Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 72 страниц)
– Пере Пинтор, – улыбается синьор Бартоломео. Хороший человек. Сам делает подарок и сам рад. – Личный врач Его Святейшества.
– Толедец? – притворно огорчается Абрамо. – Продавать толедскому врачу книги – все равно, что Ибн Зухра учить, как кровопускание делать… где же я возьму то, что ему будет интересно?
– Старые книги. Старые, разные, как побольше. И, друг мой, все, что касается хирургии. Редкости, курьезы. Ваш визитер относится к этому направлению медицины с особой нежностью. В конце концов, он из-за него покинул дом.
– Как так? – Абрамо изумляется уже вполне по-настоящему. – Что есть в Роме, чего нет в Толедо? Кроме Папы, конечно…
– Вы неправильно ставите вопрос, мой друг. Спрашивать нужно, что есть в Толедо и чего нет в Роме.
– Ох… неужели, – даже зная, что в лавке посторонних нет, и под окнами нет, и под дверью, Абрамо все равно понижает голос до шепота, – синьор чернокнижник?
А хотя бы и чернокнижник, думает он про себя, найдется и для него трактат.
– Упаси Господь… да разве я направил бы к вам человека, который занимается такими глупостями? Синьор Пинтор, видите ли, очень предан своему делу. Он, можно сказать, своими руками восстановил в Валенсии медицинский факультет… и он не любит, когда пациенты умирают. Вот он и предложил после каждого случая смерти делать вскрытие, чтобы определить причину и понять, что помогло, а что повредило. Врачей в городе на это хватит, а лет двадцать-тридцать такого опыта и никакая болезнь перед нами не устоит… Ну вы представляете, мой дорогой Абрамо, что сказали добрые валенсийцы на такое предложение?
– Представляю, – вздыхает Абрамо. Добрые ромляне сказали бы примерно то же самое. Ну, не все. Соплеменникам аз-Захрави могло бы и понравиться… некоторым, а вот родичи и собратья Абрамо по вере тоже очень оскорбились бы. Всей ромской общиной, наверное. Пришлось бы Абраму Мерсиаро помолчать и заболеть, пока говорят о таком ужасном деле – не врать же, что тоже согласен, с тем, что ужас-ужас… – Какой смелый и решительный синьор! Его, часом, камнями не побили за такие предложения?
Синьор Бартоломео оборачивается, складывает руки перед собой, ладонь к ладони… вот сейчас он похож – не на чернокнижника, а на мага или звездочета со старых рисунков, только расшитого золотом колпака не хватает. А на кого похож сам Абрамо? На фамилиара, получается – маленький, кругленький, сидит на табурете и весь волосами зарос.
– Городской совет решил, что пристойнее будет передоверить дело Трибуналу. Ну а ученый доктор оказался сообразительней, чем многие другие на его месте. И опередил визитеров на несколько часов. Добрался сюда, нашел коллег. А Его Святейшество, как узнал об этой истории, назначил синьора Пинтора своим личным медиком – чтобы вопрос о выдаче даже и не вставал. А потом понял, что тот и впрямь хороший врач. Но вот библиотека его так и осталась в Валенсии.
Торговец задумывается, запускает пальцы в бороду. Действительно, смелый человек. Без шуток. Смелый и доблестный, доблесть ведь не только в том, чтобы браво размахивать налево и направо острым железом. Иногда кому-то приходится сражаться с глупостью и косностью, что гораздо страшнее. Особенно в Толедо – приезжающие оттуда родственники и просто знакомые торговцы рассказывают, что Трибунал с каждым годом все свирепее и свирепее, лезет не в свое дело, пытается называть чернокнижием все, что им непонятно или попросту ново. Еще лет пятьдесят, и от хваленых толедских врачей останутся только трактаты и воспоминания о былом искусстве, а новые будут лечить как… как при первом короле Тидреке, если не хуже.
Абрамо смотрит на свои полки, на глиняные футляры для свитков, на светлые плетеные коробки для отдельных листков, черновиков, рисунков. Может быть, Бог и правда сохраняет все, где-то там у себя, но здесь, на земле книги пропадают, тонут, горят… и люди горят.
