Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 72 страниц)
А теперь – назад, и Жан уже сзади, и вскинуть руку. Стоп. Все.
Двор выглядит так, будто по нему не четыре человека несколько минут, а табун боевых слонов – если они табунами ходят – целый день носился. Туда и обратно. У капитана лицо серое и не только от пыли. Понял, что произошло. Наверное, вернее, наверняка, раньше до такого у них не доходило. Причин не было. Не успевал никто, да просто по времени не протянул бы столько. Господин его снимает шлем, вытирает лицо.
– Спасибо, – улыбается, – господин граф. Надо будет тут что-нибудь придумать.
А этот прекрасно все понимает – и на чем я их поймал, и что не поймать не мог, и что меня с Жаном так поймать нельзя. Потому что эту дурь я из него вытряс первым делом, давным-давно. И из себя, что было несколько посложнее, но получилось все-таки. Только, кажется мне, Корво все устраивает, и такой исход боя – тоже; но выражение лица толедца предрекает серьезные неприятности. Гадалка из меня никудышная, но тут и гадалкой быть не надо. Посмотришь – и все ясно: иметь нынче же вечером ученику, подзащитному и командиру большую серьезную выволочку. В таких случаях добропорядочные верные подчиненные забывают о старшинстве, и правильно делают.
Но это ученика, подзащитного и командира тоже, кажется, не беспокоит. А вот на Жана смотреть больно. Понял, обормот, что тогда у посла с Его Величеством не характер на характер нашел. Что его в свои записали и защищали как своего. До последнего.
– Отдыхаем, – говорит Пьер. – Не знаю как вам, а мне совершенно необходимо. А потом можно и продолжить?
– Воля хозяина – закон, – опять улыбается вежливый гость.
Дамы на балконе застыли – не шелохнутся. Анна-Мария, конечно, тоже все поняла – а вот если молодая герцогиня сама не разобралась, а супруга моя ей объяснила, в чем тут дело… не завидую я послу. Хотя Шарлотта дама во всех отношениях достойная. Бранить не будет, холодность демонстрировать – тоже, и из спальни не выгонит, ибо не ее это дело. Я бы, думает Пьер, на такой не женился, при всей ее красоте и уме, не знаю уж, чего тут больше. Лучше от благоверной, как случается, получить шумную нахлобучку, чем видеть этот вот надежно притопленный где-то под сердцем страх. Чувствуется же, как ни топи.
Одна невестка ненаглядная цветет, как розовый куст: любимый супруг так красиво дрался, так замечательно победил. Карлотта, конечно, чудо – но учить ее еще уму-разуму… Она не поняла даже, что любимого супруга ее убили раз восемь. И потому, что неосторожен был, и потому что намеренно рисковал, подставлялся.
Из всего, что тут только что было, можно сделать множество выводов. Полезных в будущем, потому что все здесь происходящее – это последние развлечения перед войной, а война будет куда серьезнее, чем казалось весной. Еще пара недель, только-только закончатся последние торжества, и придется оставить прекрасных дам ради другой, со скверным характером. И коннетаблю, судя по всему, придется тоже – потому что чертов Клод прав, война с Арелатом будет идти и на юге, и на севере. Юг-то мы оставим Корво и Клоду… и упаси нас всех Господь от того, что этот благонамеренный молодой человек будет и командовать так же, как дерется, и запишет Клода в свои, а с него ведь станется. Никогда не думал, что буду уповать на скверный характер маршала, но, может, хоть тут от его надменности выйдет прок: «Его защищать, за него в безнадежный бой лезть?..»
Будем надеяться, обойдется. Кстати… раз гость – и гость довольный – то его потом и расспросить можно. А чтобы не обидно было, то и самим кое-что рассказать.
А перед этим… до сих пор все серьезно было и прилично. А нужно все же и что-нибудь повеселее станцевать. Не двое на двое – а все против всех, как попало, кто уцелел – тот и победитель. И пусть черт приберет тех, кто отстанет.
