Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 72 страниц)
Советник генерала и сам генерал сочли, что это отличный повод отправить де Жилли к северянину – разумеется, временно, до начала боевых действий, и с обязанностью регулярно показываться в генеральской ставке, привозя и увозя приказы. Так это звучало официально, а на самом деле – из Гуго сделали соглядатая. Капитан-советник и сделал, не спрашивая согласия. Он просто потребовал составлять отчеты, доклады и рапорты, по расписанию.
Поручение де Вожуа Гуго, конечно, исполнял. Вполне честно, и зная, что ни в чем не вредит де Рэ: из докладов господин генерал и его верный советник могли поучиться, как нужно воевать, как организовывать штаб, как поддерживать дисциплину – и как соблюдать субординацию, не позволяя никому даже намеком дурно отозваться о ставке генерала.
А то, что видел Гуго – видел один лишь Гуго. Как де Рэ перечитывает очередной приказ, украдкой растирая пальцами висок. Как смотрит в небо, в сторону или в землю – недолго, рассеянным взглядом, – прежде чем ответить на очередное рассуждение господина генерала. Очень вежливо ответить, по делу.
И людей на той стороне завел де Рэ. Небыстро. Медленнее, чем хотелось бы. Проверяя все на свете по десять раз. Но нашел. Гуго знал, потому что это делалось при нем. Конечно, это глупая двойная работа – посылать в ставку копии того, что уже отправил туда же сам де Рэ. Но Гуго де Жилли понимал, что делает полковник. И кажется, кажется, начинал понимать, что делает генерал. Де Рубо не хочет тратить силы на Марсель. Когда придет коалиция, каждый человек будет на счету. Город – если брать его вообще, нужно не штурмовать… а взломать. Найти щель, завести рычаг внутрь. Но де Рубо так не умеет, вернее, не умеет делать это с нужной скоростью. А вот полковник де Рэ – с севера, где воюют только так. Быстро, точно, небольшой управляемой силой. И в этой войне де Рэ – мастер. Так пусть ищет пути. Найдет – все только выиграют.
Де Рубо не возражал. Де Вожуа, невесть с чего невзлюбивший де Рэ – Гуго подозревал, что нелюбовь не имеет никакого отношения к военным делам, уж больно нелепо смотрелся капитан рядом с северянином, – даже стал выслушивать донесения с некоторой теплотой, хотя его мнение было Гуго не слишком интересно. Де Вожуа – увалень и зануда, неплохой хозяйственник, но военный из него… наверное, кабатчик и то вышел бы получше. Был бы у де Вожуа хороший, уютный трактир, где вкусно кормят и поят, всегда порядок и тепло, а гостям есть с кем задушевно побеседовать. Но, увольте, для ставки это не годится. В штабе де Рэ все было по-настоящему. Четко, быстро, словно на лету или на скаку. Рапорты, доклады, советы, безупречный порядок, живая и звонкая обстановка…
Господин полковник мало спал, много разъезжал по окрестностям на своем роскошном коне, разбирался с марсельскими разведчиками, доносчиками и сторонниками Арелата, много читал – привез с собой целый сундук книг, обедал только за полностью сервированным столом, ежедневно фехтовал – через неделю принялся учить и Гуго; в любой момент он выглядел так, словно готов был предстать перед Их Величествами. Всегда безупречно аккуратный, подтянутый, элегантный. Не напоказ – для себя. За ним хотелось тянуться, перенимать и звонкое, легкое щегольство, и готовность в любой момент взяться за самое трудное дело…
Так все и тянулось до позавчерашнего вечера.
В штаб де Жилли явился с неблаговидными намерениями – просмотреть бумаги, которые там могли забыть. В комнате, служившей для сбора, было темно. Нет – не темно, просто свеча была заслонена бутылкой, а господин полковник сидел, облокотившись о стол, и смотрел через стекло на огонь. Выражение лица у него было очень, очень странным. А бутылок было несколько, чуть в стороне, и все пусты.
Гуго удивился: де Рэ обычно пил очень мало. Бокал-другой вина вечером, глоток крепкой травяной настойки из фляги поутру.
