Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 51 (всего у книги 72 страниц)
– В монастыре? Много маленьких бастардов, – хохочет Мерей, стучит ладонью по столу. – И все как на подбор католики.
– Кто бы говорил, – фыркает Джеймс. – И этого-то я не опасаюсь, он же даму в трауре изображает. А вот что с ним самим будет…
– Знаем мы таких дам. А если так беспокоитесь за очередного Гордона, да их больше, чем овец… ну так и сидели бы в монастыре сами, вам не привыкать.
– Стюартов, как считают, тоже слишком много – а у меня рост неподходящий… И почему я вам истории рассказываю – это вы мне должны. Это вы с самого древнего в мире занятия кормитесь, а я только с третьего по древности.
– Хам, – меланхолично вздыхает Мерей. – Это мне сейчас вставать лень, но я ж запомню… хоть и правда. Особенно потому, что правда, – то трезвеет, то обратно набирается за считанные минуты…
– Ну правда. И про меня правда. Раньше все-таки клевета была, а теперь будет правда. Тезка, нам с вами при наших занятиях жениться пора… друг на друге. Только непонятно, в кого дети пойдут.
– В обоих. Умные как я, везучие как вы.
– Да… – вспоминает Джеймс Клода, – наоборот точно не надо.
А вокруг те, кто не до ослепления пьян, притихли слегка… потому что зрелище любых денег стоит. Лорд-протектор и пока что глава конгрегации с лордом-адмиралом и левой рукой покойной регентши пьет. И хохочут. Оба. Смертные враги – не только по политическому раскладу. Меньше года назад первый за второго большие деньги предлагал, второй до первого бесплатно добирался… Спелись. Дня не прошло.
Интересно, Мерей понимает, что сейчас думает вся эта публика? Если понимает – то зачем ему? Уже что-то придумал? Или ему просто наплевать, а завтра он проспится, сообразит и будет опять за мной бегать – и за старое, и за новое, включая, так сказать, помолвку?
С другой стороны, если он в эту сторону решит, как ему и выгоднее, нам еще вместе воевать, этак с годик, а то и с два… И оговорить меня перед королевой Мерею будет не в пример легче, если видимой ссоры все-таки нет. А с третьей – с кем ему разговаривать, если не со мной? С союзничками его откровенно не поговорить же. Как и мне с моими. По разным причинам, но результат один.
– И вообще вы в этой вашей Аурелии слишком вежливы стали, – фыркает Мерей… – Древнейшее, древнейшее… говорили бы прямо.
– Ваше прямо – это когда из любви к искусству. Ради удовольствия, короче. А где у нас удовольствие? У вас, что ли? Или у меня?
– Никакого, – решительно кивает Мерей и тяжело опирается о столешницу. – Никакого удовольствия совершенно. И кстати, деньги тоже… неприлично небольшие.
– То есть, мы еще и дешевые… жрицы политической любви, – находит определение Джеймс.
– Легкого политического поведения. А все остальные тут, – торжественно заключил Мерей, – они вообще в переулках.
3.
Рядом с приставленным к герцогу Ангулемскому монахом слегка звенит в ушах. На самой грани различимого, тоньше писка москитов. Ничего неприятного, просто ощущение, одно из многих. И другое, более четкое – кажется, что у доминиканца где-то поблизости припрятан серый плащ. Тонкий, легкий, совершенно непроницаемый. Накроет таким с головой – и не будет ничего, ни звуков, ни запахов, ни мыслей. Не опасно; точнее, опасно для других.
Сейчас этот плащ весьма пригодился бы: творящееся наверху нельзя утихомирить, но хочется не слышать, не ощущать – костями, суставами, кожей на спине, пульсацией в висках, песком под веками. Там, снаружи, не буря. Это только кажется бурей.