– Мне будет в честь, если благородный синьор сможет восполнить у меня недостаток в книгах. Но ведь он, наверное, в Роме давно? Что ему интересно, чего у него еще нет, помимо полного «Аль-Тасрифа»? У меня, кстати, есть с самыми лучшими и подробными иллюстрациями, и ни одной ошибки…
– Я пока не умею читать мысли, увы. Аз-Захрави ему нужен, а что до прочего – я не верю, что в ваших закромах нечем соблазнить знатока.
– Вы ко мне слишком добры, синьор Бартоломео, – усмехается Абрамо, потом встает и лезет на полку, достает не особенно привлекательного вида книжечку – in quarto, обложка из тонкой дощечки, раскрашена в две краски, треснула с обеих сторон. Да и содержание не лучше, унылое моралите, поставленное в 1351 году в Суассоне в честь какого-то праздника христиан. – Вот, привезли вчера для вас.
Вид у книжки, будто по ней все церкви города и все цеховые общины это моралите учили, и по головам друг дружку стучали для чистоты звука и общего прояснения в умах. Зачем такое синьору Бартоломео – не торгового ума дело. Может, попросил кто, может, затесалась в мутном этом недоразумении хорошая рифма или погубленная автором интересная идея. А может, дело в том, что отпечатали эти книжки небольшим числом – и все они одинаковые. И даже ошибки будут одни и те же, потому что нет дураков – второй раз такую тоску набирать.
Синьор Бартоломео книжечку прочитает – и вернет, наверное. Ему в доме такой хлам ни к чему. А может, и не вернет, может быть, подарит кому-нибудь, позабавиться. А если вернет – то, может быть, именно это глупое моралите вскоре заинтересует кого-нибудь на севере, в Кремоне или Аквилее… много на свете любителей редкостей.
И всем хочется знать, куда и как двигаются деньги, где востребованы какие товары, куда смотрит власть. Абрамо тоже хочется. Явление синьора Пинтора – это та же самая игра, та же самая вода. Только в луже, а не в озере или в океане. А синьор Бартоломео смотрит, запоминает, а потом пишет книги. Может быть, лет через двести их будут искать в книжных лавках ученые люди, чтобы узнать, как зарождалась их профессия, что думали те, кто ее создавал…
Глава третья,
в которой вдовствующая королева созерцает теоретические ноги, король – метафорические перья, посол – эмпирического разбойника, генерал – потенциальную дуэль, а драматург – гипотетический заговор
1.
Во вторую неделю мая в Орлеан пришло похолодание. Северо-западный ветер принес тучу с градом – неожиданно, средь бела дня. Ночами, на горе бродягам, котам и влюбленным, случались настоящие заморозки – до инея на первой траве, до стеклянной хрусткой корочки на лужах. Бродяги пытались не замерзнуть на мостовых, коты оскорбленно шипели, ступая мягкими лапами по выстывшим крышам, а влюбленные кутались в плащи, жались к разводимым на улицам кострам и повышали оборот ночных питейных заведений славного города Орлеана.
Сэру Николасу очень нравился северо-западный ветер: бродягой он не был, котом тем более, влюбленным себя не ощущал – зато с попутным ветром в столицу Аурелии прибыло кое-что гораздо более ценное. Договор, составленный в Лондинуме. При договоре, разумеется, и посланник, но посланник не представляет собой ничего особо интересного, а вот договор стал и сюрпризом – в Альбе собирались, конечно, но чудо, что успели так быстро, а не на ту осень годов через восемь – и подарком. Очень вовремя. Очень правильно. Что ж, ветер со стороны острова дурного не принесет…
Документ лежит перед ним – черное на желтом, четкий почерк, никаких писарских завитушек, Его Величество король Аурелии не обидится, он знает, что по альбийским законам все мало-мальски серьезные документы должны выглядеть именно так. Предельно простой язык, предельно простой шрифт, место для подписей, место для печатей. Чтобы не было потом разночтений и повода для споров. Нация сутяг, что поделаешь.