– Граф…
– Садитесь. Я как раз думал… хорошо бы кто-нибудь пришел. Выпить хотите?
И голос у него странный тоже. Притворяться и лгать полковник умеет… плохо. У него даже иногда почти получается что-нибудь изобразить – но все равно что-то обязательно торчит. Вот и сейчас он пытается быть вежливым и веселым, как обычно. Только голос подчиняться не хочет. И скрипит. И слышно, как скрипит.
Что-то случилось, плохое. Очень плохое.
Гуго осторожно взял бокал – тут не пили ни из кружек, ни из горла, ни из чего попало, только из высоких тонкостенных бокалов с серебряными ножками. Налито всклень. В последний момент у де Рэ сорвалась рука, но вино не пролилось, остановился вовремя. От этого всего – от приветливой улыбки на бледном до полусмерти лице, с яркими – от вина – губами, от тишины, звеневшей москитами в ушах, от неожиданной ночной встречи, – потихоньку делалось страшно.
– Вы не спрашиваете, что случилось, Гуго – и правильно делаете. Вы будете вынуждены доложить…
– Вы… вы знали?..
– Разумеется. Не огорчайтесь, Гуго. Господин генерал мне не доверяет, и он прав, я для него кот в мешке, вот он и решил удостовериться, что все будет идти должным образом. Не надо, Гуго, не оправдывайтесь… – Де Жилли и не пытался, настолько был ошарашен. – Вы выполняли свой долг. Вы не совершили ничего недостойного. Если вам кажется иначе… это юношеские глупости, забудьте их. Вы офицер, Гуго. Вы офицер, а эта война – из самых неприятных. Не с противником на чужой или своей земле, а с теми, кого хочешь видеть подданными короля, на ничейной. И с превосходящим противником, а вернее, смертным врагом, на горизонте. И здесь еще спокойно, а в столице совсем голову потеряли. Всего боятся, от всего шарахаются и мнение меняют три раза на дню. Де Рубо не знает, какие распоряжения мне могли дать. И кто, и почему. А воевать с завязанными глазами, не понимая, что твои подчиненные сделают в следующий момент – нельзя.
Столько фраз подряд де Рэ не говорил ни на одном военном совете ни по одному самому важному делу. А тут – целая речь, и ради чего, ради успокоения скулящей совести Гуго…
– Граф…
– Габриэль, – поправляет собеседник, поднимает бокал. Дело, кажется, совсем плохо, думает Гуго. В другое время он был бы счастлив, как приласканный хозяином щенок, но не сейчас. Потому что человеку напротив плохо, а Гуго ничем не может помочь.
Это очень важно – уметь помогать. Но как легко было с давешними погорельцами или с выгнанными из Марселя вильгельмианами: знаешь, что нужно делать – и делаешь. Потому что известно, что нужно простому человеку прежде всего: еда, питье, крыша над головой, доброе слово, защита. Но полковник-то не крестьянин, не ремесленник… и беда у него – другая.
– Габриэль, не нужно. Я знаю все резоны штаба. Но… – проклятый комок в горле, слова застревают, – если вы окажете мне честь и все же расскажете… клянусь, что не доложу никому и никогда.
– Да это неважно… в общем. Пока вас не было, приходил человек оттуда. Епископ недоволен нашим бездействием. Мы сидим, а в городе все больше думают – стоит ли воевать. Он решил подтолкнуть всех еще раз. Они ведь выгнали из города только простолюдинов. Дворяне – семьи – в городской тюрьме. Так вот, послезавтра их казнят. Всех. На стенах.
– Всех?.. – изумляется де Жилли. Выгонять всех еще могли, но казнить… семьями, с детьми, всех? Не может быть. Не должно быть. Но ведь может, может.
– Всех. Что вас удивляет? Такие приказы в Аурелии уже отдавали.
– Епископ разве не знает, чем закончилось…
– Я не знаю – и знать не хочу, – брезгливо морщится Габриэль, – что там на уме у епископа. Я слышал о нем достаточно. Его не взяли в псы господни, и угадайте за что?
– Даже так? Но неужели все с ним согласились… этого не может быть!