Для начала – из родительской вредности – Пьер решил выкинуть из круга сына. Гости намерение разделили. Пусть покрутится один против троих, правда, трое друг от друга держатся подальше, отслеживают: в такой потасовке ни правилами, ни совестью не запрещается добраться до спины якобы союзника. Не зевай – и останешься на месте. Жана хватило надолго, но все-таки пришлось ему отходить к галерее. Попался на толедский фокус с кинжалом. Доволен, как будто сам поймал, а не его поймали. Любопытный.
А теперь мы и второго молодого человека отправим побеседовать с Жаном, потому что с капитаном нам есть о чем поговорить без посторонних… но это куда труднее, и потому, что противник он хороший, и потому, что судя по хитрой толедской физиономии, дон Мигель вознамерился остаться последним, так что уже и не поймешь, кто тут против кого. Завертелась карусель, веселый танец.
И довертелись до того, что – непонятно, кто кого. Мы с послом друг друга разом, пожалуй. И сарай. Он. Спиной. А я ведь думал, что кирпич хорошо сложен, а вот гляди-ка… Не глядеть надо, а защищаться, потому что пока рот раскрыл, глядя как в кирпичной стенке образуется вмятина, а потом и дыра, тут меня ласково так кинжалом между пластин и пощекотали.
– Это, – спрашивает герцог, – была конюшня?
– Нет, конюшня левее. К счастью.
– Ах, к счастью… – и опять зевать не надо, потому что все реки текут, а все правила летят к чертям, если очень хочется.
Вот теперь это конюшня. Но она много прочнее. И я много прочнее.
– Эй! – кричит с галереи любезная супруга. – Сарай мне самой не нравился, но лошади вам чем виноваты?
Так что на долю толедца построек во дворе не досталось, впрочем, его и не следует в стены вбивать, он еще пригодится. Да и вообще – пора потихоньку переходить к отдыху и приятным беседам. Среди которых есть одна неприятная, но полезная. Такой небольшой подарок для господина посла…
А он честно заслужил и подарок, и неприятности. Первое тем, что остановился, хотя очень хотел продолжать. На шлеме у него это желание написано. Вот смешно – по лицу у него ничего не прочтешь, а как железо на голову надел, так почти прозрачным стал. А неприятности тем… что нехорошо все же хозяином дома об его собственную конюшню стучать в нарушение договоренности. Нехорошо. Хотя и приятно.
После поединка двое на двое Пьер уже и не сомневался, что разговор тоже будет – двое на двое. Любая беседа с участием господина посла пойдет именно так – двое на двое за одним столом, и капитан его под дверью слушать и ждать приказов не будет. Так и получилось. Уже поздно вечером, когда гости успели отдохнуть, а хозяева, наскоро приведя себя в порядок, принять… других гостей. С визитами, выражениями любезности и подарками. Вот где Карлотта хороша и безупречна – так это в подобных вещах. Как бы невестка на Марию и фрейлинство ни ворчала, как бы каледонскую королеву ни честила, а вышколили ее хорошо. Знает, что сказать, где и кому, как благодарить, как выражать благосклонность… а пока жены занимаются своим делом, мужья могут улучить пару часиков на свои.
Из настежь распахнутого окна тянет вечерней прохладой. Настоящей, даже немного зябкой. Дует с реки, и хоть до Луары довольно далеко, ветер пахнет камышом и дымом костров, которые разводят на берегу. Хозяин сел спиной к окну, и теперь ветер приятными холодными ладонями лезет под воротник. Гости разместились напротив, вино открыто и перелито в кувшины заранее, кувшинов много. Корво порой приподнимает подбородок, явно ловит ноздрями ветерок, наслаждается. Смешно – каждое такое мелкое движение нарочно зашлифовано до полной незаметности. Зачем?