Чезаре морщится. Тем, кто сейчас в море или хотя бы на открытом месте, ничего не кажется. Для них это и есть буря. Даже не буря, шквал столетия, шторм, который страшен и в океане и от которого нет и не может быть защиты в Лигурийском море. Нет и не может быть, потому что здесь такого не случается. Просто шторма – бывают. Глазастые бури, закручивающие воздух винтом. Большие, из ниоткуда возникающие волны… Такого – нет. Сколько кораблей пропадет в море? Сколько будет выброшено на берег? Сколько гаваней забьет песком и морским мусором. О толедских кораблях, стоящих, вернее, стоявших на Гиерском рейде, и о кораблях, шедших к этому рейду, думать не хотелось.
«И смысла нет, – говорит Гай. – Пока все не утихнет, пока не соберем осколки, мы ничего и не будем знать. А если ты хочешь начать прикидывать на будущее, то исходи из того, что у тебя нет четверти армии – может, что-то удастся собрать, но это нескоро, и почти нет кораблей. Галер, скорее всего, совсем нет – осадка низкая…»
Марсель захвачен. Если оправдаются худшие прогнозы, если, когда утихнет буря – и если она вообще утихнет, – и когда появятся донесения, доклады, отчеты, сообщения разведки… Условие и еще условие; так вот, если окажется, что потери больше, чем пресловутая четверть, которую еще можно себе позволить, если к противнику пришло или придет больше, чем мы сейчас предполагаем…
Если, если, если. Развилки на ветке дерева. Развилка, еще развилка, еще развилка. Можно нарисовать в уме целый сад таких деревьев, заставить зеленеть, цвести и плодоносить, потом набрать целую охапку плодов, рассмотреть, попробовать на вкус. Самое горькое – наши максимальные потери и подкрепления у де Рубо. Самое сладкое – сопоставимые потери; впрочем, если у вас нет флота, вам его не потерять. Арелату повезло.
Аурелии на свой лад повезло еще три года назад, когда покойный король Людовик решил одним махом завоевать Корсику и Сардинию. Италийская кампания 1352 года не удалась по многим причинам. И придумана она была плохо – кстати, интересно, куда смотрели и де ла Валле, и Валуа-Ангулем? – и некий кардинал Валенсийский предпринял определенные усилия, чтобы Людовик уполз туда, откуда выполз, и во Флоренции власть переменилась, а с ней и политика, и Галлия категорически запретила продвижение через свои земли, справедливо опасаясь, что войско, идущее мимо, решит задержаться в гостях, и Толедо для разнообразия никакой весомой помощи союзникам против короля Неаполитанского не предоставило – очень, очень неудачная кампания.
Вероломство корсиканцев, ударивших по отступающему с небогатой добычей на борту флоту ее не слишком испортило: такое ничем не испортишь. Но король, недосчитавшийся многих кораблей, и половину из них потом с позором выкупавший у корсиканцев, обиделся. И вероломную Корсику с Сардинией решил покарать на следующий год. Покарал – к изрядному облегчению всех, от Карфагена до Генуи: после нескольких сражений, десантов и диверсий что флот островов, что военный флот Аурелии можно было по пальцам пересчитать. Аурелианский генерал морских галер лишился головы, но корабли со дна моря не вернулись. На верфях Нарбона заложили новые, но галеры только горят и тонут быстро, а строятся несколько дольше.
А через неделю после начала осады Марселя быстрее оправившиеся корсиканцы наведались в марсельскую гавань с ответным визитом. Из Нарбона спешно подошли на помощь всем своим неубедительным составом – но корсиканцы уже убрались. Уцелевшие торговые посудины годились только на то, чтобы под охраной наспех залатанных военных посудин возить в город продовольствие. Теперь кампания могла рассчитывать только на Толедо.
«Могла, – говорит Гай. – До сегодняшнего дня.»
В подвале, в который пришлось спуститься, приятный полумрак и неприятная духота. К утру здесь будет совсем душно; а наверху, не исключено, возникнут руины на месте очень добротного двухэтажного каменного дома. Судя по звукам, что ломятся через толстый деревянный люк, дом, стоящий у самого берега, может как рассыпаться, так и взлететь.