– А вот тут вы правы, Габриэль. Согласились не все. Совсем не все. Открыто спорить не стали, а вот потом… Мне сказали – если мы придем ночью, нам откроют ворота. И теперь я должен об этом забыть. Гуго, вам никогда не казалось, что порой лучше не знать, чем знать? И вовсе не видеть шанса, если не можешь им воспользоваться?.. – Кулак невольно бьет по столу, бокалы подпрыгивают, но не расплескиваются. Де Рэ отворачивается к темноте за спиной. – Простите меня, Гуго. Втягивать еще и вас, а ведь вы обязаны… но я просто не могу – сидеть, ждать, знать, не иметь возможности воспрепятствовать…
– Но почему не доложить? Гр… Габриэль, это шанс взять город быстро, де Рубо ваш единоверец и…
– Де Рубо откажет, – сказал полковник, и Гуго ему сразу поверил.
Генерал ждал, что Марсель либо сдастся, либо там начнется мятеж против озверевшего епископа и его присных. Тогда можно взять его без потерь. А так – по мнению де Рубо – атака заставит марсельцев забыть о своих распрях. Да и для удара всей силой, армией, собранной в единый кулак, времени попросту нет. Послезавтра днем – казнь. Завтра ночью могут открыть ворота… но, опять же, если поднимать армию – в городе заметят, сообразят и примут меры. Людей, оставшихся людьми, попросту убьют как предателей, а у епископа появится новый повод для резни и бойни. Так мог бы сказать де Рубо. Отчасти он и был бы прав…
– А еще, Гуго, не забудьте, что это может быть ловушкой.
Габриэль поднимает на него глаза, ничего хорошего там нет. Невыносимо честный человек – он ведь мог и промолчать.
– В прошлый раз, – добавляет Габриэль, – они тоже начинили мышеловку людьми. Только живыми.
Казнь послезавтра, лихорадочно размышляет де Жилли, до завтрашней ночи можно… армию поднять нельзя, конечно, но если два полка, и войти в город, и захватить магистрат, и убить епископа, и убедить остальных – лишь бы продержаться до утра, лишь бы городская стража и ополчение не были слишком ревностны. Если с ними будет говорить не вильгельмианин, а католик – они могут понять. Еще с изгнания многие недовольны, об этом рассказывал тот пленный. Казнь, о которой уже объявлено, прибавит нелюбви к епископу. Значит, шансы есть. Нужно только… да ничего не нужно, потому что ничего нельзя. Можно только сидеть и ждать согласно хитроумным овечьим планам де Рубо!..
– Но невозможно же! Нельзя же сидеть и ничего не делать… да если и ловушка – пусть только ворота откроют, а там… и предупредить де Рубо перед тем, как начнется. Остановить не успеет, поддержать сразу всей силой не сможет, но там не так все медленно как т… как можно подумать.
– Гуго, вы понимаете, что несете?! – Глаза расширяются от изумления, словно у адъютанта прямо сейчас отрастают ослиные уши или турьи рога. От изумления – и от надежды, слишком недолгой, и она гаснет почти тут же. – Неповиновение приказам генерала во время войны – это измена. Я вас не слышал, Гуго. Вы ничего не говорили.
О Господи, думает Гуго, он же так и поступит, это была не надежда – решение, он так и сделает, а все, что сейчас говорит – чтобы с меня потом не могли спросить… и если это действительно ловушка, получится же, что я… что все из-за меня!
– Я ничего не говорил. Я сообщу де Рубо, когда все начнется.
Шерл движется иначе. Резче. Устает… вернее, устал. Если чувствуется, то устал. Сам Габриэль, наверное, тоже. Но это можно отложить. На потом. Пока – отслеживать сигналы, отдавать распоряжения. И драться. Лучше – реже. Потеря сил – помеха, раны – помеха, а умирать ему вообще нельзя. До самых ворот. Без него погибнет больше. А еще только он знает план Марселя наизусть, так, чтобы и ночью, в темноте, в суматохе городского боя отыскивать дорогу и предвидеть, за каким поворотом может оказаться еще одна ловушка.