Пьер бросает беглый взгляд на толедца. Смуглое лицо: к таким загар прилипает мгновенно, короткие пепельные волосы, напротив, сильно выгорели. Как и все его соотечественники, подчеркнуто сдержан в каждом слове и каждом жесте, но рядом со своим герцогом кажется весьма темпераментным и подвижным человеком. Хотя если посмотреть так, чтобы видеть сразу его и Жана, то понятно – обман зрения. Де Корелла привычно сливается с тенями, а вино в бокалах появляется как бы само собой.
Ну раз Жан во дворе начал, то пусть и продолжает. А сына – хлебом не корми. Разливается соловьем. Руладами расписывает, как с ним знакомились, что ему второй секретарь посольства говорил, как подружиться пытался – и как он этого секретаря потом сам нашел и в посольский флигель провести попросил: хотел посмотреть, как его «друг» новоявленный себя поведет. А он возьми и проведи. Пришлось пользоваться.
Посол слушает, вопросов не задает – только голову к плечу склонил, и не помни я, что это еще до знакомства с Клодом, решил бы, что оттуда взял. Угол только разный, а так почти одно и то же. Потом слегка кивает. А на каком-то перечислении, что еще доносил такой разговорчивый и общительный второй секретарь, синьор Лукка, вдруг поднимает руку.
– Подождите-ка, – щурится. – Вы сказали – «и дополнительная рота под командованием Вителли», я не ослышался?
– Нет, все верно, – пожимает плечами Жан. – Я удивился, помнится…
– Благодарю, господин граф, благодарю и вас, – кивок Жану. – Это еще один весьма щедрый подарок. Мигель…
Толедец молча наклоняет голову, что-то прикидывает в уме. Ни слова, разумеется, вслух сказано не будет. Может быть, потом. Или вовсе никогда; впрочем, и не мое дело знать, кто именно, помимо синьора Лукки, участвовал в этой игре. Зато можно догадаться, кто игрой руководил. Хорошо что я тогда, еще в мае, и королю все вовремя рассказал, и сам паниковать не стал. Но кое-что все-таки стоит припомнить.
– Господин герцог, с вашей стороны было несколько опрометчиво использовать в качестве наживки сведения о поветрии на франконской границе.
– О чем? – Пальцы удивленно ловят невидимого мотылька в воздухе. Пьер присматривается к перстням. Хорошие камни, и работа хорошая… – Жан, не были бы вы так любезны еще раз повторить…
– Затруднения на севере, – сын на память не жалуется.
Посол вздыхает. Вообще удивительное дело: пары часов во дворе хватило, чтобы наша ледяная статуя оттаяла. Я про него многое понял, очень многое. А что он про нас понял? Такого, что маску сбросил – вместе с доспехами, кажется. И что с этим его пониманием делать, знаком уважения счесть, или ровно наоборот?..
– Прошу принять мои извинения. Имелось в виду только общее положение на франконской границе. Угроза нападения, которая была и есть. Имей я на тот момент сведения о том, что там и впрямь… затруднения, разумеется, это осталось бы в строжайшем секрете, и границу я не упоминал бы ни в каком качестве.
– Вы хотите сказать, что все же получили эти сведения, но несколько позже. – Если будет ответ, то станет очень щедрым подарком: теперь можно вполне точно очертить скорость, с которой разведка союзника получает сообщения о том, что происходит у нас. А заодно и понять, где и когда наша большая тайна перестала быть тайной.
– Да, господин граф. – Отвечает спокойно… и честно. И понимает, что делает. – В конце мая. Надеюсь, я не поставил вас в сложное положение?
– Нет, и как показало время, вы были правы, когда торопили нас. А вот насчет договора с Толедо – это как раз было правдой? – В мае король и коннетабль, еще точнее, король по подсказке коннетабля, дурацкой такой подсказке, решил, что все наоборот…
– Да, разумеется – и это не то намерение, которое я собирался скрывать. Правда, я не рассчитывал на явление дона Гарсии. Впрочем, могло быть и хуже, – понять Корво проще простого: адмирал мог приехать и сам. И вот это действительно обернулось бы катастрофой. Двойной. И сам по себе он нечто невозможное: взять худшее от манер маршала и посла, настоять на двадцати годах славных побед и королевской милости, прибавить родство с Их Толедскими Величествами… И пожар в его отсутствие вовсе лишил бы Картахену флота; сообщили уже, как адмирал предотвратил полный конец света, свел его к терпимым неприятностям.