Впрочем, это не окончательный вариант. Кое-что можно уступить, кое-что – поменять. Полномочия посланник привез тоже. В отдельном пакете.
Ветер из дома не подвел. Его Величество вцепится в этот договор, как евреи в пустыне в манну небесную. Ненападение. На десять лет. Неограниченная торговля. На десять лет. Взаимный вывод войск из Каледонии – навсегда. Но при этом Аурелия сохраняет право помочь старым союзникам, если на территорию Каледонии кто-нибудь вторгнется и если… чудо что за условие… к Аурелии обратится за помощью каледонский парламент большинством в две трети голосов. Вроде бы, просто, если не знать, что они там в Дун Эйдине и втроем-вчетвером ни о чем договориться не могут, а если на каком-то деле сойдется две трети парламента – значит наступил конец света.
Теперь осталось только подписать предлагаемый договор – и готово. Очень многие вещи, происходящие сейчас в Аурелии, превратятся из ожидаемых неприятностей в неприятные возможности. Всего лишь возможности, за которыми нужно присматривать, чтобы они не набрали достаточную силу. С подписанием трудностей быть не должно. Разумеется, Его Величество помедлит, поторгуется, поразмышляет. Быстро согласиться – себя не уважать. Но договор будет подписан много раньше начала марсельской кампании, значит, больше месяца на уважение не потратят. Невыгодно.
Договор нужен Аурелии. Нужен больше воздуха, много больше. И хотят за него так немного… не соваться в Каледонию, на которую все равно в ближайшие годы не наскребешь ни денег, ни людей; да чтобы вдовствующая королева Мария отказалась от претензий на альбийскую корону. Корона эта – тоже пустая мечта, которой сто лет в обед. На это сил не хватит не только у Аурелии, а и у всего континента, взятого вместе, если представить себе, что континенту может придти в голову такая блажь. Договор меняет журавля в небе на крупного гуся в руках. Его подпишут.
Договор нужен не только Аурелии – и королевству Толедскому он нужен, и папскому престолу. Всем членам тройственного союза. Особенно интересно получается с Ромой – им Каледония не интересна, далеко от Ромы до Каледонии. О том, что не менее трети каледонских лордов – католики, Папа вспоминает… иногда, наверное. Поминает их в молитвах перед Господом. О них как о политической силе Александр VI не помнит, не знает, знать не хочет. У него под носом, под боком куда более интересные дела. Вольная Романья, не желающая признавать понтифика сюзереном, Галлия, уже вслух мечтающая о собственной Церкви – чем это, дескать, Равеннская Церковь звучит хуже Ромской? Арелат, глубоко оскорбивший ромского первосвященника тем, что поставил интересы страны выше интересов веры и волей короля разрешил свободу вероисповедания – сиречь, свободу любой ереси, в том числе и вильгельмианства…
От Ромы до Каледонии далеко, ничего, кроме благословения, лорды-католики не дождутся. Ради них Папа не станет вмешиваться.
Толедо же в договор предусмотрительно не включали, и даже не думали им предлагать. Зачем? Помощь от них Каледония получит в одном-единственном случае: если Филипп Толедский женится на Марии Каледонской. Для чего ему предварительно нужно овдоветь – что само по себе дело не трудное, а вот жениться на Марии – посложнее. Слишком многие будут против. А без брака, без прямых и очевидных выгод Толедо не вмешается. Потому что с нищей Каледонии нечего взять, а вот от примирения Аурелии и Альбы пользы ожидается очень много. На море в первую очередь. А братьев по вере можно поддержать деньгами – невеликая печаль, до сих пор не слишком-то помогали, и дальше не станут тратиться, молитвой – ну, кто ж запретит, и добрым словом – а это и вовсе непредосудительно.