План выучить не успели. Некогда было. Полностью подготовиться к штурму за сутки… у большинства были другие дела. Да и не помог бы план. Легкие пушки, ямы, валящиеся деревья, доски с гвоздями, разлитые смола и масло… тут нужно чуять. Видеть, не зная умом, что будет в следующем шаге. И успевать обойти ловушку и так, чтобы остальные, за спиной, поняли, ведь на приказы нет времени.
Все шло так хорошо… открытые ворота. Не настежь распахнутые, разумеется. Просто запорный механизм заклинило, когда запирали на ночь, и об этом не сообщили. С виду все обычно, сурово, неприступно. Но толкни – откроется.
Толкнули. Открыли. Вошли… и провалились. Словно хотели выбить с разбегу плечом тяжелую дверь – а она оказалась нарисованной на тонком шелке.
Влетели в пустоту, которую и ждали, и не ждали. Знали, что перед воротами будет пусто. Знали, что город для них открыт, что всего-то нужно добраться до магистрата. Там ждут, там только их и ждут, чтобы начать. Потом – казармы, оружейный склад, собор, гавань… до рассвета продержаться, подать сигнал верным людям в городе, и Марсель сдастся сам. В худшем случае – удержать ворота, и подойдет де Рубо. Пакет к нему ушел еще до атаки, сейчас он уже наверняка прочел – и поднимает все, что под рукой. Ругается наверняка, но поднимает.
Засад там, где можно, не было, и он захлебнулся радостью: все-таки получается, сейчас уже немного… Сонный город, разбуженный топотом копыт, плещет страхом, тревогой – но и ожиданием, предвкушением, нетерпением. Все, господа католики, господа, лизавшие пятки епископу! Все.
И тут ударил гром.
Нужно было отходить. Тогда. Списать себя в потери и отходить. Может быть удалось бы вытащить противника за собой… и уж тогда что-то с ним сделать. Но полковник не понял вовремя. А потом стало поздно. А потом еще какое-то время казалось, что получится прорваться к магистрату – и занять оборону. А потом – что повернуть не удастся. Хотя все-таки удалось.
Де Рэ хотел бы встретить того, кто спланировал ловушку. Всегда интересно посмотреть на талант. Настоящий. Неподдельный.
Все было безупречно, достоверно, чисто. Снаружи не изменилось ничего. Все заставы на местах… совершенно неосведомленные о том, что в городе – измена, солдаты и офицеры. Их сняли быстро, они даже не успели удивиться нападению, а удивляться стоило: зачем? Смести заставы, снять караульных, не дать вовремя подать сигнал – и откатиться от надежно запертых и защищенных ворот? Нелепо.
А вот она, дорога, открытые ворота, за воротами – половина полка, а ворота не починят: он проверил, действительно, механизм сломан, и понадобится кузнец… вот она, победа.
– Пятнадцать шагов, впереди, справа, переулок, арбалетчики…
Переулок он помнил, шаги прикинул, направление известно, а засада… он бы там сам такую поставил. Пока что он мерил неведомого противника по себе – и еще ни разу не ошибся. И это значило, что при минимуме удачи они все-таки уйдут. Потому что де Рэ соображал на месте – и при полном отсутствии времени. А вот противник готовился – и долго.
Удачи было мало, удача – шалава, решила посмеяться. Как есть беспутная девка, которая с тобой, пока ты при деньгах, но разоришься – не только вильнет хвостом и уйдет к другому, еще и пнет напоследок, да побольнее.
То, что полетело лошадям под ноги… нет, не стрелы, не очередные утыканные шипами и гвоздями доски. Какая-то очень, нестерпимо яркая, искрящаяся, трескучая, белая дрянь. В темноте она и людям слепила глаза, но коней еще и пугала. Невесть что чертило в воздухе белые искристые дуги, падало на землю, воняло, шумело… Шерл просто перепрыгнул опасную полосу, но за спиной – сумятица, ржание, визг – человеческий и конский, брань, хруст… это были чьи-то кости.
Потом в дело вступили арбалетчики.