Если бы погрузка шла чуть быстрее, если бы толедцы не теряли время на каждом шаге, та часть штаба, что должна была руководить десантом, тоже успела бы выйти в море… и ее можно было бы спокойно списать в потери. Впрочем, если бы де Сандовал не опоздал с самого начала – и не тянул потом – они просто успели бы до шторма.
Если бы, если бы и если бы. Отсохшие ветки. Плоды, которые могли бы на них вырасти, всегда кажутся сочнее. Особенно потому, что воздуха слишком мало, подвал тесен, а неведомое нечто, беснующееся снаружи, вгрызается в кости. Очень скверное ощущение, словно при болезни – но тогда уж заболели все разом, а такого и при чуме не бывает. Лица у присутствующих сероватые, и дело не в недостатке освещения, и даже не в буре. Когда идет гроза, и бывалые моряки порой чувствуют себя дурно. Но здесь дело в ином. Ощущение… нет, оно почти непохоже на тени зеркал – но всякий, имеющий уши, слышит: все не так, неверно, неправильно, искажается, выворачивается наизнанку.
А не имеющие ушей… Герцог Ангулемский сидит в углу под маленькой лампой, читает какие-то бумаги, делает заметки. Не пером, мелом, по сланцевой дощечке, у него к запястью подвешена целая книжечка таких – три или четыре. Белое на почти черном хорошо видно даже в темноте.
– Если бы мы успели погрузиться, у коннетабля возникли бы сложности, – говорит Чезаре.
– Коннетабль мертв, – отвечают из угла. – Вернее, я неточно выразился. Неизвестно, кто сейчас коннетабль. Возможно, никто. Я не успел вам сказать, эти новости пришли со вчерашним курьером.
Герцог не шутит. Так шутить он не стал бы. Следовательно, это правда – и очень неприятная правда. То, что не хочется ни понимать, ни укладывать в последовательности мыслей, действий и суждений. Нечто лишнее, ненужное и неправильное. Зачем?
Чья-то смерть – почти всегда просто известие, знание, факт. Линия обрезана, строка оборвана, но строк, нитей, путей – многое множество, и от утраты одной редко что-то всерьез меняется. Иногда меняется к лучшему. Порой требует каких-то действий – наказания виновных, тогда нити тоже рвутся, много; порой является поводом для выражения заранее сформулированных, отрепетированных соболезнований. Вежливость. Важный ритуал.
Но иногда рвутся другие нити. Собственные. В них вкладываешься, они делаются прочнее и ярче, прорастают внутри – как вены, – а потом лопаются. И становится пусто. Неправильно пусто, неуютно, холодно… у других вместо пустоты – наверное, боль, по крайней мере, так это называют вслух.
Хорошо, что герцогу Ангулемскому можно ничего не отвечать. Другой бы не понял молчания, отсутствия ответа – пришлось бы копаться в памяти, наспех отбирать пригодное. Не хочется…
Собеседник не ждет слов, не ждал бы, даже если бы речь не шла о человеке, которого он выносил с трудом. Предписанное этикетом – для другого места и для другого времени.
– Курьер был мой, – продолжает герцог. – Писали мои люди. Его Величество, вероятно, пока решает и думает. На его месте я бы никого не назначал, подождал бы исхода южной кампании, прецедентов достаточно. Де ла Валле просто заснул и не проснулся – у них в семье так бывает.
У Мигеля очень странное выражение лица. Он отворачивается к стене, с силой переплетает пальцы на коленях. Молчит. В присутствии маршала он всегда молчит, пока его прямо не спрашивают. Сейчас – не хочется.
– Король оказался в сложном положении. – Об этом говорить легче, проще. И полезнее. – Мы тоже.
– Мы просто в тяжелом. Утром узнаем, насколько.
– Вы думаете, шторм стихнет до утра?
– Во всяком случае, имеет смысл рассчитывать, что он уляжется до уровня, обычного для этих мест.
– А рассчитывать на то, что снятие осады с Марселя станет излишним ввиду отсутствия Марселя на поверхности земли? – Сейчас большинство присутствующих привычно решит, что у Чезаре Корво «нет ничего святого»… но это правда; а шутка – не шутка, а важный вопрос.