А вот предложи кто Толедо примкнуть к договору – так они за свое нынешнее бездействие захотят столько сребреников, что обладай Иуда их аппетитом, неизвестно еще, как бы пошли известные всем дела Страстной недели. Гордость не позволяет соглашаться на простые и взаимовыгодные условия. Ну, что взять с Толедо… как торговали тысячу лет назад своим хорошим поведением, так и ныне готовы торговать, получая выгоды и золото просто за то, что не собираются нападать. Хотя попробуй они и впрямь напасть, им же потихоньку спасибо скажут. За повод в очередной раз укоротить жадные руки.
Определенно, некоторые вещи не меняются с тех самых времен, когда везиготы и франки периодически грозили Роме всем на свете. И еще бургунды, предки нынешних арелатцев… этим вообще уроки не пошли впрок. Как всегда. Ничего нового под солнцем, ничего нового под луной – а эта мудрость и Ромской империи намного старше…
А в Каледонии парламент передрался – треть за договор, две трети – против. Одни потому что без аурелийской поддержки года не проживут, другие, потому что им без альбийской армии в стране – край. Регентша, замечательная женщина, жалко, что не наша – прилюдно умыла руки. Что парламент решит, то и будет… а он, конечно, до второго пришествия ничего не решит, вот и будут у нее руки и чисты, и развязаны.
– Те, кто голосовал за договор, – говорит за спиной сэр Кристофер, – из всей этой своры – худшие. Эти не боятся, что их зарежут, эти хотят резать сами и без помех. Во имя веры, между прочим, хотят. Чем они там думают в Тайном Совете, уму непостижимо… Сторонники Нокса – это не черт, его крестным знамением обратно в зеркало не загонишь. Мало нам того, что есть, им собственную Франконию на севере завести захотелось?
– Сэр Кристофер, я не думаю, что вы имеете право говорить в таком тоне о Тайном Совете! – это Дик Уайтни, дальний родич и первого министра, и госсекретаря, в Орлеане представляет второго. Толковый мальчик, младший сын, но помнит, какими способами не стоит делать карьеру. Он будет ругаться здесь, в кабинете, но доноса сам не напишет и другим не даст.
– Если Тайный Совет на меня обидится, я об этом узнаю. – Маллин доволен договором и недоволен тем, что договор содержит лишнее. Но помогать он будет все равно. Всем, чем может.
– Сэр Николас, – мягкий выговор, южный. Говорящий не с настоящего юга, конечно, а из Корнуолла, их за милю слышно. – Лучше скажите, чего вы ждете от нас. Распределим обязанности, и разойдемся. – Генри Таддер, адмиралтейство. Еще не рыцарь, но будет. Этот будет. – А насчет Каледонии, сэр Кристофер, думаю, что вы неправы, а Тайный Совет как раз прав. Нокс – ублюдок, прошу прощения сэр Николас, но он из ублюдков ублюдок, а те, кто за ним идет – еще и глупые ублюдки, потому что верят во всякое… сами понимаете. Но они – таран. Они откроют нам ворота. А чем раньше мы войдем, тем меньше будет крови. Они без нас еще будут резаться сто лет. Тайный Совет прав. Хватит. Нужно один раз вложиться и сделать все как надо.
Сэр Николас терпеть не может ссор. В буквальном смысле терпеть не может, как никто не может терпеть кипяток, вылитый на голую кожу. Молчать можно, лицо удержать можно, а вот наслаждаться подобным или не чувствовать вовсе… ну, может, и случается с кем-то такое везение. Не с ним. Не судьба.
Нужно промолчать. Очень дельно начал Таддер – распределим обязанности. Очень плохо закончил свою речь. Дослушав до конца, мы забыли начало. Вот как-то так, знаете ли, получилось…
Посол Альбы при дворе аурелианского короля смотрит не на Таддера, а что на него смотреть-то – на сэра Кристофера. Громыхнет, не громыхнет? Не будем проверять…
– Вы, кажется, поинтересовались, чего я жду от вас? – мило улыбается Никки. – Того, что мы будем обсуждать наши обязанности, а не действия Тайного Совета. Господин Таддер, вы единственный человек, который может появляться здесь открыто. – Официально Таддер в Аурелии занимается легальным, хотя и неодобряемым делом – набирает переселенцев. Как раз на юг, на ту сторону экватора. Компании предпочитают моряков и ремесленников, но хорошие крестьянские семьи тоже в цене. А что иностранцы, это ничего. Через год-два они будут говорить на «птичьем», родным языком их детей станет речь Большого Острова. Их внуки будут называть «домом» Альбу. Как сам Никки. Но это сейчас не важно, а важно, что Таддеру многое приходится улаживать здесь, в Орлеане, и его появление в посольстве никого не удивит и не обеспокоит. – Я хотел бы, чтобы вы остались здесь и занялись документами. Чтобы вся переписка вокруг договора шла через вас. И все запросы. И вся связь.