Фейерверков не ждали. Этих ждали. Время потратили все равно. Время и солдат. Неизвестный противник все же промахнулся. Он ждал, что людей де Рэ окажется меньше и что таять они будут быстрее. По засадам видно. По тому, сколько людей где оставлял. И с чем. Он ошибся – но потерь все равно было много, слишком.
Мы прорвемся, мы все-таки прорвемся через ворота. Да, мне бы лучше остаться здесь – но я должен вывести всех, кого смогу. Хотя бы треть или четверть от тех, кого сюда привел. Половину уже не получится… но потом – потом я съем сапоги де Рубо и сам надену веревку на шею у ближайшего дерева, потом – что угодно, но я должен вывести всех, кого смогу.
Засада возле ворот – вполне ожидаемое дело, это последний бой, тут – только пройти через марсельскую армию, прорваться, любой ценой, потому что выход уже – вот он, близко…
А выхода… нет. Там – нет. Там свалка. Там ни черта не разберешь… Кавалерия. Чья? Не наша же? Не противник, клубок, масса. Значит… выносить. Выбивать пробку. Все равно, кто. Все равно, почему. Если ловушка все же была не вполне ловушка и это какие-то марсельцы – Бог им судья, дуракам. Если свои – был же у них приказ… ну да, ну был, у тебя тоже был… – найду того, кто нарушил, и зарублю здесь же. Доберусь, достану.
Но той пробки – почти столько же, сколько нас. Вместе. В темноте не разглядишь, чьи – мало света, недостаточно, а после клятых фейерверков я в потемках вижу не лучше остальных. Кавалерия. Много. Слишком много, откуда ей здесь столько взяться?.. Прямо перед нами – пехота с алебардами, марсельцы… марсельцы уже по бокам и сзади, а вперед не прорваться, в этом месиве вязнет все… и это месиво – треть моего же полка… и я убью этого сопляка, я его порублю как… только бы мне до него добраться!..
Вперед – всем, чем есть, вперед. У тех, кто в первых рядах, шансов нет. Но это не важно, теперь не важно, если остальные пройдут, если хоть кто-нибудь пройдет… И протрубить общее отступление – вдруг наши в воротах все же поймут и хотя бы попробуют оторваться от противника… сигнал!
Наверное, кто-нибудь прошел бы. Наверное, кто-то даже прошел.
Господин полковник Габриэль граф де Рэ этого не увидел, как и не понял, чем был тяжелый предмет, ударивший его ровно по затылку.
Потом он очень удивится, что не оказался под копытами Шерла. Удивится… и будет весьма, весьма раздосадован.
Высокий человек протягивает ладонь к небу, ловя плотный летний свет. Вчера небо было затянуто серым и накрапывал мелкий и не по-летнему холодный дождь. А сегодня солнечно. Он смотрит на свет на ладони и начинает говорить. Громко и отчетливо, но без напряжения. И не переходя на крик. Пока.
– Часто, когда день ясен и над нами ярко светит солнце, возникает в небе тяжкая черная туча, которая затемняет лицо небес, и тенью своей отрезает путь солнечному свету, и плодит ужасные бури, и порождает великие молнии и ужасные громы, так что слабые души и нетвердые сердца впадают в страх и отчаяние, и не могут утешиться.
Тако же и церковь Христова. Свет веры, что исходит от солнца нашего, всемогущего Господа, всегда сияет ясно, но во многие времена вставали между им и нами черные тучи ереси – и поднимались такие бури, и громы и молнии были столь ужасны, что многие слабые души устрашились, и впали в соблазн, и потеряли жизнь вечную…
На городской площади пусто. До войны здесь было не протолкнуться даже в будни. Но прилавков здесь нет уже больше месяца, со дня изгнания вильгельмиан. Разносчики тоже не бродят – некому продавать ни лед, ни остуженную воду. Почти некому, а те, кому нужен их товар, ничего не смогут купить.
Арнальд почти не смотрит на епископа. Он смотрит ему за спину. Пять крестов, пять человек. Двое, кажется, умерли еще утром. Или просто потеряли сознание, не шевелятся, не сгоняют с лица мух и слепней. А трое живы. Двое суток.
