинной – каледонской крови в них ровно столько, сколько через браки пришло. Основатель рода – из Британнии. И родни навез оттуда же. И когда смута была, род беженцев с юга прибирал. В прошлогоднюю заваруху альбийский представитель сторонникам регентши так и говорил – мол, как вы без нас разберетесь, если на вашей стороне только один человек толком воевать умеет… и то – кто?
Родство, особенно кровное – как штаны. Чем теснее, тем сильнее жмет. Во всех местах, а особенно в неудобосказуемых. И забыть о нем так же сложно, как о тесных штанах. А сам забудешь – другие напомнят.
Но не в Арморике. Тут слишком хорошо понимают разницу между кровью и делом, кровью и тем, к чему душа лежит.
Тут понимают. И в Альбе понимают. А у нас не понимают ничего. В Аурелии Богу хоть было на кого распятие уронить, чтобы сразу всем полегчало. В Каледонии не стоит и начинать – список выйдет такой, что раньше страна кончится. И распятия такой величины нет…
Стук копыт слышен издалека – по просохшей глине с мелким щебнем, по хорошо утоптанной дороге. Всадник едет… нет, не таясь – это слишком скромно. Несется он, во весь опор, судя по лошадиному шагу – увидел меня и припустил. Был бы не один, я бы уже залег в придорожной канаве с арбалетом, но – один.
А я ведь ехал не по общей дороге, а по той, что мне указали на последнем постоялом дворе. Значит, всадника этого направили по моим следам там же. Заплатил я там неплохо, все объяснил, взаимопонимание нашел… опасаться, наверное, нечего. Но остановиться, развернуться и присмотреться – стоит. Что за заполошный такой мчится. И что ему от меня может быть нужно.
Что это случилось в Орлеане, если за мной вот так – вдогон. И кто-то один.
Вылетает из-за поворота. Цвета. Фигура. Лицо. Знаю, видел при дворе, да не при орлеанском, при нашем. Имя – убей, не помню. Паренек из мелких Гордонов, их даже канцлер, который большой Гордон, по именам не знает – уж больно много запоминать придется. Значит, курьер. Только вот как он меня отыскал? Да так и отыскал. Наверняка же не одному мне почту привез. Клоду тоже. Значит, там и спросил. А с Клодом я про Арморику на полдворца разговаривал. Наверняка, нашлось кому направить – да еще с объяснением, что здесь обо мне больше справляться не надо, бесполезно. А ехал я не скрываясь.
Вид у всадника загнанный, а у коня, напротив, довольно свежий. Конь – не сказать, что совсем паршивый, но сразу видно, что из местных, которых от трактира до трактира берут за небольшую плату. А это чу… до, значит, ехало без продыху… очень заметно. И очень несвоевременно меня этот курьер догнал, лучше бы вечером на постоялом дворе.
Была такая мечта – проехаться рысью до самой реки. А теперь – что уж…
– Доброго дня в дороге… – говорит Джеймс. По чину, не ему бы первым заговаривать, но хоть весь Орлеан провались туда, где он видал их правильные порядки.
Очень серьезный юноша. Очень. Невзирая на то, что нос под солнцем облупился, волосы из-под берета торчат во все стороны, а то, что на шее, воротником можно было бы назвать… после трех стирок. Это все отдельно, это рама. Ну, неудачная. А сам портрет – прозрачный, аж скулы под кожей проступают, целеустремленный донельзя и сосредоточенный до крайности.
У них почти вся семья такая.
– Приветствую вас, господин граф, – выговаривает типичный младший Гордон. И тянет с головы свое пропыленное несуразие.
– Я вижу, вы серьезно подошли к делу. Я буду рад новостям из дому. – Вот это вряд ли. Хороших новостей из Дун Эйдина быть не может. Но в прошлый раз известия не добрались до него вовсе – и это было много хуже.
– Меня задержал шторм. Надолго. – Более чем типичный Гордон, прямо ярко выраженный: слышит невысказанные мысли с легкостью необычайной. – Я приношу свои извинения.
– За шторм?
– За задержку.