Таддер может отказаться. Формальное право у него есть – посольству он не подчиняется. А вот возможность… скорее, уже нет. Причем по его собственным меркам нет: боком выйдет, сообщат, припомнят. Так что после секундной заминки – на лице даже не успевает проступить кислое выражение, – он решает сотворить чудо превращения уксуса в вино. Работы много, работы очень много, ответственной, утомительной, нудной – но кто с ней справится, тот будет награжден. Еще одна ступенька вверх. А он справится, как же не справиться. Так что большое спасибо сэру Николасу за такой прекрасный шанс.
Ну, большое вам пожалуйста.
Может быть, с третьего-четвертого раза научитесь думать. Каледонцы Таддеру не нравятся. Как будто у нас лет тридцать назад лучше было. Как будто люди вообще где-то друг от друга отличаются… условия отличаются. Порядок. А люди почти везде почти одинаковы.
– Господин Уайтни, под вами больше всего людей. Денег нам прислали достаточно. Можете вы обеспечить наблюдением всех, кого я вам укажу? Кто с кем виделся, кто о чем разговаривал, с каким выражением лица… – скорее всего, это не потребуется, но чем Бог не шутит, пока дьявол спит?
Молодой человек отвечает не сразу. Склоняет голову к плечу… знакомое какое-то движение, откуда, странно, не вспоминается, странно… слегка прищуривается. Прикидывает, подробно, свои возможности. С учетом средств. Хороший мальчик, светлая голова… во всех смыслах.
– О скольких наблюдаемых идет речь?
– От шести до десяти, – больше бессмысленно. Не сможем обработать и переварить.
– Да, несомненно. – Уайтни кивает, словно одновременно стряхивает с глаз длинноватую челку. При гладко зачесанных назад волосах. Потрясающее зрелище… – О ком идет речь?
– Пока не знаю. Предположительно Валуа-Ангулем и его союзники, коннетабль, ромейское посольство.
– Получается много больше десяти, – улыбается cветловолосый.
– Я не попрошу вас делать это одновременно.
– Я всецело к вашим услугам, сэр Николас.
– Я вам крайне признателен, – и правда. – Сэр Кристофер…
– Да, конечно.
Тут не нужно объяснять и отдавать распоряжения. Город и обеспечение безопасности. Второе, особенно. Потому что те, кто захочет сорвать договор – или хотя бы задержать подписание – будут бить по Никки. Прямо – но с этим и персонал посольства справится, или косвенно – но тут сэр Кристофер все знает сам. Его можно было вовсе не приглашать – но это было бы невежливо по отношению к Таддеру и Уайтни.
Сейчас гости будут покидать посольство. По одному. Таддер – вполне открыто, как всегда. Уайтни – как большинство гостей такого сорта, но об этом позаботится отдельный человек. А сэр Кристофер… сэр Кристофер выйдет вместе с остальными из кабинета, отправится дожидаться своей очереди и вернется через некоторое время.
– Любезно благодарю вас всех и не смею больше задерживать, – поднимается и раскланивается Трогмортон, смотрит вслед гостям, заставляет себя смотреть.
Уайтни – высокий, тонкий в кости, выглядит младше своих лет, кажется безобидным милым юношей. Шпага издалека тоже кажется просто тонкой полосой металла. Главное – не подходить поближе. Таддер – полная противоположность: приземистый, основательный, грубое лицо. Это не шпага, это… топор. С амбициями. Очень дельный работник, но жаден до почестей и признания.