– Такую волну может вызвать и подземный взрыв, конечно… но тогда трясло бы и сушу. Мы ощутили бы толчки. Брат Арно?
– Будет, будет Марсель… на поверхности земли, – без обычной веселой ухмылки отвечает доминиканец. – Там не центр, там как у нас. Наверное, – подумав, прибавляет монах. Он непривычно бледен и сдержан. Обычно брат Арно деятелен, весел и всегда, всегда в хорошем настроении.
– Как я понимаю, Гиерский рейд тоже не был центром?
– Его, центра-то, – прислушивается к себе доминиканец, – и вовсе нет. Ни стрелы, ни яблочка.
Чезаре кивает. Значит, ему не померещилось… Это не буря, это что-то выходит наружу, как вода из мокрого плаща, который повесили над огнем сушиться… она поднимается на поверхность, обволакивает пленкой, лезет вверх паром и какое-то время ткань кажется куда более мокрой, чем раньше.
Его суеверные предки-толедцы назвали бы это дьявольщиной. Но брат Арно не спешит бросаться подобными определениями, а он явно знает и чувствует больше остальных. Монах устроился на старом ларе в середине подвала, глядит по сторонам, щурится – будто пытается смотреть вдаль, но упирается взглядом в облезлые стены. При каждом движении ларь поскрипывает: брат Арно телом не обижен.
– Доигрались… – Делабарта сидит в дальнем углу прямо на земляном полу, завернувшись в плащ, его почти не видно. Тень в тени. Только звенящий от злости голос: – Доигрались вконец.
– Если и доигрались, то не там, не так – и кто-то другой. Не они, не мы, не здесь. Я про такое не слышал и не читал. – Доминиканец обхватывает себя руками за плечи, при его телосложении – зрелище скорее комическое. Движение – зябкое, зимнее или детское. Брат Арно, доминиканец, обученный отсекать, может отстраниться до какой-то степени, но едва ли ему удается вовсе не чувствовать. И наверняка он не может накрыть всех присутствующих плащом. Мог бы – сделал бы.
– Что там происходит? – Отчего бы просто не спросить….
– Я не знаю. Это почти настоящий шторм. Ветер, вода. И ничего другого… вернее, другое было, но теперь почти нет. Будто в горячую воду уронили… даже не камень, мешок с солью, с высоты. И пошли круги. Соль растворилась, вода ну, может быть, чуть-чуть солоней, чем надо, но ее много и скоро и следа той лишней соли не останется.
Объяснение на редкость понятное. Из тех, что не только понимаются – ощущаются как верные. У доминиканца, оказавшегося в ордене десять лет назад, в зрелом возрасте, таких объяснений – как бы неловких и нелепых, далеких от риторического изящества, – много. Поэтому Чезаре нравится его слушать, и нравится смотреть, как монах складывает слово со словом, образ с образом. Он говорит то, что чувствует, не превращая пойманное в подобие аурелианской кухни.
Значит, буря кончится, Марсель устоит, придет утро и начнется время подсчета потерь.
Буря, которой здесь быть не могло, даже в это время, незадолго до начала сезона штормов – это еще не точка. Запятая, отделяющая часть фразы. Может быть, смысл второй половины будет противоречить первой – но до точки еще далеко.
Первые слова во фразе были вполне предсказуемы. В дни перед отъездом из Орлеана и по пути к Нарбону казалось, что не стоит ждать изобилия витиеватых оборотов. Дорога на юг – как полет. Поредевшая свита – не все возжелали тягот войны, а некоторые с самого начала отправлялись только в качестве спутников посла, – деловита и толкова, что слегка неожиданно. Герцог Ангулемский, прекрасный попутчик, и его сопровождающие – идеально вышколенные, почти неприметные, но делающие все нужное быстро и расторопно. Среди этой полупрозрачной свиты – парочка исключений, за которыми приятно наблюдать в пути и во время отдыха. Летняя жара, вечерняя прохлада, чернеющее и набирающее глубину по мере приближения к цели небо…
Потом – Нарбон. Человеческое море, подвластное приказам. Воды, расступающиеся и сходящиеся по воле разума командующего. Военные лагеря, полки, мелкие происшествия и обычный распорядок. Война. Здесь было чему учиться – и было на что просто смотреть, постигать, запоминать.