– Тогда часть ваших новостей я, наверное, уже знаю.
– К сожалению, не все. Я привез для вас письмо. Но в нем нет ничего нового, поскольку я задержался и о договоре вы узнали много раньше. Остальное я должен передать на словах.
– Ее Величество королева-регентша вновь больна? – А придержал бы ты язык, Джеймс: мальчик сарказма не оценит, но распознает, запомнит и перескажет дома.
– Она не больна, – четко выговаривает юноша. Зеленовато-серые глаза полупрозрачны как болотная вода. – Она умирает.
– Умирает… Что вам приказали передать на словах? И кто приказал? – Значит, договор – поэтому. Это просто попытка купить время. Альбийцы выведут, уже выводят войска – и это даст передышку. Если Мария умирает… то после того, как она умрет, с этим договором у нас будет несколько месяцев, прежде чем опять начнется пальба. Может быть, даже больше. А вот умри она в разгар военных действий, наша сторона посыпалась бы как плохо сложенная стена, из которой вытащили опорный камень.
– Ее Величество. Господин канцлер. Оба просили передать, что Ее Величеству осталось не больше… уже не больше месяца, и на этот раз на этом сошлись все медики. Что они хотели бы вас видеть. Оба. Ее Величество, впрочем, просит передать, что она поймет, если вы опоздаете на ее похороны. Но не поймет, если вы опоздаете. – Неповторимый стиль Марии-регентши. Шутить будет и в гробу. На свой, очень особый лад. Для этого нужно родиться среди Валуа-Ангулемов, а вторую половину жизни провести в Каледонии…
Он не опоздает. Они еще об этом не знают – но он не опоздает. Живой или мертвый. Из Лиона или из Бреста. Но не опоздает.
– Вы поедете со мной, – говорит Джеймс. – Потом повезете мои письма. Если успеете, Ее Величеству. Если не успеете, вашему родичу. Сейчас мы устроим привал, пусть лошади отдохнут, и вы расскажете мне, что у нас еще плохого.
Лошадям, конечно, отдыхать не слишком нужно. Зато нужно курьеру… как же его все-таки зовут? Но если ему на это намекнуть, он смертно обидится – как Гордон и как юноша лет шестнадцати – и будет доказывать, что совершенно не устал. И иссякнет сосуд с новостями, которым можно доверять, раньше, чем иссякнут сами новости. Это нам не нужно.
Да и перекусить днем в дороге – весьма приятное дело. Развести небольшой бездымный костер, бросить в котелок поутру подстреленного – как чувствовал, что пригодится – зайца; травы, которых тут в изобилии, корешки… мы, каледонцы, в дороге с голоду не помрем. Был бы котелок, все остальное – найдется. А нет котелка, есть еще две сотни способов утолить голод.
Курьеру моя болтовня, конечно, неинтересна, а про способы пропитания в дороге он и сам все знает, ему просто некогда было их применять, зато это достойный способ удержать его на месте: учись, молодежь, постигай премудрость, пока господин граф добрый. А потому сиди, не ерзай и слушай.
А вдруг услышишь что-нибудь новое. Тем более, что примерно половина здешних трав и кореньев у вас на севере попросту не растет. А путешествовать, да и воевать нам, увы, приходится не только на своей земле, где каждый холмик десяти поколениям вдоль и поперек известен.
А молодой человек очень, очень медленно употребляет похлебку. По глоточку. Не потому что горячее, остыло уже, а потому что есть очень хочется. И никак нельзя этого показывать.
– На что вы потратили деньги на дорогу?
– На дорогу через Данию, – все тем же стеклянным голосом отвечает гонец. – Штормом корабль прибило к берегу там.
Да… меня пытались предупредить о договоре заранее. Совсем заранее. За месяц, пожалуй. Только курьеру совсем не повезло. Если он шел в Кале, а оказался в Дании, то снесло их крепко, а носило долго. Там ему, конечно, помогли… но никакая помощь не сделает сутки длиннее, а дорогу через полматерика – короче.
Чудо, что он вообще добрался. И дважды чудо, что он меня нашел.