Позавчера днем, после ночной попытки штурма, после объявления о казни пленных, зрителей хватало, и здесь, и под крепостной стеной, на которой выставили еще два десятка. Здесь – больше. Многие хотели посмотреть, как будет умирать северянин. Что ж, посмотрели. И послушали. Позавчера, вчера… а сегодня он уже молчит.
Зато теперь говорит епископ.
Сейчас перед епископом – от силы сотня слушателей, пожалуй, поменьше даже. Позавчера, когда казнимых только привязывали к крестам, зевак было впятеро больше. Тогда епископ тоже проповедовал. Недолго. Почти голый человек, распятый на среднем кресте, затеял с ним богословский спор… и, наверное, победил бы, да только епископ удалился, плюнув в сторону презренного еретика. Лучшего аргумента у него не нашлось.
Арнальд жалеет, что позавчера отец устроил скандал в магистрате. Батюшка сказал, что не позволит своим людям участвовать в богохульном непотребстве, и запрещает им вставать в охранение на площади или на стене. Жаль. Младшего сына командира городской стражи знал весь полк. И он знал весь полк. Можно было бы ночью подняться на стену. Или подойти к этим вплотную.
– Мы бессильны против молний и грома небесного, – возвышает голос человек в белом и золотом, – как и должно быть, ибо это орудия отца нашего, воле которого не должно противиться. Но ересь, хоть и является детищем отца лжи, состоит из того, что доступно нашей воле – из заблуждений и людей. Заблуждения следует опровергать словом и запрещать силой закона… но что делать с людьми? Так спрашивают слабые души, согрешая в сердце своем, делая вид, что неизвестна им воля Божья. Ибо разве не сказано в «Песни песней» «Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете»? Что же сделает виноградарь с лисой, когда поймает ее? Неужто выпустит обратно в поле? Или все же повесит на ограде своей, на страх прочим разбойникам?
Если земледельцу дозволено защищать свои лозы – то разве не с вдесятеро большим усердием следует оборонять вертоград Божий? И если за изготовление фальшивой монеты карает власть кипящим маслом и расплавленным оловом – то не во сто ли крат против того следует воздавать тем, кто покусился подделать Слово Господне – хлеб наш в жизни и вечности?
Отца не арестовали только потому, что половиной ночной победы город был обязан ему. Это старший Делабарта придумал, как и где расставить ловушки, и, главное, это он заставил алхимиков, красильщиков и постановщиков мистерий работать вместе, изготовляя и изобретая на ходу фейерверки, шумовые и световые заряды для пушек, прочие неприятные для кавалерии сюрпризы.
Отца не арестовали, его полк не встал в караул… Отец всегда был таким, угрюмо думает Арнальд Делабарта, бывший капитан армии Марселя. Из армии Арнальда уволили в день возвращения. Не за то, что побывал в плену. За то, что глупо потерял шестерых. Арнальд не спорил: виноват. Виноват по уши. Только неправильно, что ему больше нечего делать в армии. Командовать – не надо, так сказал отец, уточнив, насколько плохой из младшего сына вышел командир. Но… есть и другие дела, а драться он может, уже может: лубок сняли четыре дня назад. Рука еще болела, ослабла за время ношения повязок, но шпагу он держать мог. Если потерпеть.
Человек, который сломал ему руку, висел на среднем кресте. В сознании.
Человек, который провожал его из ставки, висел рядом, справа. Арнальд надеялся, что он все-таки уже умер.
– Те, кто не желает быть сыновьями Господа Нашего – рабы Диавола. И будь они лисами в винограднике нашем или львами, рыкающими за оградой, но не убоимся мы зла и воздвигнемся против них мощью Господней, и сразим их – и откроем их сущность всему свету. Рабы они, лукавые и нерадивые – и каждого из них ждет смерть рабская, а за ней смерть вторая.
…смерть рабская…
Слова вырывают из молитвы, из сосредоточения и забытья – такие они смешные, глупые и нелепые. Как тот, кто их произносит. Смешной, глупый, нелепый человечек, достойный жалости. Даже он. Особенно он. Жаль только, что потревожил, разбил светлый прозрачный покой, уже окруживший Габриэля, и вернул на площадь, к мухам, которых не сгонишь с лица. Самое омерзительное – мухи и слепни. Гадкие грязные твари, а руки привязаны к перекладинам, и не смахнешь же.