В том, что касается работы, тут можно верить всем. До ножа – тоже всем. Если речь идет о карьере – только Маллину. Потому что им с сэром Кристофером нужно разное. Никки хочет дослужить свои десять лет, собрать за это время все, что можно – и уехать к себе, на юг, совсем в другом статусе, совсем с другими деньгами, с другими связями… так будет много легче двигать границу. А Маллин вряд ли выйдет в отставку. И вряд ли доживет до пятидесяти. И кончит, скорее всего, плохо, не в поле – так дома, потому что дома он играет в политику, и не по маленькой. И поперек партийных линий. Сэр Кристофер лоялен идеям, а не корпорациям, и уж тем более не людям. Значит, и рассчитывать может только на себя. Это Никки – Трогмортон из Капских Трогмортонов. Звено в цепи. За ним все – от семьи до его арендаторов, и он за всех. Зато Маллин – «тот самый». Суверенная держава из одного человека. Завидовать – нечему, иметь дело – одно удовольствие.
У суверенной державы свои законы и границы, законы Никки нравятся, с принципами он вполне согласен, но иногда эта держава может начать войну. И не сказать, чтоб на ровном месте… но было бы куда лучше, если бы на другой территории. Не в кабинете альбийского посла. Начни Таддер читать свою речь в любом кабаке, найдись у сэра Кристофера, что ему ответить – так и замечательно, тут бы Трогмортон согласился. Всецело. Однако ж, в кабаке не начнут, Таддер не начнет, знает свое дело… ладно, все это мелочи, а более важные вещи мы сейчас обсудим подробно. А от встречи осталось смутное, беспокойное ощущение – и скребется вдоль хребта. Что-то неправильно. Померещилось? Посмотрим, не показалось ли что-нибудь странным Маллину.
Сэр Кристофер вошел тихо, так же тихо сел. Взял с блюда кусочек печенья, белого – саго на миндальном молоке… Профанация, по-настоящему, молоко должно быть кокосовым, но не в Орлеане же. Тут нужно спасибо говорить, что саго есть. Таддер привез, есть и от него польза.
Налил себе вина. Налил Никки, не спрашивая.
– Хотел бы я знать, кто вас в столице так не любит?
– Да не будет меня никто убивать, – морщится Никки. – Ерунда. Даже Хейлз должен понимать, что это не поможет.
– Я не об этом. Я о том, что в Дун Эйдине о договоре узнали раньше. Им сообщили, нам – нет. Вы не знали, я не знал, Таддер не знал – почему он, вы думаете, так злится? Даже Уайтни не знал, ему свои не сказали.
– Да зачем нам сообщать? – Хотите играть в мяч? Ну вот, я вашу подачу принял и отбил. – Мы и так спокойно все сделаем.
Время есть, деньги есть, а продать такой договор Людовику – все равно, что лошадь у слепого увести.
– Вы помните случай, чтобы дело было настолько важным, а мы узнавали о нем последними?
– При прошлом Людовике такое было, и тоже касалось Каледонии. На самом деле, мы ведь знали о том, что договор готовится, но не знали, что все пройдет настолько быстро. Зато мы можем не сомневаться, что узнали о нем первыми в Орлеане.
– Я бы за это не поручился. Я бы не поручился, что кое-кто не получает новостей из дома.
– Вы за кое-кем наблюдаете – на этой неделе было что-нибудь новое?
– Я не знаю, как мне определять разницу.
Разницу… Никки тоже не знает, как ее определять. Он ее просто видит, когда она появляется. Не заметить невозможно, как ни старайся. Разница – очень громкая, очень яркая, ее захочешь – не пропустишь, но это не умение, это врожденное свойство, вот приучить себя разглядывать постоянное, неизменное, обычное – можно, очень трудно, но можно. Можно даже объяснить, как научиться. А тут… не идти же смотреть на Хейлза своими глазами? Если не возникнет подходящая ситуация, не получится вплоть до самого приема, а это только в конце недели, а тогда уже весь город будет знать о содержании договора. Очень неудобное положение вещей.