А Клод – и есть Клод. Безупречно играет роль оскорбленного главы дома, который и слышать про меня не может. Наверняка послал кого-то процедить юноше сквозь зубы, куда меня могло унести, и ни ливром не ссудил. Во избежание подозрений и сомнений. Что хорошо для меня, для него, но не для молодого Гордона. Который не скупился на лошадей, но скупился на себя. Обедал, наверное, по-толедски: трижды в неделю.
Отправлю его домой с первым же кораблем…
– Я могу рассказывать, – говорит Гордон.
– У нас есть время. Теперь у нас есть время.
– Да… ваша сестра, господин граф, просила передать, что отправленная под ее опеку дама добралась настолько благополучно, насколько это возможно, – вдруг вскидывается курьер. – Прошу меня простить… я забыл… это непростительно.
– Непростительно – не просите, – усмехается Джеймс, – а в наказание протяните-ка руку за фляжкой и подайте ее сюда. Могли бы и забыть, я бы не огорчился, право слово.
А еще меньше огорчился бы, если бы дама благополучно добралась не к нему домой, а к себе. В ту самую Данию. Обратно к папеньке-адмиралу. Потому что в Каледонии ей не понравится. И делать ей там совершенно нечего.
Гордон ничего не говорит, не пожимает плечами, не хлопает глазами. Кажется, можно понять, почему выбрали его. Шестнадцатилетнему балбесу тут бы самое время приобрести заинтересованный вид – а что за дама, а что это я о ней так неласково, а что, а как… и либо сделать всепонимающее лицо многоопытного потаскуна, либо восхотеть подробностей. А этому – все равно, и не потому, что устал, он как раз отдохнул. Потому что это не его дело. Даже не так – а Не Его Дело. И это уже не семейное, а личное.
Все-таки узнать, как зовут. И запомнить. Не так много людей на свете, которых стоит знать по имени. Этот в свои годы уже из них.
– Если вы, господин граф, хотели узнать, что именно случилось плохого, я не сумею удовлетворить ваше любопытство. Практически ничего. – «Затишье перед бурей», говорит про себя юноша, и это тоже слышно, как ему чужие мысли, но выводов от него не просили, не ждут, потому их не будет. – Заседание парламента я не застал. До того не происходило ничего, о чем вам просили бы сообщить.
– А о чем не просили? Или просили не сообщать?
– Ничего подобного не было, если же и было бы, я… – Деточка с Луны, не иначе. Надо будет проверить ночью, там еще лунный человечек, или все-таки свалился на мою голову? Другой бы уже торговался. – Событий после вашего отъезда, господин граф, действительно было очень мало.
И все они – вокруг договора.
Некоторый смысл в этом есть. Любезные соотечественники пока не знают, в какую сторону прыгать. Вот и не прыгают.
Джеймс валяется на травке, считает облака. Раз, два, три… семь. Ветер быстрый, ветер с запада. С моря. Но до моря еще ехать и ехать. Небо здесь мягкое, бархатное. Очень мирное. И облака похожи на стадо овец, белых, пухлых и безобидных. Хотя бывает и в Арморике совсем невесело, когда Альба валится на побережье. Но еще не здесь. В здешних лесах им ловить нечего и некого, а вот их самих ловить очень удобно. То ли дело Киберон и Карнак, где без взгляда в сторону моря не засыпают, и поутру туда первым делом смотрят… А по берегам Мор Биана и вовсе у всех шеи в сторону запада свернуты.
Курьеру неймется. Костер юноша затушил, кострище и заячьи кости прикопал, котелок выскреб – таким чистым он давно не был. Вытащил из сумки иголку с нитками, сидит, починяет прореху на рукаве куртки. Знаю, бывает такое, что ни лечь, ни сесть спокойно, хотя надо бы уже.
– Спали бы вы, – кривится Джеймс. Уговаривать его бесполезно. А прикрикнуть можно. – Суетитесь… птичек распугиваете. Слышите птичек?
– Нет, – подпрыгивает Гордон.