Да и нет давно тех рук. Сначала была боль, потом онемение, теперь уже ничего. Плечи, вывернутые под собственным весом, тоже не чувствуются. С ночи. Осталось, кажется, только пересохшее сорванное горло, да лицо, опухшее под солнцем так, что кажется – прилепили кусок мяса. И под ним зудит, ползает, жалит… мухи. И глупости проповедующего.
Очнулся. Всплыл.
Значит, еще рано. Значит, еще мало.
Что ж, Господу виднее.
Бедный человек там внизу забыл, совсем забыл, кто еще умер этой вот, рабской, правильно, смертью. Увлекся. Это была бы притча под стать прочим. Хорошо, что его почти никто не слушает. Плохо, что это вообще происходит. Для города плохо. Для самого Габриэля… очень стыдно понимать, что ты дошел до черты, с которой помочь тебе можно только так. Только так, никак иначе. Ни на что не годишься. Не сможешь встать. Савл смог, а ты не сможешь. И сейчас знаешь точно – правда, все правда, не смог бы. Даже если бы остался жив. Даже если бы остался жив, зная, что ты… небезразличен. Что на тебя смотрят. Не смог бы. Не по силам.
Был грешен – и думал, что знает, насколько грешен. Что будет время остановиться и покаяться, и больше уж не грешить, потому что грешить и каяться – мерзко. Гордыня или тщеславие? То и другое, пожалуй. Ими грешен больше всех, а остальных, больших и малых, не перечесть. Нарушил все заповеди, преступил все обеты. Погубил свою душу, был уверен, что погубил – а в другие дни был уверен, что не хуже прочих, лучше многих, пожалуй.
Только здесь, на этой площади, понял, кем стал. Куда провалился. Даже не сразу и осознал, что ему протянули руку. Потому что – с ним – иначе не мог и Господь.
И тогда, вечность назад, в первый день, повторял в детстве еще зазубренные – и разве что на десятую часть понятые – слова, просто чтобы испортить этому дураку праздник… отыграть хоть что-нибудь. И еще чтобы объяснить горожанам, во что они ввязались. А потом смысл собственных слов нашел его и обрушился сверху, и унес. И за одно это, за понимание и за то, что он уже не сможет от него отступить, не сможет вернуться обратно – просто умрет раньше, – Габриэль был благодарен как ни за что на свете… даже если ничего не получится, даже если он сам все погубит. Все равно.
Де Рэ в очередной раз резко зажмурился, потом распахнул веки, сгоняя с глаз мошкару. Повернул голову в сторону… почти повернул, лицо и шея отекли и едва двигались. Покосился на правый крест. Пригляделся, хотя опухшие от укусов и собственного пота веки толком не повиновались, а солнце еще поутру обожгло глаза. Для мальчика, кажется, все уже закончилось… не пойму, за что, почему его – так, рядом со мной, но спорить с Тобой больше не по мне. Слишком часто ошибался. Тебе виднее. Меня Ты просто спасаешь из той ямы, в которую я себя бросил, а его… может быть, это и не Твоя воля, а человеческая злоба и стечение обстоятельств. Но Ты же обратишь их к добру, правда? Тебе ведь пригодится верный адьютант?
Пленных делили на части дважды. Первую дележку Габриэль пропустил, был без сознания, но когда из кучи пленных выбирали офицеров, за него все сказали мундир и знаки различия полковника арелатской армии. Во второй раз выбирали уже из офицеров.
Руки связаны за спиной, накрепко, да и желания бежать нет. Некуда, незачем. Что дальше будет – неведомо, но и неважно: слишком голова болит. Оказывается, раньше-то не болела. Так, дергало в виске, чаще со злости. Теперь – затылком на стену не обопрешься: кажется, с черепа содрали кожу. И мутит. Жаль, что был в каске, уже бы все кончилось.
Сел – только чтоб не радовать тюремную стражу видом валяющегося пленника. Хотя когда лежал, мутило сильнее: словно на карусели, и слезть никак не можешь.