Он никогда не видел, как можно двигать человеческую массу такого размера. Негде было. Опыт Гая тут не помогал, слишком многое изменилось. Неизменным осталось разве что то, что мелкие проблемы, будучи умножены на количество людей, превращаются в горы, в Осу и Пелион, в огромные хребты, чьи вершины достигают неба. Камешек к камешку – Альпы, песчинка к песчинке – пустыня. А еще он видел, как простейшие распоряжения – повторенные нужное количество раз – определяют место каждому камешку, каждой песчинке. Как эти распоряжения цепляются одно за другое, образуя связи. И вот – не препятствие, не стихия, а инструмент – грубый, не очень хорошо подогнанный, но уже вполне пригодный для решения задач. И – что самое главное – этот инструмент уже не сломается сам по себе, и других собой не придавит. Гай восхищенно ругался в голове дня три, объясняя, что по меньшей мере половина всего этого – нововведения. И половина этих нововведений – совсем недавние.
Нам повезло, нам очень повезло, что четыре года назад на юг отправился сам король Людовик, а не один из его генералов. Валуа-Ангулем преподал бы полуострову слишком чувствительный урок. Сродни тем, которые выучивали пленные воины, ставшие рабами. «Сражаться надо лучше» – несомненно, надо, но шансов воплотить новое знание в жизнь уже слишком мало. А мы даже не заметили, насколько повезло. Это самое худшее. Когда свары между двумя мелкими тиранами делаются важнее происходящего хотя бы по берегам Средиземного моря – значит, мышь-полевка зазевалась, не видя над собой сокола. Жизни такой мышке осталось ровно столько, сколько нужно соколу, чтобы рухнуть вниз.
Нам повезло тогда и повезло сейчас. Нынешняя война затянется надолго. И когда она закончится, стороны еще долго будут подбирать хвосты и остатки. А когда подберут, можно будет еще какое-то время играть на противоречиях между Аурелией и Толедо, они есть, их много, но оба государства не захотят ссориться совсем, будут балансировать, торговаться, искать компромиссные решения… а к тому времени, как эта игра им надоест, у меня уже все будет. Города, деньги и армия. Не наемные отряды, не городские ополчения, армия с земли, по жребию. Вместо налогов и за плату. Настоящая, правильная. Моя.
Маршал любил и умел составлять планы – и также легко, не без удовольствия, расставался с ненужными. Планов было составлено десятка три; не менее пяти так или иначе были доведены до любопытных глаз и ушей. Самые неловкие и далекие от истины, разумеется – но и самый неудачный план, прорехи в котором проявились еще на середине, был неплох. Достаточно хорош, чтобы стал еще и предупреждением. Вызовом.
Но какой сделается основой игры, маршал собирался решать только на месте – и решил на третий день пребывания в Нарбоне, еще раз собрав нужные сведения, разведав обстановку… может быть, просто вдохнув восточный ветер.
– Де Рубо не сможет отказаться от штурма ни при каких обстоятельствах. Воля короля Филиппа. В ближайшие дни он попытается взять город – и мы дадим ему наполовину сунуться в мышеловку.
Это звучало… почти безумно. Если бы вариант уже не был несколько раз разыгран в особняках обоих герцогов. Если бы три четверти нужных действий не были разобраны на части по волоску заранее. После всех испытаний, которым была подвергнута многострадальная и много претерпевшая от творцов идея, она оставалась безумной на вид. Но безумие это было хорошо просчитанным.