– Вот и я уже не слышу. А так хорошо малиновка пела, пока вы шкрябать не принялись. Кстати, вы до сих пор не представились.
– Эсме Гордон, – слегка розовеет гонец. – Прошу меня простить.
– Ложитесь, Эсме. Наслаждайтесь тишиной, если птичек распугали…
– Хорошо, господин граф.
Юноша укладывается на плащ, сует под голову сумку, очень осторожно вертится с боку на бок – видимо, боится стукнуть о землю костями, правильно боится, костей уже достаточно, а мясо еще не наросло. Грызет травинку, пытается тоже смотреть на тучки. Недовольно поджимает губы, сводит брови, словно подвергнут тяжкому испытанию или несправедливому наказанию.
– Господин граф, – приподнимается на локте младой Гордон. – Если можно, я хотел бы спросить… – дожидается кивка и продолжает. – Я ехал, я тут видел много пустой земли, не самой лучшей, но у нас бывает и похуже. Почему сюда не переселяются из Аурелии?
И вопросы он задает как Гордон. Простые такие вопросы. А чтобы ответить на них, нужно рассказать ему про материк все. И еще немного.
– Потому, молодой человек, что не хотят…
Восклицания и междометия Эсме оставляет при себе. Пауза. Длинная такая. Почти слышно, как гонец подбирает слова, пристыковывает друг к другу словно камни в кладке, потом осматривает ее, видит лишнее, выпирающее, разбирает, перебирает. Ужасно обстоятельный юноша.
– Я ехал через Франконию и север Аурелии. – Это сказано не для того, чтобы Джеймс не заподозрил, что самый короткий путь до Орлеана лежит, скажем, через Карфаген. Это, по мнению Эсме, должно объяснить все. – Я не понимаю, простите, что вы имели в виду, говоря «не хотят»?
Он ехал через Франконию… Ехал через нее, а не жил там. Для гостя это не особенно страшное зрелище. Ну бедно, но у нас много где живут и победнее. Ну проповедники несут такое, что хоть со святыми выносись, но наш Нокс не лучше, а местами и похуже. Но там не голодают. И там есть закон. Странный – но местных жителей, кажется, устраивает. А вот север Аурелии… что там было в Великий Голод, никто не знает, потому что в обычные, урожайные, годы весной на лебеду переходят все, кроме уж самых зажиточных. И мальчик хочет знать, почему лично свободные аурелианские крестьяне не бегут оттуда к подземной матери. Еще точнее, он хочет знать, почему они умирают там вместо того, чтобы жить здесь. И что на подобное отвечать?..
– Потому что для них мир состоит из трех деревень: их и две соседских. А Арморика – это лес Броселианд и феи. Во Франконию они иногда бегут. Они крестьяне, молодой человек. Они никогда не бывали нигде, кроме ближней ярмарки. И уверены в том, что так, как они, живет весь мир. И если до них даже что-то доходит, они понимают все по-своему. Скажем, наш или альбийский крестьянин перебирается сюда. Берет землю, берет ссуду на обзаведение. Поднимается, понемногу отдает… через десять лет с него начинают брать налоги. А что услышат на аурелианском севере или в той же Франконии? Коронная ссуда? Там все знают, что это такое. Это продажа себя во владение. Но в Аурелии хотя бы дети должника остаются свободными, а здешняя-то ссуда переходит на наследников. Зачем за край мира тащиться – чтобы там всей семьей в рабы записаться?
Эсме Гордон думает. Думать ему куда приятнее, чем созерцать тучки по приказу. Слегка шевелит губами, что-то прикидывает. Едва ли он поймет сейчас, насколько на самом деле темен и дремуч крестьянин, а особенно – с севера Аурелии. На втором десятке все судят по себе. Умные потом перестают, дураки продолжают. Эсме знает грамоту и пару языков помимо родного, знает счет, письмо и другие науки. Понять, как двуногое без перьев и даже с плоскими ногтями ухитряется попутать ссуду с крепостью, ему не дано. Дома таких двуногих мало.