Марсельская тюрьма была небольшой. Новое, от силы лет десять, здание из яркого кирпича. Внутри на удивление чисто: пол выметен, стеклышки в оконном переплете промыты, так что света в избытке – глаза режет. Широкие коридоры, камеры отгорожены солидными коваными решетками: и видно все, и поди такую сверни. Похоже на улей. Вряд ли тут все так устроено, но Габриэль очнулся именно в одной из таких сот, а других красот увидеть не успел. Не удивило, что не спрашивали имени: наверняка осведомлены, кого поймали. Удивило, что не допрашивали – ни его, ни остальных шестерых, засунутых в эту камеру. Чертова адъютанта здесь не было, и полковник огорчился: с ночи осталась одна мечта, дотянуться и убить.
Епископа де Рэ раньше не видел. Когда за решеткой зашелестело, загудели голоса, прозвучало «Здесь, Ваше Преосвященство!» – глянул сквозь застилающую взгляд цветную головную боль, без интереса. Высокий, со странной осанкой – словно вздернутый на веревке, прикрепленной к затылку. Тонкое лицо, не красивое, но породистое. Нервное, злое. Ничего особенного. Католик породы «дрянь». В руках – короткий хлыст. Верхом приехал…
– Этот, – сказал епископ Марселя, указуя на сидящего у стены де Рэ, потом повел хлыстом: – Эти двое и этот…
Габриэль не мог осмотреться, пока их не вывели на площадь: каждого из пятерых окружали стражники, плотно, не давая поднять голову. Потом они чуть отступили, и де Рэ увидел, и глазам своим не поверил: посреди городской площади, на обтянутом тканью помосте, стояли… пять косых крестов. Свежевыструганных, новеньких, истекающих под солнцем смолой.
Он засмеялся, громко, жалея только, что руки связаны за спиной, и не получается утереть с глаз проступившие слезы.
– Право, лучше бы вы сдали мне город!
Один из спутников епископа, толстяк с бело-золотой лентой на плече, ударил его в лицо. Такой нелепый удар Габриэль не пропустил бы, чувствуй себя и втрое хуже – он чуть сдвинулся в сторону, кулак проскользнул по скуле. Де Рэ молча сплюнул. От брезгливости: скользнувшие по щеке костяшки пальцев были липкими.
– Бить связанных и убивать безоружных… в этом вы мастера! – Звонкий голос, знакомый, ненавистный… так и есть. Адъютант. Нашелся. Но он-то здесь к чему?
– Не могу вам не сообщить, – со злорадным удовольствием выговорил, обращаясь только к епископу, Габриэль, – что этот юноша – католик.
– Это правда? – Глаза у епископа были бледно-голубые, а взгляд – кусачий.
– Мы с вами разной веры! – еще громче заявил неуемный Гуго. Будто не видел ни крестов, ни похотливого нетерпения в глазах служителя Ромской Блудницы. Будто думает, что это все – пасхальный миракль.
Габриэль выбранился про себя. Еще и умирать в компании этого… этого?.. Господи, вот так-то за что?!
– Разной – так разной… – пожал плечами епископ. – Приступайте.
Я ведь на верности его тогда и поймал. На верности и на желании помочь мне и тем совершенно чужим людям, которых должны были убить ни за что… Притворился. Разыграл горе. Не было у меня никакого горя, только злость, что пропадает такой замечательный шанс, да уязвленное тщеславие, что я, я, я, не могу защитить единоверцев. Я поймал его. Мальчик все сказал сам, он убедил себя, что это его замысел – и после этого уже не мог отступить. А ведь он, кажется, так и не поверил мне вчера, Господи. Так и считал, что это он во всем виноват…
Это было удовольствие – соблазнять, обольщать, заставлять творить из себя кумира. И не только с этим мальчиком – слишком много таких было, слишком часто. И слишком редко мне нужна была плоть, куда чаще – душа. Любовь, доверие, восхищение. Делаешь жест – тебе сочувствуют, делаешь другой – восторгаются, возводишь глаза к небу в деланном горе, и тебе сострадают… сколько в этом было наслаждения, опьянения, жизни!..