– Ну а теперь, – улыбается Пьер, – перейдем к делам более приятным. Я просмотрел планы господина маршала, и они оказались неожиданно хороши.
– Я рад, что они не вызывают возражений. – То ли не заметил похвалу. То ли тут его мнение коннетабля Аурелии нисколько не волнует…
– Кто вас учил планировать? – Действительно интересно же. Где на полуострове кардиналов учат воевать, кто – и как. Вряд ли и это дон Мигель. Будь так, мы бы о нем давно знали в совсем ином качестве.
– До недавнего времени, в основном, мертвые люди из старых книг, – посол почему-то улыбается. – Последние несколько месяцев – господин маршал.
Хм. То ли простая любезность в адрес, как это он королю заявил, старшего родственника – то ли невыносимая привычка Клода составлять сто сорок восемь подробнейших расписаний на любой случай здесь и впрямь оказалась полезной. Сколько маршалу не объясняй, не показывай на примере, что все равно, все равно окажется же, что все пойдет по сто сорок девятому варианту – лошадь захромает, гвоздя в кузнице не будет – он не верит. Скорее всем лошадям копыта проверит и во все кузницы гвозди притащит. Лично. В клюве.
– Мне кажется – или вы о чем-то не упомянули? – В комнату залетает ночной мотылек, и, разумеется, устремляется к ближайшей свече. Короткий сухой треск, крошечная струйка дыма – и все, но следом за ним немедленно является еще парочка самоубийц. Странные все-таки существа…
– Эти планы, господин коннетабль, были составлены в период, когда у нас еще была надежда на то, что все ограничится деблокацией Марселя. И на то, что туда можно бросить все силы. Сейчас же… я еще не получил точных сведений, но имею основания предполагать, что те самые пресловутые десять тысяч арелатских вильгельмиан нужно ждать на севере в ближайшее время. И численность войск противника на самом юге… не двадцать тысяч, а, пожалуй, в полтора раза больше. Арелат не поверит Галлии полностью, слишком рискованно. Покажи Тидреку возможность безнаказанно ударить в спину, он ударит. Но даже в этом случае с границы они снимут много. Достаточно, чтобы все наши планы пошли кувырком.
– Я думаю, – говорит Пьер, а подумал он об этом буквально только что, а надо было раньше, – что Галлия не станет начинать войну в горах. Собственно, они могут ввязаться в спор на побережье. И наверняка это сделают. Вопрос лишь в том, рискнут ли они выступить на стороне Арелата в открытую. – И тут очень пригодилось бы слово Его Святейшества, а точнее даже, крепкий удар кулака по столу.
– Я думаю, что Галлия будет героически защищать от Арелата все, до чего сможет дотянуться, – гость пробует вино, одобрительно кивает. А вот капитан его так и сидит лишь со вторым бокалом, а первый осушил, видимо, из вежливости. Толедец, пренебрегающий вином – это такое чудо, что даже нисколько не обидно для хозяина. Наоборот, приятно, как всякая диковинка.
– В том числе и ваши будущие владения.
– Ну конечно же, – кивает Корво.
Коннетабль смотрит не столько на него, сколько на сына. Вид у новобрачного вполне обычный – усталый, счастливый, развесистый. Щенок-переросток, все правильно. И если я его потом спрошу, а он не скажет, что на этой фразе уже сообразил, к чему я клоню – врать-то чадо не будет, не приучено, – я ему щенячьи уши обрежу, как ромейским боевым псам. Чтоб всегда торчали.
– Это создает очень интересное положение, не находите?
– И пока еще не ясно, как его лучше использовать к нашей общей выгоде.
– Да, но в ближайшую пару недель с этим лучше определиться.