– Рабство, да… – сплевывает травинку гонец. – Но то, что говорят о границе с Арелатом, об Арелате, о побережье Средиземного моря… возможно, меня просто дразнили, как чужака, но если это не шутки?..
Вопрос не задан, но понятен. Просто юному Гордону слишком трудно выговорить «…то лучше любое рабство». Не очень-то ему хочется делать такие выводы, особенно за других.
– Нет, молодой человек, вас не дразнили. Просто это часть, а не целое. Там действительно так воюют. Но там и земля получше, и погода. Там легче выжить, чем во многих других местах. И потом, бывает много хуже. Когда земли совсем нет, а люди ни на что не нужны… в общем, там плохо воюют, но чтобы оценить разницу, нужно посмотреть как воюют толедцы.
– А как они воюют? – половина гордоновской рассудительности сменяется на юношеское жадное любопытство.
Вот ведь… как ни забывай что-нибудь, как ни убеждай себя, что и не было, и неважно – а всегда кто-нибудь да напомнит. Особенно после того, как сам этому кому-то поможешь.
– Понимаете ли, Эсме… Вам шестнадцать, верно? – кивок. – На год моего шестнадцатилетия пришелся штурм Арля генералом Валуа-Ангулемом. Добрый родственник, заботам которого меня поручил отец, отправляя в Орлеан, решил, что мне будет чертовски полезно поучиться военному ремеслу. Учитывая Каледонию. Не только в том, конечно, было дело. У него в том году было много неприятностей, и я в Орлеане, в свите младшей Марии, был одной из них. Вот он меня и взял с собой, когда начал кампанию. Тулон, Марсель, Толедо, Арль… – Джеймс делает паузу, срывает травинку, наматывает на палец, тянет… – Признаюсь честно: вскоре я оттуда сбежал.
– Что там было? – спрашивает Гордон. – Я слышал только о военной стороне дела. Мастер Джон говорил, что очень красивая кампания. Очень точная.
Это правда. На карте – несказанно красивая. Опыт северной войны, успешно перенесенный на большой масштаб – в жизни не подумал бы, что так можно воевать не на бумаге, а на земле. Финты, жонглирование частями, наглый блеф – когда Клод угрожал марсельцам и их соседям, что снесет их с лица земли, если они не перестанут играть в древние вольности и не прикроют своими войсками границу с Галлией, за его спиной не было и полка… но они поверили, черт, в тот момент я и сам поверил… и сказочный обходной маневр по чужой территории.
И толедская мелочь в устье Роны… действующая обычным своим порядком.
– Что там было? – задумчиво переспрашивает Джеймс. Не время тянет, что там, как восемь лет назад подобрал слова, чтобы ответить Клоду, так ничего не изменилось. – Вы же знаете, как горят торфяники? Представьте, что все наши острова стали одним горящим торфяником. С Альбой вместе. И она провалилась – красота, ну и мы… по частям уходим под землю. Деревнями, городами. А корабли ушли, а плавать… доплывете до Копенгагена? А младшие ваши?..
Гордон качает головой. Не понимает. Рейды понимает. Распри между кланами понимает. Совсем старую и тухлую вражду, когда не щадят уже никого – и осаждающие даже детей из башен не выпускают – понимает. Не одобряет, кто ж такое одобрит, но знает, что такое случается. Ну и война. Клан на клан или армия на армию. Не хочешь, чтобы задели – не встревай. Встрял, не жалуйся.
– Это… – Эсме долго подбирает слово. – …несуразно. Торфяники горят сами, а города поджигают люди.
– А герцог Ангулемский, помнится, очень удивился, – усмехается Джеймс. – Я же каледонец, что мне тут может показаться через край, у нас же на завтрак режут, на ужин стреляют. А когда понял, что именно – как решил для себя, что у нас не беды, а баловство по сравнению с континентом, так до сих пор и верит в это. Может, даже и прав.
Джеймс смотрит на облака. Может быть, и прав. Только нам такой правоты даром не надо. Мне уже не шестнадцать и я знаю, что то, что я тогда видел, было очень аккуратной войной. Что всем, кому можно, позволили уйти из-под удара. И кому нельзя – тоже позволили. Но я не хочу проводить границу допустимого ни по нравам Толедо, ни даже по Клоду. И по нашу сторону пролива так не будет – насколько это зависит от меня.