Cэра Кристофера он понимает очень хорошо. Им не сообщили. Хотели подставить ножку – может быть, хотя вряд ли, слишком уж важное дело. Боялись утечки – более вероятно. Но почему?
– Вы заметили, сэр Николас, что наш Уайтни отрастил челку?
Трогмортона передергивает – да уж, заметил. И заметил не он один, значит, не померещилось. Никки пытается повторить движение. Может быть, если голова не помнит, вспомнит тело – чье, ну чье движение? Не получается, неудобно. Непривычно. И не всплывает ничего…
– Вы тоже обратили внимание. Может быть, вы еще и узнали, как это случилось?
– Челка принадлежит Его Светлости герцогу Беневентскому. А в его компании Уайтни появлялся открыто ровно один раз.
Да, действительно. И челка, и манера слегка наклонять голову к плечу, не сводя взгляда с собеседника. Птичья такая манера, да и взгляд тоже – птичий. Любопытный и совершенно непонятный, и еще неведомо, умеет ли ромей моргать, или и в этом тоже подобен птице. А вот с чего бы Уайтни обзавестись этой манерой… нарочно подражает? Было бы чему, право слово, тут уж лучше начать с осанки и с умения спокойно держать руки при беседе, а то молодому человеку из ведомства госсекретаря приходится сцеплять пальцы, чтобы ладони не плясали в воздухе в такт каждому слову…
– Когда успел и зачем?
– Не знаю. Может быть, просто повторяет, сам того не понимая. Может быть «снял» понравившийся жест. Может быть, дело много хуже.
Подражал бы осознанно – причесывался бы по-другому. Неосознанно – тоже… пришла бы блажь расчесать волосы на пробор, а почему нет? в Орлеане так четверо из пяти ходят. И те, кому к лицу, и те, кто отродясь не задумывался, что им к лицу. Нелепица какая-то…
– Насколько хуже?
– Так бывает, когда достаточно часто находишься в обществе человека, который произвел на тебя сильное впечатление.
– А это вообще возможно? – не впечатление, тут-то сомневаться не приходится, а вот частое пребывание в этом обществе. Как, когда, каким образом, зачем?..
– По времени? Да.
Из всего разговора можно заключить, что сэр Кристофер понятия не имеет, было ли подобное. Знал бы – поделился бы уже своими сведениями. Или, что хуже, Маллин играет в свою игру. Имеет право играть, кстати. Все, что касается посольства – его дело, его партия. И Уайтни играет в свою игру – интересно только, по распоряжению или по собственной инициативе? Второе… второе совсем никуда не годится. Совсем.
Сэр Кристофер прихватил еще несколько печеньиц, откинулся на спинку кресла.
– За мной ходят, – сказал он. – Уже неделю. Местные уроженцы. И их много. Следят не очень умело. Но их по-настоящему много, человек пятнадцать. Я думал – у вас людей попросить, или лучше у Уайтни, а тут ваши новости.
Новости, да. Новость за новостью. Хорошая одна, остальные – дурные. Уайтни… и это.
– Людей я дам. Кто это может быть?
– Я на картах не гадаю. Я не узнал никого, а ловить их на живца – значит, сообщить, что заметил.
Неделю… нет, договор тут ни при чем, и это очень плохо. Отдельные дела, одновременные, но отдельные. Очень некстати это все сейчас. Совершенно безобразно, совершенно никуда не годится: пятнадцать человек – это не шутки, это подозрительно похоже на большой такой промах. Не будем говорить, что провал, пока не будем, но… да уж, вот вам и славный месяц май, лучший месяц в Орлеане.
– Вы раньше сообщить не могли?
– Я действовал методом исключения, – улыбнулся сэр Кристофер.
– И кого же вы исключили этим методом? – Держава. Суверенная. Договороспособная, не то что Каледония, но вот суверенитет этот иногда огорчает… и сильно.
– Вас, Таддера, соседей, королевскую службу и дом Валуа. Не в этом порядке.