– Безусловно. Галлия официально состоит в союзе с нами… а неофициально не захочет воевать на два фронта. Поэтому если я высажусь в Тулоне – я, союзник и законный владелец города, Тидрек, конечно же, промолчит. Но мера выгодности этого решения будет зависеть от тех сил, которыми располагает де Рубо. Генерал любит бить противника по частям, а я не уверен, что мы хотим дать ему эту возможность. И в этой неуверенности я не одинок.
Господин герцог Беневентский будет прислушиваться к мнению маршала. С одной стороны – это не может не радовать. Еще только своевольных фокусов молодого человека нам на юге и не хватает, для полного-то счастья. С другой – очень жаль, что этот любезный гость окончательно определился с тем, под чьим началом хочет воевать и чьей стратегии придерживаться. На севере ему делать совершенно нечего ни с какой стороны – и его войска перебрасывать туда нелепо, и цели у него в этой войне совсем другие. Жаль. Опоздал. Нужно было зазывать в гости раньше, но все-таки…
– Меня, признаться, удивляет такое единодушие. Тем, что оно существует, тем, что оно является двусторонним, и тем, что распространяется не только на дела войны. – Это еще мягко сказано, если вспомнить, что эти трое недавно посреди столицы провернули. – Могу ли я спросить – как это чудо произошло?
– Что вы называете чудом, господин коннетабль? – Гость, кажется, глубоко озадачен. Смотрит на дно бокала.
– Ваши дружеские отношения с господином маршалом.
Молча слушавший разговор толедец слегка улыбается, недолго – но Пьер успевает заметить это движение губ. А вот Корво, видимо, не знает, что ответить. Что уже само по себе более чем приятно: мог бы отделаться очередной гладкой фразой о родственных отношениях и уважении к полководческому таланту. Тут же – нет, думает. Похоже, не о том, что ответить – как.
– Понимаете ли, господин коннетабль… после известных событий вы и ваша семья выказали мне дружбу и расположение. Почему вы считаете, что я – оказавшись, некоторым образом, на месте вашего сына, должен был ответить господину маршалу чем-то иным? Тем более, что он оказал мне помощь, не имея никаких оснований поступать так – и все основания устраниться. – Гость по-прежнему разглядывает остатки вина в своем бокале. Алые блики в вине, алые блики на перстнях…
Пьер пересчитывает все шипы, торчащие из этой розы. Сказано было очень любезно, впрочем, без привычного глянца – шипов, тем не менее, много. Непривычно и необычно много. В каждой фразе по колючке. Впрочем, сам виноват – и сам напросился. С какой стороны ни взгляни, вопрос был совершенно неприличным. Даже если непонятно, с какой стати твой собеседник водит дружбу с человеком, которого ты считаешь неприятным во всех отношениях. Водит – значит, видит в нем то, что достойно доверия и уважения. Вот только мне бы хоть кто-нибудь объяснил, что – ну что? Может быть, я и сам, наконец, после девяти лет знакомства ближе некуда, увижу?
Я ведь, когда реляции с севера читал, тоже сначала радовался. Его тогда еще не покойное Величество умудрялся портить даже то, чего прямо не касался. Из толковых людей инициативу вышибало напрочь, а те, кто был готов рваться вверх, большей частью никуда не годились. Конечно, то, что меня просто некем было заменить, играло мне на руку – но ведь так нельзя строить армию и нельзя воевать… И тут такой подарок – молодой, талантливый, с кругозором, с умением порядок вокруг себя наводить – и не боится. Прикрыть от короля, чтобы раньше времени не убили, дать себя проявить как следует – и будет мне второй.
Он же все получил – и генеральское звание, и арелатскую кампанию 48 года, дурацкую и лишнюю, и приведшую к нынешним неприятностям, но тогда-то очень дорогую сердцу покойного Людовика. И объяснения мои покойнику, что без генерала Валуа-Ангулема мы бы и Арль не взяли, и Марсель с Тулоном могли бы к Галлии уйти, наплевав на все наши права на эти земли, а права там те еще, брак пятидесятилетней давности; и что юг теперь только на генерале и держится, и трогать его – лучше сразу с югом распрощаться, а генерал, невзирая на все его еще более сомнительные, чем наши – на побережье, династические права, вернее верного. Отличный военный, просто отличный – и верный, и не нужны ему ни трон, ни даже столица сама по себе. Несколько лет твердил, пока покойный Живоглот сам потихоньку не начал верить.