– Господин граф, – встревоженно говорит Гордон. – Я должен сказать… я вспомнил, что должен сказать. Я был не единственным гонцом Ее Величества и господина канцлера. Мы все следовали разными дорогами… но в Орлеан я прибыл первым, и, как понимаю, первым догнал вас. Я знаю точно, потому что каждый из нас вез два пакета, для вас и для Его Светлости. И до меня с этими письмами там никто не появлялся. Я спросил в резиденции Его Светлости и мне ответили.
Подумал и добавил:
– Я правильно спросил.
Правильно – это значит «не вызывая подозрений». И то сказать: если каледонцы грызутся у себя дома, то почему бы и в Орлеане каледонской партии не перегрызться между собой, тем более, что на взгляд стороннего наблюдателя именно это и произошло. Нет, Клод не перехватывал мою почту. Иначе бы и этого лунатика ко мне не отправил. Но кто-то весьма толковый попытался обрезать связь с Дун Эйдином нам обоим. И в моем случае едва не преуспел. Преуспел бы совсем, если бы не шторм.
За гонцом, что самое досадное, могли проследить – и теперь мы можем нарваться на засаду. Даже в Арморике. Потому что людей можно найти в Орлеане, а аурелианцев здесь традиционно любят – как же, защитники от козней Альбы.
Но по времени мы их еще обходим… пока. Ненадолго. И я еду в Арморику за людьми… ну так начну несколько раньше, чем рассчитывал. Самое важное уже произошло. Я знаю, что у меня есть. Если мне сказали – месяц, значит, считали с видом на худшее. Есть припуск. И еще есть припуск на дорогу – даже самые важные новости не доберутся из Дун Эйдина в Орлеан быстрее голубя или курьера. Значит… через месяц посол должен умереть. Я не опоздаю.
5.
Торопиться было нельзя. Спасибо генералу, спасибо ему, теперь Гуго знал это не только головой, знал телом, костями. Торопиться, сбиваться – нельзя. Не поймут, не послушают, не сделают. Нужно, чтобы видели: то, что ты говоришь – важно. Стоит выслушать. И забудь, что время, что жизни просто текут сквозь тебя, пропадая начисто. Если собьешься – утечет еще больше. Или просто вытечет все. Потому что молодой дурак бегал и метался, и ничего не смог.
– Еще ничего не потеряно, – говорит Гуго. Громко, четко, птицы в небе каждое слово разберут. – Если сбить тех у ворот, открыть дорогу, дать сигнал, что путь свободен, наши наверняка смогут пробиться обратно. Просто взять и удержать проход.
Это очевидно. Это очевидно и это можно сделать. Силы есть. И время пока есть. Его немного, но оно еще не вытекло.
– Мы получили другой приказ. Вы получили другой приказ, – щурится спешившийся человек.
Это хорошо, что он стоит на земле, а Гуго верхом. Его хуже слышно, хуже видно, его не все заметят. Хотя и будут прислушиваться. Потому что капитан-северянин для этих людей свой. Из полка графа де Рэ, Габриэля… а Гуго де Жилли – чужак, адъютант де Рубо и соглядатай.
Но капитан неправ, а Гуго прав.
– Да. Но приказ был рассчитан на то, чтобы мы не лезли в ловушку. Мы не полезем. Нам незачем. Мы все видим, где она. И где выход. Нам нужно открыть его – и все. Мы ведь это и должны были сделать, если бы все пошло как нужно. И мы здесь. А ваш полковник – там.
Гуго говорит не с капитаном – со всеми офицерами и старшими солдатами, стоящими вокруг. Солдат, конечно, никто не спросит – их дело держать факелы, но они создают настроение. Именно они. Гуго теперь это чувствовал, всей кожей, словно купался в этом настроении. И даже понимал, как его сделать. Как превратить дождь в ливень.