Простая чумная мысль: дать арелатцам войти – и поймать их сразу после. Раньше эта идея не рассматривалась, слишком дорого стоила бы городу. Но при текущем положении дел прочие варианты обходились дороже. А план предусматривал все, что было в человеческих силах – включая опоздание флота, включая задержки на погрузке, включая действия противника, включая погоду – да, включая погоду. Вот небольшого конца света в одном неплохо прикрытом бассейне он не предусматривал. Впредь, видимо, будет.
Что ж, могло выйти и хуже. Даже если большую часть флота и четверть армии считать потерянной – могло выйти и хуже. Потому что мы имеем дело не только с как бы вольным городом и его непостоянным магистратом, не только с последовательным королем Филиппом Арелатским и его генералом – еще и с Сатаной. Лично, персонально, нос к носу. Например, десант мог оказаться успешным, армия взяла бы город и вытеснила арелатцев к Арлю – и вот тут побережье ушло бы под землю вопреки всем мерам предосторожности. Волны… не будем думать, что произошло бы в приморских городах повсюду, включая Африку. Мы потеряли всего лишь корабли и солдат. Полная потеря десанта фигурировала в одном из планов – и была признана допустимой. Лучше бы это случилось при штурме, разумеется, но и происходящее не фатально.
Только очень неприятно. И все нужно начинать заново, перестраивая расчеты на ситуацию без флота.
Коптит, капает смолой факел. Уже почти догорел, но есть еще целая связка. Неровный свет скачет по лицам, выхватывает то потерянный взгляд брата Арно, то жестко сжатые губы Мигеля, то ледяную злость в стиснутых руках Мартена. Интересно, на что я сейчас сам похож?
– Я очень надеюсь, – так же спокойно, как и раньше, сказал Валуа-Ангулем, – что де Сандовал пропал в море… или хотя бы найдется не скоро.
Можно было бы ответить, что вина адмирала не так уж и велика. Прихода этого… шторма века никто не ожидал. Все моряки, все местные жители, включая полковника Делабарта, пророчили, что три-четыре дня будет стоять полный штиль. Начнись высадка десанта как запланировано, корабли все равно не уцелели бы. Солдаты… даже Чезаре идея выглянуть наружу, чтобы оценить, можно ли там уцелеть, а не быть смытым в море или расплющенным о ближайшую стену, представляется неразумной. Риск велик, а удовольствия никакого. В лучшем из лучших случаев промокнешь до костей. Так что десант мог бы погибнуть даже не в сражениях, а по воле стихии. Но герцог Ангулемский просто выражает свое негодование наиболее удобным способом. Адмирал – не буря, ему желать неприятностей проще.
А может быть дело в том, что маршал как раз не желает неприятностей, но убежден, что если они с де Сандовалом столкнутся лицом к лицу, эти неприятности не заставят себя ждать.
Валуа-Ангулем отцепляет с запястья две дощечки.
– Возьмите, посмотрите – и начинайте составлять списки.
Это, естественно, не просьба, а приказ. Мел, даже на восковой основе, пачкает руки и слишком легко стирается. Но писать тоже легко и написанное нетрудно читать. Дела, которыми следует заняться немедленно по окончании бедствия. Город, лагеря, дороги, переправы, чистая вода, склады, выяснение масштабов… у него есть такой список, только в голове. Они с Гаем составляли его первую половину ночи. Но какие-то вещи все равно пропущены. Зато он уже прикинул, сколько людей на что нужно и где их брать, и как распределять… но можно попробовать уточнить.
Если бы речь шла о другом человеке, можно было бы слегка обидеться – и слегка огорчиться, что командующий тратит время на то, что уже практически сделано. Но эту систему Чезаре уже изучил. Маршал формализует все – любой инцидент попадает в жернова и преобразуется в цепочку инструкций. Коротких, простых и внятных. Что делать, если. И почему делать нужно именно это. Эти инструкции будут повторять и обкатывать, пока все описанное не войдет в привычку – и не начнет определять… нет, не потолок. Пол. Землю. Слой, ниже которого нельзя упасть.