А я получил – в первый еще раз, как этот генерал оказался в столице после арльской победы – врага. Который мне семь лет кряду показывал, где он меня видел – в гробу и никак не меньше, кем он меня считает – дураком и королевским лизоблюдом, и кто должен на моем месте в совете сидеть. Я его от одного Людовика прикрывал, от другого прикрываю – а он все показывает и показывает.
Ну неблагодарность, ну ладно… Неблагодарность, честолюбие, черт его знает что – но он же со всеми так. Со всеми, кто ему не кланяется. Поклонишься, пойдешь под руку – да, тут разговор сразу другой будет. Орудия он бережет и даже старается не обижать, кажется. Но ведь по сути тот же Людовик покойный – только разумней намного… Всех, над кем полной власти не имеет, мечтает в порошок стереть.
А если дальше о покойном Людовике, то приходится вспоминать и совершенно не скорбный день его кончины. Военный совет, королевское безумие – и вдруг поднимающегося со своего места генерала. «Ты мне больше не господин, старый тухлый стервятник» – и ведь не кричал же. И без клекота своего обошелся. Спокойно так, с насмешкой.
И двери распахнул – чуть гвардейцев не зашиб. А Пьер окаменел. Или оледенел. Или что там. Мысли ползли как осенние мухи. И первая была, что Его Величество подставился. Наконец – подставился. Мятеж после такого поймут, поймут все, даже те, кто исполнил бы приказ. И если не поддержат, то против не встанут. Очень многие рискнут и не встанут. Потому что даже властолюбивый урод на троне лучше сумасшедшего властолюбивого урода. А вторая, что Валуа-Ангулем – идиот. Он не выйдет отсюда. Его братец не справится с мятежом. И что делать тогда? А король после этого случая будет искать заговорщиков под кроватью. И найдет. Потому что они там есть. А, может быть, все не так, может быть, не идиот. Может быть, он и к этому обороту был готов, он же большой любитель строить планы. И тогда Его Величество – мертвец. Но принц Луи – тоже мертвец. Такого претендента не оставят в живых, если смогут. Нужно было что-то придумать, здесь же, немедля. Сейчас. Глядя в белые глаза принца Карла. На что он смотрит? И тут Пьер услышал – на что. И потом, за оставшийся год ни разу не спросил Его Величество Карла – почему тот не закричал, не предупредил? Единственный – видел, и не предупредил. Зачем спрашивать… они все знали ответ.
Пьер не знал другого – как вечно больной, вялый, полусонный семнадцатилетний мальчик тогда взял в руки растерянный, опешивший совет, вдруг превратившийся в раздавленную жабу. Взял так, словно всю жизнь к этому часу шел. Ни лишнего слова, ни лишнего приказа – то, что нужно, тогда, когда нужно. Коннетабля – за генералом… уже маршалом, и Пьер не стал спрашивать, не оговорился ли уже не принц, король Карл. Слышал: не оговорился. Всех остальных – одним взглядом – удержал на месте, не позволяя даже шевельнуться, подняться с кресел, пока не вернулись граф де ла Валле и герцог Ангулемский.
И до сих пор кажется, что Карл в те минуты и выгорел весь, как порох. Выложился. Ничего не осталось, на полный год царствования не хватило… Надорвался. Может быть, стал бы хорошим королем, если бы прожил достаточно долго – да нечем было.