Вот теперь сэру Николасу делается совсем грустно. Потому что если не перечисленные, так, спрашивается, кто? Полтора десятка. Местных. Неведомо кого. Не Валуа, не король… не свои, не соседи. Полтора десятка. Что это еще за монетка такая в пироге сыскалась?!
– Вот и я думаю, почему это сразу вдруг? Что за совпадения? – добавляет сэр Кристофер.
Теперь придется разбираться с тремя задачами сразу, и с договором проще всего, а вот с этими двумя загадками… просто не будет, это сэр Николас чувствует. Будет не просто. Будет, конечно, интересно, но, проклятье, как он не любит одновременно сваливающиеся сюрпризы – не любит, а они все валятся, и приходится ими жонглировать, а жизнь подкидывает новые шары. Три, четыре, пять, шесть, семь… восемью не умеют жонглировать и самые опытные циркачи, семь – это предел, но шаров пока что три, так что не будем унывать. Будем работать.
– К сожалению, больше похоже именно на совпадения… – подумав, говорит Трогмортон.
– Скорее всего, вы правы. Но так не хочется… С совпадениями так много возни, а толку от них никакого.
– Увы, – да уж, тут они полностью согласны. Куда интереснее размотать один моток пряжи, каким запутанным он ни окажись, чем несколько попроще. Возни многократно больше, а смысла от разных клубков меньше, ничего дельного не свяжешь.
– Между прочим, что касается впечатления – Уайтни я могу понять, – улыбается Маллин. – Меня герцог тоже ухитрился удивить…
– Чем же?
– Знаете, откуда пришли к вам в тот день молодые люди из ромейского посольства?
– Откуда же? – в Орлеане выбор велик.
– Из «Соколенка». Знаете, где они провели предыдущий вечер? Там же.
Никки морщится. Это дело аурелианских властей – терпеть у себя такие заведения или не терпеть.
Он бы не терпел. И клиентуру не терпел бы. Если совсем честно – место им под землей или над землей. Зря сэр Кристофер ему рассказал. Воспользоваться этой информацией Никки не сможет – законов страны парочка не нарушила, а вот, чтобы иметь с ней дело, придется теперь совершать над собой некое усилие. Это обязательно. Это работа. Иногда Никки не любит свою работу.
– И что же герцог? – составил компанию любителям остренького?..
– Он пригласил к себе дюжину молодых людей из свиты – и тех, кто ходил, и тех, кто не успел – и объяснил им, что посольство живет по законам Ромы, а не по законам Аурелии. Как я понимаю, там использовались куда более крепкие выражения, мне их не пересказывали.
Трогмортон сильно удивляется. Удивление, конечно, приятного рода – судя по тому, что до сих пор сообщали о нравах семейства Корво и самого его достойного представителя, все должно было бы выглядеть иначе. Примерно так, как Никки подумал в первый момент. А тут, извольте видеть, все наоборот… неожиданно. И как это понимать?
– Ну представьте себе, – улыбается сэр Кристофер самой солнечной из своих улыбок, – возвращается эта орава домой. И начинает там рассказывать. Впечатлениями делиться. Кого сочтут… духовным отцом всей этой истории – пусть он даже к заведению и близко не подходил?
– Да, действительно, сочтут… – хотя совершенно непонятно, с какой стати герцогу Беневентскому об этом заботиться, мокрому дождь не страшен. А визит в «Соколенка» вполне укладывается в любимую пословицу его соотечественников – «В Роме поступай по-ромски», ну вот и поступили по-орлеански, так в чем беда с его точки зрения? – И что ему с того?
– Видите ли, сэр Николас, если духовное лицо спит с половиной города – это непредосудительно, если происходит по согласию. Возмущаться таким на полуострове будут разве что «черные монахи», но их теперь слушают меньше, чем раньше – посмотрели, чем оборачиваются их принципы на практике. Если молодой человек высокого происхождения тратит деньги на шлюх – это даже похвально, ну на что ему их еще тратить-то? Если в некоем семействе отношения несколько ближе родственных, это дело отца семейства и больше ничье. Но чужие дети, чужие маленькие дети – это постыдно и смешно.