Отчеты, сводки, списки, ведомости, счета. Торговая книга войны. Занятие, оказавшееся не менее увлекательным, чем война, знакомая Чезаре – планы штурмов, разведка, подкуп. Вторая сторона – или основа, как посмотреть. Пожалуй, такую основу гораздо удобнее украшать подвигами в сражениях.
Все это большей частью не новость. Просто сведено воедино, разбито на простые действия, связи выявлены, возможные последствия обозначены. Но для того, чтобы очередная гора рассыпалась на составляющие, стала камнем для строительства дорог, лесом и тёсом, медью, оловом и железом, водой для питья, маршалу нужно сначала все сделать самому. Один раз или несколько. Хотя бы в голове. Хотя бы на бумаге.
– Да, господин маршал. – Списки непременно будут готовы.
И копии с них – потом. К утру. Ничто не мешает начать сейчас, но можно наделать ошибок из-за бури. Потому что творящееся наверху обладает удивительной способностью проникать прямо в кости. Если к полуночи шторм не начнет стихать, придется работать, забыв про подобные мелочи, как делает это маршал. Но время пока еще есть.
У них. И – к сожалению – у шторма.
Вина в подвале заметно больше, чем можно выпить до утра. Запасы воды и питья тоже есть, но пока что никто не голоден. Шторм отбивает всякий аппетит, тут и хорошее местное вино кажется унылым терпким лекарством. Герцог щелкает по краю кружки, привлекая внимание сидящего в углу по левую руку молодого человека. Напротив, строго по диагонали, второй, его ровесник. Из свиты маршала. Эти двое плюс Делабарта плюс сам маршал оккупировали все четыре угла. А юноши держатся друг от друга на максимальном возможном расстоянии. Выполняют распоряжение, данное на эту ночь.
Если распоряжение отменить, то один застынет мировым столпом, а второй начнет вращаться вокруг него со скоростью мухи, учуявшей мед, причем, в шести разных направлениях одновременно. И подбивать на все – от немедленного залезания на ближайший некрепко держащийся карниз до, кажется, государственной измены. Всем державам Европы сразу. Включая те, с которыми родная для юноши по имени Эсме Каледония находится в состоянии войны.
Несчастный влюбленный страдал ровно до отъезда. И по альбийцу, и по Жану – как же, такая прекрасная большая игрушка остается в Орлеане, – и просто страдал. Вдохновенно. Потом он увидел другую игрушку – и страдать перестал. Оставалось надеяться, что влюбляться он не станет. «Мария Каледонская» – на редкость неподходящий для этого объект.
Но вот попыток разобрать каледонца на части и посмотреть, что там внутри, младший Орсини не оставлял… а бывшая королева не предпринимала никаких действий, чтобы эти попытки пресечь. Просто не отзывалась. Кажется, нарушителю спокойствия двух государств было интересно, насколько у Орсини хватит завода. А Орсини, возможно, страдал от зависти. Из-за него-то всего-навсего столкнулись два ведомства, и то быстро расцепились… а тут целые страны, три штуки.
Елена и Парис в одном лице.
Елену-и-Париса интересовали в первую очередь оба герцога, затем Мигель и полковник Делабарта, поскольку обладали богатым запасом полезных умений, затем брат Арно, по той же причине. На Орсини внимания не находилось… особо демонстративно и вызывающе не находилось потому, что многие предложения ровесника звучали слишком соблазнительно.
Мера соблазнительности иногда проступала на веснушчатом носу, и тут же пряталась внутрь, вытесняемая сосредоточенным вниманием. Что самое забавное, главный любитель порядка и бесперебойной работы в округе тоже не предпринимал никаких мер, чтобы прекратить безобразия.
В конце концов, Чезаре осведомился о причинах и получил странный ответ: «когда рядом есть источник смеха и мелких неопасных неприятностей, люди лучше работают».
Подвижная часть perpetuum mobile хватается за кувшин. Смотрится бледно, как и прочие, но много хуже прочих, если приглядеться. Юноше нехорошо. Нужно было обратить внимание раньше; привычка постоянно занимать чем-то крайне деятельного субъекта иногда подводит.