– Сигнала нет. В городе бой. На этот случай нам приказано – отступить и ждать распоряжений от де Рубо! – Да как только Габриэль терпит этого нудного любителя приказов и дословного выполнения распоряжений… просто невозможно. Северяне – настоящие храбрецы, под стать своему командиру, а тут вот такое… такое недоразумение ходячее. Ходячее и говорячее… тьфу ты, говорящее.
Бубнит монотонно, но очень уверенно.
– Если мы будем ждать, мы уже ничего не успеем. Совсем, – говорит Гуго. Это очевидно. Это знают все. Из-за этого его до сих пор и слушают. Мальчишку, чужака. На самом деле, они все понимают. Им нужен только повод, толчок. Если бы приказ отдал де Рубо… они бы уже сорвались. Но приказ отдал сам Габриэль. Не двигаться. В город не входить. Подкрепление – только по сигналу. Занимать ворота – только по сигналу. На помощь не сниматься ни в каком случае. Если передовые части завязнут, а сигнала нет – отступать к лагерю и немедленно отправить к де Рубо курьера с докладом. Не просто курьера. Его, Гуго.
Здесь всего-то семьсот человек. Не вокруг спорящих, но близко, под самыми стенами Марселя. Не так далеко от ворот. Совсем недалеко. Чуть дальше выстрела из пушки, но хороший лучник или арбалетчик достанет, если выстрелит наугад в темноту.
И несколько минут для кавалерии – до ворот, которые сейчас превратились в песочные часы, только из бытия в небытие перетекает не песок, а кровь.
– Это же ваш командир!.. – Гуго в отчаянии, но в голосе отчаяния куда больше, чем на душе, а бессилия в душе куда больше, чем в голосе. Сейчас он понимал де Рубо. Понимал, как тот управляет людьми. Просто чувствовать их, как стряпуха тесто – ладонями, а потом вымесить нужное настроение… соль и перец добавить по вкусу. – Я его не оставлю.
Гуго подает коня назад. Я пойду один, господа офицеры, я пойду один, и если вы не пойдете за мной, вы, служившие ему… вы не сможете не пойти. Большая часть не сможет, а капитан пусть отправляется в генеральскую ставку. Таким образом и приказ будет выполнен, и помощь оказана – это зануде объясняет равный по чину, и его слушают, кивают, соглашаются…
Сейчас мы откроем ворота и подадим сигнал. И все будет хорошо. Только немного продержаться. Габриэль выберется. Если ему дать хоть сотую долю шанса, он выберется и всех, кого возможно, на себе вытащит. Гуго это знает, тут все это знают. Нужно добыть ему немножко времени, а остальное он сделает сам. И пусть потом хоть убивает за нарушенный приказ. Это будет значить, что он здесь. По эту сторону. Живой.
В первый день знакомства де Рэ понравился Гуго не больше, чем де Рубо. Наверное, даже меньше. Господин генерал, при всех своих недостатках, был человеком деликатным, а северянин, как ни старался себя сдерживать – резким. Молнию в мешок не спрячешь… первый разговор едва не закончился ссорой, второй – после того, как де Жилли провожал до заставы пленного марсельца, – все-таки закончился, к великому огорчению капитана де Вожуа, который хотел приставить Гуго к северянину.
На следующий день Габриэль сам признал, что был неправ. Никто из знакомых Гуго офицеров так никогда не поступил бы. Слишком тщеславны, слишком упрямы. Даже поймут, что ошиблись – так не признаются. А северянин не боялся никого и ничего, кроме себя самого.
– Молодой человек поможет вам освоиться здесь, – сказал де Рубо. – Он уже хорошо разбирается в местных делах. Кстати…
Что там в очередной раз оказалось кстати, Гуго не стал слушать. В груди бурлило изумление: накануне вечером он в лицо сказал де Рэ, что по обращению с пленными узнают достойных и недостойных офицеров, тот зло ощерился и посоветовал Гуго привести мундир в порядок, по нему тоже узнают офицеров, и еще быстрее, чем по обращению с пленными, развернулся и ушел… а наутро подошел с извинениями и поблагодарил за напоминание.