Вот этого Пьер забыть не мог. И еще того, как еще не знающий обо всем случившемся новоназванный маршал повернулся к нему от дверей. С улыбкой. С солнцем в глазах: наконец-то. И, выслушав, погас, выцвел. Сразу понял – уже ничего не получится: Живоглота покарал Бог, а мятеж против законного наследника оправдать нечем. Кивнул и пошел обратно. Не застыл, не потерял счет минутам, не выругался даже. Оценил ситуацию, принял решение, сделал. Вот это перенести было невозможно почти: что все это, все вот это – на холодную голову. Спокойно. Сознательно. По трезвому расчету. Убил бы…
Это все не объяснишь господину послу – да и не нужно. Зачем ему? У него, как мне кажется, хватает скелетов в собственных шкафах, зачем ему наши?
– Простите, господин герцог. На вашем месте вы совершенно и безусловно правы.
2.
Неправильно, все неправильно. Настоящий бой, хорошая усталость, вокруг дерево – светлое, темное, теплое, живое. Вокруг – уют, дом, не твой дом, совсем не твой, но все равно правильно, приятно, когда все подогнано, все под людей, живущих здесь. Должно быть хорошо. Но плохо. Не потому, что Мигель недоволен и вечером опять будет пытаться устроить жизнь своего герцога, как удобней капитану охраны. Не потому, что второй шпион в посольстве это, кажется, Марио Орсини, который, возможно, умеет не только петь. Потому что из хозяина дома торчат острые углы. Как у морских черепах – выросты на панцире. С ним сойтись должно было быть проще простого – прямой, ясный, и расположен был с самого начала, и обязан теперь… но при любом шаге навстречу налетаешь на эти выросты.
«Ну что ж, – говорит Гай, – если тебе это так не нравится, скажи ему прямо. Дело стоит того»
Да. Стоит. Потому что это было бы смешно, по-настоящему смешно, когда бы не было опасно. Если эти трое, включая короля, будут в первую очередь ждать друг от друга удара в спину, как в недавнем поединке во дворе, пострадают уже не сараи и конюшни, а в лучшем случае кампания.
А объяснение не будет нарушением доверия. Маршал ответил бы на этот вопрос любому – его просто никто и никогда не спрашивал.
– Господин граф… – но говорить все-таки нужно осторожно, и потому, что это хозяин, и потому, что я буду говорить при его сыне; это важно. – Верно ли, что во время правления покойного Людовика ошибка или подозрение короля могли стоить жизни не только подозреваемому, но и всему его дому?
Коннетабль слегка удивляется – не понимает, к чему вопрос.
– В общем и целом – да. Бывали, конечно, исключения.
– А верно ли, что полковников в армии Аурелии было много больше, чем генералов, и они не имели шансов попасться на глаза королю даже в ситуации господина Делабарта?
– Большей частью верно… Если Его Величество не обращал на них внимание сам.
– А если обращал, то едва ли распространял свой гнев и на всех членов семьи, а тем более вассалов прогневившего его полковника, не так ли? – Да начинайте же думать, господин коннетабль…
– Господин герцог… верно ли я понимаю то, что вы мне пытаетесь сказать?
У коннетабля очень выразительное лицо. И очень настоящее. Что много интереснее – такое же выразительное и настоящее лицо у его сына. Если вскоре выяснится, что второй шпион все-таки Марио, я уже не буду удивлен. По сравнению с вот этой вот переменой в Жане де ла Валле любое второе, третье и пятое дно, которое можно обнаружить в младшем Орсини – ерунда. Поняли, оба. И сын, кажется, на полвздоха раньше. Ай да влюбленный болван. Не только понял, но и показал, что понял.
Хорошо, что оба они – так. Это очень щедро. Щедрость не случайная, обдуманная. Удобная. Раньше казалось, что они, особенно младший – как сеть. Крупноячеистая. Слишком многое проваливается в никуда. А они все-таки настоящие, плотные. И отец, и сын.