– Сядьте на место. – В здешней духоте не хватает только аромата пролитого вина… а теперь можно прикрыть глаза и загадать, что будет дальше.
– Позвольте, господин герцог? – Неподвижная часть вечного двигателя. Открываем глаза, смотрим – не менее бледная, не менее шатающаяся. Но руки не дрожат, а каледонец полон решимости доказать, что подобные мелочи не могут влиять на его способность выполнять свои обязанности младшего по возрасту и положению.
Да, маршал прав – эта суета действительно помогает думать. Отвлекает, заставляет проснуться.
Помогает ощутить себя живым. А потом эти истории будут вспоминать и пересказывать. И образовавшийся легендариум тоже наверняка кому-то да поможет. А ведь маршал это не почувствовал, он не умеет чувствовать такие вещи. Он это придумал. Или подметил. Интересно, когда и как.
Двое суток спустя Его Светлость герцог Беневентский точно знал, чем ему на самом деле следовало заниматься в том подвале. Сном. Солдатская привычка урывать весь возможный сон сразу, а потом еще добирать по частям, стала из очередной человеческой странности ясным и внятным разумным поведением. Спать нужно, потому что, если не воспользуешься возможностью, есть шанс не дожить до следующей. Нет, герцог не валился с ног, нет, он не стал думать намного медленней, нет, он почти не полагался на решения Гая, тем более, что у Гая в таких ситуациях обычно просыпалось чувство юмора и его советы – вполне действенные, как правило – все как один были снабжены непредсказуемыми последствиями. Но и ситуация с военной точки зрения была идеальной – полное отсутствие противника. Нужно было просто привести все в порядок. Все – включая армию, ее интендантскую часть, остатки флота, побережье и беженцев с побережья. На частичное руководство всем этим Чезаре вполне хватало. А вот если бы в числе шариков над головой присутствовал еще и… даже не де Рубо, а просто покойный Людовик, отсутствие сна сказалось бы самым решительным и неприятным образом. Но раз уж этого шарика нет, можно посмотреть, на сколько удастся растянуть собственный запас прочности, и как это будет сказываться. Мигелю, кажется, тоже интересно. Во всяком случае, он ни разу даже не намекнул своему герцогу на то, что его поведение крайне неразумно. Вероятно, ждет, пока герцог совершит ошибку или просто свалится.
Из чего проистекает четкий вывод: позволить себе можно еще многое. Если Мигель пока не превратился в заботливую драконицу, защищающую потомка от всего на свете, включая самого потомка, значит, до конца сил еще очень далеко. Это хорошо, точнее, удобно. Одно приятное открытие среди многих и многих неприятных – то есть, неудобных.
Потери… о флоте можно забыть. Десяток уцелевших кораблей не в счет, поскольку в этом десятке числится все, от Картахены до Неаполя, что сейчас можно назвать своим. О военных флотах можно забыть в масштабах Средиземноморья. Ситуация непредвиденная, забавная и интригующая. Такого, кажется, никогда не случалось. Кое-что кое-где, конечно, уцелело. От трети до четверти тех, кто не находился в открытом море. Создатель бури, кем бы он – оно, она – ни был, уравнял шансы всех сторон, и уравнял по нижней планке. По состоянию флота Арелата, точнее, по его отсутствию.
Марсель успешно захвачен генералом де Рубо и сдался на милость победителя.
Что там – неизвестно. Пока неизвестно. Вот катаклизма в результате штурма точно не произошло. Катаклизм случился в море. Почему-то. Неизвестно почему. Флот, впрочем, может появиться. Не сейчас, не сразу. Но в некотором описуемом будущем. Небольшой, Толедо не рискнет снять с атлантического побережья много, даже с учетом договора… Это с Аурелией у Альбы перемирие, а с Толедо перемирия нет. И, если ничего не изменится, то и не будет ближайшие сто лет. Но что-то лучше, чем ничего. Особенно если учитывать, что галльского десанта теперь тоже можно не опасаться. Венецию могло и не накрыть, но пока они там соберутся…