– Господин герцог, – хозяин потирает подбородок тыльной стороной руки. – Вы, наверное, не знаете, что к тому моменту, когда полковника Валуа-Ангулема вызвали в столицу, франконские вильгельмиане… можно сказать, записали его в кровные враги. И устроили соответственную охоту. Впрочем, Его Светлость, конечно, предпочел бы продолжать эту увлекательную вражду. И по характеру своему, и по изложенной вами причине. Надо сказать, что я об этой причине слышу впервые. От вас. Его Светлость герцог Ангулемский не снизошел до того, чтобы ее изложить. Я же не хотел, чтобы франконцы добились своего – а они добились бы. Им помогали по мере сил. С нашей стороны. Это только одна причина. Но знай я, как на это все смотрит полковник Северной армии – я позволил бы ему решать самому. Невзирая на то, до какой степени этот полковник был мне нужен. Живым, целым и служащим Аурелии…
«Да, – говорит Гай, – а объяснить положение вещей своему предполагаемому преемнику – это невозможно, неприлично и немыслимо. Я тебе жаловался на наши порядки? Считай, что перестал»
«Хотел бы я знать, как это можно, – соглашается Чезаре, – одновременно и доверять человеку настолько, чтобы быть готовым оставить на него все, и не доверять ему достаточно, чтобы просто поговорить с ним.»
– Я не думаю, что Его Светлость хоть на минуту предполагал, что вы не понимаете, в какое положение его поставили. Из самых лучших, как он выразился, побуждений.
– Знаете, господин герцог, – пожимает плечами коннетабль, – а будь он на тот момент нужен мне чуть больше, я бы поставил его в это положение вполне понимая, что делаю. Из побуждений, которые трудно счесть лучшими для меня или для него. – Хозяин почему-то переводит взгляд на Мигеля. – Вы понимаете, о чем я?
– Да. – Он бы так и сделал, ни мгновения не раздумывая. Это видно. Он бы что угодно сделал для благополучия своей страны, и, особо, своей армии. Нимало не сожалея, не печалясь – де ла Валле этого просто не умеет. Вот радоваться, что обошлось без крайних мер – умеет, и радуется. – И в этой ситуации вас бы вполне поняли.
– Для маршала так уж важно, что среди моих намерений были и благие? – Кажется, удивление в голосе настоящее.
– Нет, только что там не было соразмерных соображений дела.
Коннетабль еще раз пожимает плечами. Он все еще улыбается – но если улыбка может менять оттенки, то сейчас происходит именно это. Чудесная метаморфоза, еще одна.
Очень высокий, очень широкий в плечах – заслоняет спинку могучего кресла, – человек, сидящий у самого окна, добр и добродушен. По-настоящему. Злость, гнев, мстительность ему чужды начисто. Принудь его пройти одно поприще, он и второе пройдет, лишь самую малость бравируя своей доброжелательностью. Добродетели терпения и кротости знакомы Пьеру де ла Валле так же близко, как почтенная супруга и мать его наследника. А вот о жалости он знает, как о единороге со своего герба, выделит ее и спросонок, на любой картинке – но не встречался, как и с единорогом, не прикасался, даже ржания не слышал ни разу.
– Господин герцог… Мы нередко спотыкаемся с господином маршалом на том, что он очень любит все расписывать на двадцать шагов вперед, а я предпочитаю импровизировать. Но лучшая импровизация на девять десятых готовится загодя, иногда буквально за годы. Я очень долго делал все, чтобы на престоле оказался Его Величество Людовик, ныне здравствующий. Но идеальных заговоров не бывает. Всегда может что-то случиться. Мелочь, оговорка, озарение, предчувствие. А на тот случай, если мы с принцем все-таки проиграли бы, мне нужен был преемник. Заранее. За годы. Преемник – и противовес. Принц Луи оказался змеей на груди, а генерал Валуа-Ангулем – принц Клод – надежда и опора трона. И человек, на которого можно оставить армию. Действительно можно. Совершенно несоразмерные соображения с точки зрения молодого человека, который, какая беда, отвечал за свой дом. Видимо, один он во всей стране! – Настоящий сарказм. Четкий, не спутаю даже я. Интересно, многие ли в Аурелии слышали сарказм господина коннетабля?
